Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

5

Утром 14 июля Воронихин собирался в библиотеку – он читал по-французски перевод с латыни сочинения древнеримского зодчего Витрувия «Десять книг об архитектуре» и подробно конспектировал. Но Андрей не успел умыться, как к нему в комнату залетел Попо – раскрасневшийся, волосы взъерошены, голубые глаза горят, воротник нараспашку – и с порога обрушился на троюродного братца:

– Ты вот здесь сидишь, а мы к Арсеналу!

– К Арсеналу? Зачем?

– Чтоб вооружаться.

– Вот с ума сошли. Для чего вам вооружаться?

– Чтоб идти на Версаль.

– Господи Иисусе!

– Будем принуждать короля объявить Учредительное собрание легитимным органом. Это революция, понимаешь?

Бывший крепостной только завздыхал.

– Понимаю, что революция. У французов. Мы-то здесь при чем?

– Я желаю помочь мсье Шарлю.

– Да? А что произойдет, если вас схватят гвардейцы короля? «Русский дворянин борется против законной власти с оружием в руках»! Ужас! Обвинят Россию в сопричастности к беспорядкам. Настоящий международный скандал.

У Попо на лице появилась гримаска презрения.

– Значит, не пойдешь? Хочешь отсидеться?

– Не пойду, конечно. Я сюда приехал не бунтовать, а учиться умным вещам. Мне до политической жизни Франции дела нет.

– Ну и трус.

– Называй как угодно.

– Дал тебе отец вольную, а как был ты в душе холоп, так им и остался.

Побледнев, Андрей посмотрел на барона с ненавистью.

– Убирайтесь, ваша светлость. Или я за себя не ручаюсь. – Руки сунул в карманы панталон и демонстративно отвернулся к окну.

– Да пошел ты! – выругался Строганов-младший. – Без тебя обойдемся. – И, уйдя, хлопнул дверью.

А художник пробормотал:

– Бешеный щенок. – Стиснул зубы. – Бедный Александр Сергеевич. Каково ему будет, коль узнает?

Между тем юный Строганов, Ромм и де Мишель на коляске дядюшки Жюля поскакали к центру города. Поначалу хотели двинуться к Арсеналу, но, столкнувшись с толпой, направлявшейся в Дому инвалидов, спешились и отправились вместе с народом. Оказалось, что в Арсенале люди захватили только ружья, порох и пули, а нужны были пушки с ядрами. И как раз в Доме инвалидов содержался небольшой музей артиллерии – хоть и экспонаты, но действующие.

– А охрана большая?

– Да какая охрана! Все давно разбежались или перешли на нашу сторону.

– Инвалиды отбиваться не станут?

– Делать им больше нечего, жалким старикам.

И действительно: всей толпой навалились на ворота, начали раскачивать, те слетели с петель. Пушки располагались во внутреннем дворике – нападавшие побежали к ним по двум галереям.

– Пушек только двенадцать.

– Больше и не надо.

– Ядер мало.

– Ничего, сколько есть.

Покатили орудия на лафетах к выходу. А из окон на них глазели перепуганные ветераны, плохо понимая, что происходит.

Поначалу мятежники главной целью своей посчитали Версаль, а Бастилия была только промежуточным пунктом– как один из источников новых вооружений. Но когда со стен крепости-тюрьмы раздались выстрелы (гарнизон явно собирался сопротивляться), ярость толпы обрушилась именно на Бастилию. Ведь она недаром считалась символом французской монархии, символом произвола власти – по велению короля, без суда и следствия, в крепость бросали каждого ему не угодного. Вся ее архитектура – толстые высокие стены с бойницами, неприступные башни по периметру, отдаленно напоминавшие шахматные ладьи, – навевали мысли о незыблемости старых порядков. Взять Бастилию значило потрясти основы. Взять Бастилию значило поверить в силу революции. Без Бастилии король превращался в глазах народа в рядового гражданина, Луи Капета. С королем шутки плохи, он сакрален, богоизбран, а с Луи Капетом можно поступать как угодно, даже обезглавить. Взять Бастилию значило преступить ту черту, за которой уже все дозволено.

