Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

– Бог ты мой! Я не ведал… Нынче же разрешу бедняге поселиться там, где он вздумает.

Как ни хорошо жилось нашему герою на Волге, все-таки душа его рвалась в родовое имение. Именно сюда, где он жил в детстве, а потом в 1773 году, убежав на несколько месяцев от жены из Петербурга, и переселилось семейство. Здесь и встретили Апраксины новый XIX век.

Дочки хорошо вышли замуж, старший сын, Федор, потрудившись на ниве внешних сношений, вышел в отставку и осел в Австрии. Младший, Сашка, Александр Петрович, дослужился до чина камергера, а затем состоял агентом русского правительства при дворе Австрийского императора. Подрастали внуки…

Оба старика пережили войну 1812 года без потерь, так как наполеоновское нашествие не коснулось их имения. Тем не менее дни супругов были сочтены: Петр Федорович отошел в мир иной в ночь с 9 на 10 октября 1813 года. Просто заснул и не проснулся. Незадолго до этого он отметил свое 85-летие. Обнаружив бездыханного мужа, Елизавета Кирилловна повалилась на пол без чувств. А когда сознание возвратилось к ней, бедная старушка сказала: «Не тревожься, милый. Я лечу к тебе», – и, закрыв глаза, тоже отдала Богу душу.

Как писалось в сказках: жили они счастливо и преставились в один день…

Да, несмотря на все невзгоды, были очень счастливы.

Просто у российского счастья свои особенности.

Несвятая софия
Три дня из жизни Екатерины II

День первый: 30 августа 1795 года

1

Утро было солнечное, жаркое. Растворенное в Таврический сад окно не спасало от духоты. Залетевшая огромная муха с изумрудным брюшком, истерично жужжа, обезумев, носилась в четырех стенах спальни, иногда с размаху ударяясь головой о стекло. На секунду смолкала, протирая лапками глаза, а потом опять начинала свой бессмысленный исступленный полет.

Вот мерзавка, каналья! Взять бы и прихлопнуть ее газетой. Но вставать не хочется. На часах половина пятого. И не царское это дело – бить газетой мух. А будить Захара тоже как-то глупо. Жаль, что Тоша ушел так рано. Он бы справился с надоедливой гостьей – не убил, а смахнул бы ладонью в незакрытую раму. Тоша добрый. Мой последний лапушка… После Гриши, казалось, никого любить больше не смогу. Но, как говорится, сердце не камень: топ coeur pas de pierre…

О, чертовка, кажется, затихла, выбилась из сил, больше не жужжит. Я сама такая же – толстая навозная муха. Бьюсь, бьюсь, попав в российскую западню. И жужжу, жужжу… Силы на исходе, а что сделано?

Ах, поганка, снова полетела. Mierde![36]36
  Дерьмо (фр.).


[Закрыть] Да еще дышать нечем. Вся ночная рубашка мокрая. Господи, какие мученья! Я, императрица, а страдаю от мелочей! Я императрица? Смешно. Тридцать три года на престоле, а в душе до сих пор смешно.

Муха, неожиданно найдя выход, радостно умчалась на волю. В спальне стало тихо.

А она между тем счастливей меня. Айн, цвай, драй – и уже на свободе. Божья тварь. Разве императрицы свободны? Столько кругом условностей! И десятки, сотни, тысячи устремленных на тебя глаз. Кто-то смотрит с любовью, кто-то – с недоверием, кто-то – ненавидя. И все время ждут: кто-то – милостей, кто-то – промахов, кто-то – смерти. Не дождутся! Бабушка у меня умерла в девяносто два. Значит, я как минимум проживу еще четверть века. И уйду в лучший из миров ближе к 1820 году. Передав бразды правления внуку Сашеньке. Моему любимцу. Это будет идеальный, высший образец просвещенного императора! С ним Россия не пропадет…