Толпы горожан (многие с ружьями, большинство же только с топорами, молотами, пиками) окружили тюрьму со всех сторон, призывая солдат сдаваться. Выстрелы со стен прекратились, но подъемный мост вроде не хотел опускаться. Было впечатление, что внутри цитадели шла какая-то странная борьба. Неожиданно из одной из бойниц выбросили белый флаг поражения. Осаждавшие взревели от радости, но буквально в следующее мгновение белое полотнище полетело вниз, вслед за ним – солдат, очевидно, выброшенный офицерами за предательство.

– Что вы ждете? Что вы медлите?

– Орудия к бою!

Стали разворачивать пушки, взятые в Доме инвалидов, жерлами к крепости. У одной из них были как раз наши персонажи: воодушевленный Попо подавал порох, помогал заряжать ядра, де Мишель, когда-то служивший в артиллерии (по стопам своего дядюшки), занимался наводкой, а мсье Шарль с развевающимися на ветру волосами вокруг лысины и горящими глазами за стеклами очков, высоко подняв палку с зажженными фитилем, олицетворял собой демона революции; больше не казался кабинетным ученым, от которого пахнет библиотечной пылью, это был борец за свободу, равенство и братство, вроде говорил своим видом: да, я маленький человек из провинции, ничего не значивший раньше, но терпеть произвол больше не намерен, я хочу освободить Францию от несправедливостей и пойду для этого до конца!

Прозвучала команда:

– Пли!

Ромм поднес фитиль к запальному отверстию. Грянул выстрел, оглушивший всех, стоявших поблизости. А ядро с шипением понеслось по воздуху и ударило чуть ниже бойницы, из которой выбросили солдата с белым флагом; брызнули осколки кирпичей.

– Пли!

Остальные пушки стреляли тоже. Нападавшие были в пороховом дыму, евшем глаза.

– Что там, что там?

– Кажется, опускается подъемный мост.

– Быть того не может.

– Да смотрите сами!

Совершенно верно: из открывшихся ворот показались солдаты с поднятыми руками и белым флагом. Вслед им раздались ружейные выстрелы со стен, но никто не пострадал; сдавшихся встречали как братьев, обнимали, приветствовали, а по тем, кто засел в Бастилии, дали залп из пушек. Это был сигнал к штурму – толпы по опущенному мосту стали прорываться внутрь крепости. Попадавшихся им на пути офицеров и солдат, не сложивших оружие, избивали и резали. У тюремщиков отнимали ключи, открывали камеры с узниками.

– Здесь, здесь еще кто-то! – выкрикнул Попо.

Кованая дверь со ржавым скрипом открылась. В нос ударил смрад, запах нечистот и гнили. В блеске факелов Строганов увидел бледного старика с длинной бородой и отросшими до середины спины волосами. Он смотрел на вошедших в ужасе, пальцы его с давно не стрижеными ногтями сильно дрожали.

– Кто вы, мсье? – обратился к нему русский барон.

– А вы кто? – дребезжащим голосом спросил тот.

– Мы – восставшие, захватили Бастилию. Вы свободны, сударь.

Пожилой мужчина молчал.

– Это правда? Вы не шутите надо мною?

– Абсолютная правда. Революция в Париже. Власть Версаля кончилась.

По щекам заключенного покатились слезы.

– Да неужто оно свершилось? Я дожил, я дожил!

Взяв его под руки, вывели на свет.

– Кто вы, сударь? – повторил свой вопрос Попо.

– Да уже почти что не помню… Но когда-то был граф. Граф де Лорж…

– Сколько лет вы сидели в темнице?

– А какое нынче число?

– Тысяча семьсот восемьдесят девятого года четырнадцатое июля.

Бывший узник наморщил лоб и пошевелил дряблыми губами, вычисляя про себя. А потом ответил:

– Сорок лет, три месяца и один день.

– Господи, помилуй!

Штурм и падение Бастилии были только искрой – сразу полыхнуло по всей стране. Толпы народа захватывали ратуши, избивали и убивали дворян, жгли усадьбы, устанавливали новую власть – муниципалитеты, выбирали мэров. Всюду формировалась Национальная гвардия, во главе которой встал Лафайет. Перепуганный король наконец-то признал Учредительное собрание, но, увы, было слишком поздно: инициатива оказалась в руках нападавших.