На часах только четверть шестого. Можно еще вздремнуть. Несколько глотков – и вздремнуть: от жары во рту абсолютная сушь… (А какая сушь может быть во рту абсолютного монарха? Ха-ха!) Фуй, по-моему, морс немного подкис. Не хватало еще расстройства желудка! Лучше – обыкновенной воды. Боже: выпила и опять вспотела. Что за август такой несносный, пекло – словно в Африке! В Царском Селе не было такой духоты. Жаль, что пришлось возвращаться в Питер: лето на исходе, надо заниматься делами. Первое из них – тезоименитство Лизоньки. 5 сентября, через шесть дней. Снова всё на мне: Саша слишком юн и неопытен, а от Павла ждать ничего хорошего не приходится, думает только о военных парадах, и Мальтийском ордене, вздорный человечек. Как его отец. Я всегда сомневалась, от кого тогда понесла, но теперь точно вижу: от Петра Федоровича. Яблочко от яблоньки, как известно… Думает, как тот, говорит, как тот, и живет, как тот. Если, не дай Бог, сядет на престол, и умрет, как тот. Боже мой, о чем это я? Господи, помилуй: смерти не желаю сыну моему!..

Встала, подошла к умывальнику, полила из кувшинчика на руку и смочила виски, лоб, глаза.

В молодости страдала от юношеских прыщей – все лицо было угреватое. Даже иногда приходилось неделями не показываться на людях. Но меня спасло тальковое масло: капля на чашку воды, смачивать кожу регулярно, раз в четыре-пять дней. Вскоре воспаления стали проходить…

Молодость моя! Люди вспоминают о молодости как о сказочном времени, я же ненавижу ее. Череда простуд – кашель, насморк, страшные ангины – месяцы в постели. Скверное отношение государыни Елизаветы Петровны – из-за перемен в ее настроениях, подозрительности и вздорности (а у сильно пьющих всегда так!). И еще мой несносный муж Петр Федорович…

Что напишут о нас потомки? Что Екатерина убила мужа? Я не убивала, видит Бог, что не убивала. Я желала только одного – чтобы он отрекся. Пусть бы ехал к себе в Голштинию и не появлялся больше в России. Но события тогда вышли из-под контроля… par les caprices du destin[37]37
  Волею судеб (фр).


[Закрыть]… пьяная драка или что-то там вроде этого… В манифесте написали: «геморроидальная колика». Вскрытие показало, что сердчишко у него было маленькое и сморщенное, а с таким все равно долго не живут… Только Павел считает до сих пор, будто я виновна в смерти его отца. А себя – обделенным: лаской, каждодневной заботой матери, обвиняет меня в ущемлении его прав. Убежден, что российский трон должен был к нему перейти больше 20 лет назад, с окончанием моего регентства. Что б тогда сделалось с Россией? Турки с юга, шведы с севера, бесконечные польские бунты, а внутри – пугачевщина… Я со всем справилась неплохо. И никто не смог бы сделать лучше меня. Женское начало в политике предпочтительнее мужского. При условии, что царица окружает себя талантливыми мужчинами…

Снова прилегла на постель. Положила руку под голову и прикрыла глаза.

Фавориты – что ж? Государыни – тоже живые люди. И имеют возможность отобрать самых лучших. При наличии пробир-дамы уменьшается возможность ошибки. Бедная покойная Брюс не была в сем вопросе слишком уж строга, отдавалась процессу телом и душой, ей особенно нравились конные гвардейцы, и она рекомендовала их мне с неизменным рвением. А Перекусихина, что пришла ей на смену, слишком рассудительна. Слишком деловита. Словно коннозаводчик при выборе жеребца-производителя. Нет, конечно, внешние параметры тоже чрезвычайно важны, даже обязательны, но и ум, и сердце не стоят на последнем месте. С Тошей повезло в этом смысле. И в алькове неутомим, и поговорить есть о чем. Не Потемкин, конечно, но весьма неглуп. То, чего не знает, компенсирует сметкой и наитием. Далеко пойдет. При моей поддержке…

Бабий век, к сожалению, короток. Я его продлила за счет фаворитов. 66 – а еще не охладела к амурным шалостям. Года три-четыре – и всё, одинокая старость в несогретой постели. Хоть немного, но вкушу счастья.