6

Посещая разные революционные сборища, младший Строганов обратил внимание на мелькавшую там постоянно девушку с костюме-амазонке. Ей на вид было около тридцати. С черными вьющимися волосами до плеч, черными бровями и орлиным носом, дерзким взглядом голубых глаз, молодая француженка притягивала взгляды мужчин. Часто надевала мужскую широкополую шляпу с синей лентой, а на пояс вешала саблю, затыкая за него два пистолета. Этакая муза революции. Новоявленная Жанна Д’Арк.

– Кто она? – обратился Попо однажды к Ромму. – Вы ее знаете?

– Да, конечно, – отозвался учитель. – Это Терри, полностью – Теруаж. Псевдоним, кстати, как и Поль Очер. Настоящее имя мало кому известно. Впрочем, вряд ли так уж важно. Главное, она преданный товарищ и идейно стойкий боец.

– Познакомите?

– Отчего не познакомить? С удовольствием. Только не надейтесь, мон шер, на взаимность. Терри отдалась революции, но не отдается мужчинам.

– Я и не надеюсь пока.

Ромм представил друг другу молодых людей. Девушка взглянула на Попо холодно, точно обдала водой из колодца: он молокосос, младше на много лет, не герой ее романа. Ей же втайне нравился Марат – Жан-Поль Марат, издававший в Париже газету «Друг народа», и его самого поэтому называли Другом народа. Но Марат любил какую-то англичанку, та ответила отказом, и ему остальные женщины были не интересны. А на нервной почве у него разыгрался какой-то кожный недуг, типа псориаза, и Жан-Поль постоянно принимал ванны из отваров лечебных трав, чтоб уменьшить зуд всего тела.

Словом, как предсказывал Ромм, первое знакомство Терри и Попо не имело никаких продолжений. Но в начале 1790 года мсье Шарль организовал в доме, где жила Теруаж, Клуб друзей закона (Ami de la loi), цель которого была борьба за утверждение королем принятых Учредительным собранием «Декларации прав человека и гражданина» и других декретов, прежде всего – о свободе слова (liberté de la presse). В Клуб вступил и Строганов. Терри была назначена секретарем и хранительницей архива документов, а Попо сделался библиотекарем Клуба. Поначалу он стеснялся с ней заговаривать на какие-то второстепенные темы, обращался только по делу. Но однажды молодой человек засиделся у нее допоздна, за полночь, разгребая очередные бумаги, а когда спохватился, девушка сказала:

– Ну и как ты пешком пойдешь в такую-то даль? Да еще один? Нынче на парижских улицах неспокойно.

– Ты мне одолжишь пистолет, – улыбнулся юноша.

– Выстрелить не успеешь, как тебя окружат и дадут по голове сзади. Нет, не фантазируй. Постелю тебе в гостевой комнате.

– Я могу и здесь, на диванчике.

– Ах, к чему такой аскетизм? Ляжешь в постель нормально.

А потом, постелив, пожелала спокойной ночи и, не глядя в глаза, ушла. Он задул свечу и разделся неторопливо. Близость Терри будоражила его ум и тело, но барон понимал, что малейшие поползновения будут с гневом пресечены с ее стороны. Лег, накрылся простыней. Смежил веки.

Вдруг услышал под дверью какой-то шорох. Даже сел на кровати от удивления. Что это такое? Может быть, грабители? В темноте нащупал рукой деревянную табуретку – неплохое орудие, чтобы отбиваться.

Дверь открылась, и в лиловом свете, шедшем от неплотно прикрытых штор, разглядел некую фигуру в белом. Вроде не грабитель. Может, привидение?

– Поль, ты спишь? – прозвучало вполголоса.

– Терри, ты? Что случилось?

Теруаж, облаченная в ночную рубашку, подошла беззвучно. Провела ладонью по его щеке. Прошептала ласково:

– Тише, мальчик, тише. Всё в порядке. – И прильнула жаркими губами к его губам.

Так Попо сделался мужчиной.

7

Между тем Симолин продолжал слать императрице бесконечные донесения: Учредительное собрание отменило сословные привилегии, титулы и гербы дворянства, разрешило свободную торговлю, ликвидировало церковную десятину; но король отказался утверждать эти документы; подчиняясь возмущению депутатов, Лафайет двинул Национальную гвардию на Версаль; испугавшись, Людовик XVI убежал в Париж и закрылся во дворце Тюильри; королевская власть во Франции фактически пала. Сообщал посланник и о поведении Строганова: тот участвует в смуте со своими наставниками и якшается с заводилами беспорядков – Робеспьером, Дантоном, Сен-Жюстом, а недавно вступил в якобинский клуб[74]74
  Якобинский клуб (или «Общество друзей Конституции») заседал в помещении бывшего доминиканского монастыря на улице Сен-Жак, то есть Святого Якоба; лидеры его отличались крайним радикализмом.


[Закрыть]. Словом, надо срочно спасать молодого ветреника, напирал Симолин в письме, и барон Александр Сергеевич должен употребить все свои финансовые и организационные возможности, чтобы вытащить Павла из революционного логова.

Эта последняя депеша в самом деле взволновала Екатерину II, и царица показала ее Строганову-старшему. А когда тот прочел, заявила твердо:

– Вот что, мой дружочек, время шуток прошло. Видит Бог, я смотрела долго сквозь пальцы на французские проказы вашего сыночка. Но терпение мое лопнуло. И теперь не прошу, но велю вам: не позднее зимы нынешнего года шалопай должен быть в России. А иначе и он, и вы, оба дождетесь моей немилости.

Поклонившись, барон ответил:

– Дважды повторять мне не нужно. Воля ваша – закон. Я сегодня же снаряжу моего человека в Париж за Павлом.

– Сделайте одолжение, Александр Сергеевич. Очень меня обяжете, – поддержала его готовность императрица, коротко кивнув.

Этим человеком оказался другой племянник Строганова-отца – Николай Новосильцев. Матушка его, родная сестрица Александра Сергеевича – Мария Сергеевна – замужем была за бароном Новосильцевым, но, по слухам, флиртовала с бывшим императором Петром Ш. Так или не так, но родившийся мальчик оказался не от супруга, а от любовника. Новосильцев безропотно записал ребенка на свою фамилию (лишнее доказательство, что его жена понесла дитя не от простого смертного), но просил, чтобы маленький Коля рос не в их семье и законные дети барона с ним не общались. Что ж, пришлось подчиниться. И ребенка взял к себе дядя – наш добрейший Александр Сергеевич – и воспитывал до восьми годков. А затем отдал на обучение в Пажеский корпус. Ныне племянник получил звание полковника. И недавно, с легкой руки дядюшки, приобщился к масонской ложе.

Николай был старше Попо на десять лет. Мрачноватый, немногословный, он смотрел на мир из-под темных густых бровей и, когда улыбался, чуть кривил рот. Иногда шутил, но довольно грубо. И грассировал, скорее, на немецкий манер, чем на французский.

– Не волнуйтесь, дядя, – успокоил барона Строганова его порученец. – От меня Попо не скроется. Я человек военный. У меня не забалуешь.

– Это хорошо, – согласился взволнованный родитель юного якобинца, – но, пожалуйста, не дави на него больше меры. Чтобы мальчик из чувства противуречия не наделал еще бульших глупостей.

– Уж конечно, буду исходить из конкретных обстоятельств. Стратегическая задача: увезти сорванца в Россию. А уж тактику выберу на месте.

– Дай тебе Бог, голубчик! – И барон поцеловал Николая в лоб. – Справишься с возложенной миссией – благодарность моя будет безгранична. И, надеюсь, что не токмо моя: выставим тебя в добром свете пред его высочеством и ея величеством. Дорогого стоит!

– Понимаю, дядя, а как же!

В самом деле – ведь великий князь Павел Петрович был фактически братом Новосельцева, по отцу. Память о покойном императоре, убиенном ради воцарения матери, цесаревич хранил свято. И поэтому привечал Николая, ставшего соратником по масонской ложе. А Екатерина хоть и не любила бывшего мужа, к Новосильцеву относилась неплохо – пусть с дурной кровью, но предан, да к тому ж не дурак и не солдафон, как папочка; ум и преданность государыня ценила в людях превыше всего.

Новосильцев появился в Париже под конец августа 1790 года. И застал разгар дискуссий по поводу короля: часть якобинцев во главе с Дантоном выступали за низложение Людовика XVI с целью превращения Франции в республику; остальные придерживались позиций конституционной монархии. Эти разногласия проявились и среди обитателей дома дядюшки де Мишеля: сам де Мишель и Попо полагали, что необходимо брать пример с государственного строя Англии, а зато Ромм доходил до того, что его величество надо не просто свергнуть, но судить как предателя интересов Родины. Воронихин в полемике не участвовал.

Мрачный Новосильцев обнял двоюродного брата и сказал попросту:

– Собирайся, Попо. Надо ехать. Вот письмо к тебе Александра Сергеевича. Из него ты узнаешь все мотивы и причины моего сегодняшнего визита. Кто стоит за ним. И резоны, по которым у тебя, братишечка, нету выбора.

Молодой человек отозвался зло:

– Выбор есть всегда. Что бы ни было, я не тронусь с места.

– Почитай, почитай, пожалуй. А затем обсудим.

Разорвав конверт, тот извлек исписанные листки. Пробежав их глазами, отшвырнул в сторону.

– Ну и что, я не понимаю? Отчего она хочет моего возвращения?

– Оттого, Попо. Оттого что российскому подданному не пристало участвовать в низвержении французского самодержца. Это первое. Матушка-царица не потерпит крамольных мыслей в голове своего народа. Это второе. Вспомни участь бунтовщика Пугачева. Словом, угомонись, покуда не поздно.

– Ты приехал меня запугивать? Я не из пугливых. Я с моими друзьями брал Бастилию. И уехать нынче – означает оказаться предателем всех моих товарищей.

Николай криво улыбнулся:

– А остаться – означает предать твоего отца. Кто тебе дороже? Он пообещал государыне. Подвести его не имеешь права.

Юноша вскочил и, схватив брата за запястья, сильно сжал:

– Говорить подобное, Николя, это подло. Давишь на мое благородство и сыновний долг. Но друзья для меня – тоже не пустой звук. Выглядеть в их глазах жалким дезертиром не хочу и не буду.

Но полковник тоже оказался не промах: так тряхнул руками, что заставил кузена машинально разжать ладони, а затем, поднявшись, оттолкнул его от себя, и Попо, отлетев, приземлился в кресло напротив.

– Вот что, вьюнош, – ледяным тоном произнес Новосильцев. – Ты мне зубы не заговаривай красными словесами – «дезертир», «предатель». Я человек военный. И меня не собьешь с пути истинного. У меня Отчизна одна – Россия. О ея интересах неустанно пекусь. Аз есмь русский офицер. Православный христианин. Это главное. Что тут затевают твои друзья ситные – французики, католики, – мне, по большому счету, безразлично. Это их Родина и их дело. Покидая Францию по призыву императрицы, ты не трус и не предатель, а русский патриот. Оставаясь тут, нарушая сыновний долг и верноподданность государыне, ты как раз и становишься трусом и предателем. Выбирай.

Было видно, что в душе молодого человека страшные сомнения посеяны этой речью, он обезоружен и обескуражен, не находит ответных слов и не знает, как себя вести. Наконец пролепетал жалостливо:

– Николя, пойми… Я люблю одну женщину… и она меня тож… не могу уехать, бросить, навсегда проститься… Выше сил моих!..

Рассмеявшись, Николай жестко произнес:

– Ах ты, Господи, баба у него! «Лямур», понимаешь, «выше сил его»! Тьфу, мон шер, пакость-то какая, право слово. Ненавижу баб. Все они себе на уме. Вить веревки из нас хотят. Никогда ни одна баба – слышишь? – как бы ни был я к ней привязан, не заставит меня изменить моим идеалам. Да, бывает больно. Сердце рвет на части. Но у нас, у русских, лишь одна возлюбленная – Россия. И одна Мать – императрица. Токмо их нельзя бросить и уехать, навсегда забыть. Остальное – переживаемо. Перемелется – мука будет. Ты мне еще спасибо скажешь.

Павел Строганов, он же Поль Очер, совершенно прокис, сидя в кресле. Проведя по лицу ладонью, тихо выдохнул:

– Сделай милость, дай в себя прийти… Я теперь не готов… Пощади, Николенька… Завтра, завтра все тебе скажу, что считаю нужным…

Новосильцев кивнул:

– Хорошо, согласен. Завтра так завтра. Сутки ничего не решают.

Разумеется, не остался в стороне от этого поединка и мсье Шарль. Начал говорить, что нагрянувший к ним полковник – демагог и есть, тупорылый служака, монархист и цербер старых порядков. А прогресс не имеет национальности: Франция, подняв голову, борется за счастье всех народов, в том числе и России. То есть он с Попо – на передовой борьбы за свободу, равенство и братство всего человечества. И сбегать с передовой – не пристало, подло.

Но на сторону Николая неожиданно встал Воронихин. Он, доселе сохранявший нейтралитет, вдруг пошел в атаку на Строганова-младшего:

– Ты, Попо, заигрался, правда. Твой отец, а мой благодетель Александр Сергеевич деньги нам дает, чтобы мы учились в Европе, впитывали добрые знания, а не заговорщицкие идейки, как свергать законную власть. Нам негоже поступать супротив его ожиданиям.

– Разве наша борьба за справедливость – не веленье Божье? – возражал молодой барон. – Встать в ряды воинов света против воинов тьмы – Божий промысел.

– Кто тебе сказал, что мятежники вроде твоего Робеспьера – воины света? Да они безбожники, покусившиеся на святое. Разрушители векового разума. Это воины сатаны – ах, прости, Господи! И не Бог, но дьявол ими водит. Им гореть в геенне огненной, помяни мое слово. А ея величество, Александр Сергеевич и кузен ваш прибывший – это перст судьбы и рука помощи, протянутая тебе. Бог дает тебе шанс спастись. Поступай же на холодную голову.

А пока Попо колебался в своем выборе, Новосильцев предпринял тактически верный ход – надавил на меркантильные чувства Ромма. Встретившись с гувернером тет-а-тет, заявил ему в лоб: Строганов-старший прекращает выплату воспитателю его жалованья, коли тот пренебрегает своими обязанностями. В самом деле: в договоре речь шла о науках, а не о политике. Хочешь заниматься политикой – будь любезен отказаться от денег из России. Финансировать французскую революцию Александр Сергеевич не намерен.

Собственно, это и решило исход дела. Ромм, боясь утратить свой единственный источник существования, подчинился скрепя сердце. Он сказал Попо, глядя в сторону:

– Мон шер ами, обстоятельства вынуждают нас покинуть Париж.

– О, мсье Шарль! – в ужасе воскликнул воспитанник. – Вы сдаетесь без боя?

– Ну, уж нет! – И глаза француза вновь воспламенились. – Я всего лишь отступаю на время. Мы договорились с мсье Новосильцевым, что продолжу наши с вами штудии до конца года – то есть до окончания срока моего договора с мсье Строгановым. Мы поедем теперь в Овернь, снимем домик в деревне, вдалеке от полемик и битв, и закончим курс нашего учения. В декабре вы отправитесь в Санкт-Петербург, я ж нырну опять в гущу революции.

– Вы меня убиваете своими словами, – горестно вздохнул молодой барон. – Как же я смогу без Парижа, без вас и без Теруаж? Точно по живому разрезали…

Гувернер ласково похлопал его по руке:

– Ничего, мужайтесь, мой юный единомышленник. Стало быть, у вас такая планида: напитавшись идеями нашей борьбы, привезти их в Россию и продолжить схватку за справедливость у себя на Родине.

Помолчав, Попо согласился:

– Да, возможно, что вы и правы. Революции должны вспыхнуть по всей Европе. Дело наше будет продолжено.

– Вот и превосходно.