Счастлива ли я? Я, вознесшаяся на российский Олимп, заимевшая всё, что ни пожелаешь? Власть, богатство, дивные дворцы, соперничающие с Версалем и Сан-Суси, дружбу лучших умов Европы, славу триумфатора, блеск и пышность свиты… И никто не знает, как мне тяжело – подчинять людей и лавировать в политике, возглавлять великую, но невежественную страну, полную холуйства и хамства, и страдать от отсутствия сыновней любви… Павел меня не любит. Леша Бобринский мною фактически сослан в Ревель, просится ко мне в Петербург и грозит жениться без благословения. Лиза Тёмкина, дочка моя любезная, счастлива с этим милейшим греком, Ваней Калагеорги, и забыла о матери. Разве это счастье? Я одна, одна на всем белом свете. Если бы не Тошины ласки, впору бы завыть от отчаяния…

Задремав, открыла глаза ровно в шесть. Чисто немецкая черта – просыпаться всегда в одно и то же время. Нет, бывали сбои, если сильно болела, но, когда здорова и в силе – как штык. Встала и накинула тонкий пеньюар, сшитый из настоящего китайского шелка, позвонила в серебряный колокольчик. Тут же заглянул камердинер Тюльпин и занес кофейник с пылу с жару. Вслед за ним Захар, как всегда, сервировал столик. Сливки, два поджаренных хлебца, ломтик сыра. Свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей». Самодержица надела очки, заглянула в сводку погоды: по прогнозам, пекло продлится до 10 сентября. Господи, как скверно! Отхлебнула кофе.

– Что толкуют в городе, Захар?

Тот, дождавшись ее каждодневного вопроса, с удовольствием закивал:

– Так ведь что толкують, ваше императорское величество? Тишь да гладь да Божья благодать. На Васильевском дом Баландина чудом не сгорел. Слава Богу, вовремя схватились тушить. Крыша даже не рухнула.

– Это хорошо.

– А еще, говорять, генерал Бецкий оченно плохи. Ожи-дають, что преставятся не сегодня завтра.

Чашечка в руке у Екатерины чудь заметно дрогнула.

– Как не вовремя! Не хватало нам еще похорон накануне дня тезоименитства!

Камердинер деликатно молчал. У Екатерины вырвался тяжкий вздох:

– Впрочем, все мы смертны, и Господь забирает тех, чей черед настал, вне зависимости от наших задумок. Похороны можно не устраивать шумно. А тогда день спустя провести бал, как положено. – И произнесла по-французски, чтоб Захар не понял: – Mais quell crampon! Il donne toujour des inquetudes![38]38
  Как он несносен! От него только неприятности! {фр.)


[Закрыть]

Помолчав, сказала:

– Хорошо, иди. Пусть зайдет Королева.

– Слушаюсь.

Королевой императрица называла свою камер-фрейлину Протасову; та была смуглая брюнетка, и однажды графиня Головина пошутила на ее счет: «Черная, словно королева Таити». Прозвище понравилось.

Дама, появившись, присела в реверансе. Самодержица махнула платочком:

– Сядь, не мельтеши. Знаешь ли про Бецкого?

– Со вчерашнего вечера.

– Отчего же не доложила?

– Поздно было, ваше величество удалились уже в покои.

– По такому поводу не грешно и побеспокоить.

– Я не смела. – Анна Степановна потупилась. – Ваше величество оставались у себя не одни…

Государыня повела бровью:

– Ладно, не беда. Был бы Бецкий в памяти, я бы съездила попрощаться. Но ведь говорили, что в последнее время выжил из ума?

– Говорили всякое.

– Надо кликнуть Иван Самойлыча: пусть осмотрит недужного, после сообщит.

– Я сейчас распоряжусь.

В спальне возник доктор Роджерсон – лейб-медик ее величества. Коренастый шотландец, он имел красное лицо, что свидетельствовало о его пристрастии к пиву. Говорил по-русски с сильным акцентом.

– Доброе утро вашему величеству.

– Не такое доброе, если разобраться. Мой давнишний друг и сподвижник генерал Бецкий при смерти.

– Он давно болел. Десять лет назад перенес апоплексический удар и почти не ходил. А до этого полностью ослеп. И к тому же провалы в памяти…

– Возраст, возраст – девяносто лет или даже более.

– Я его осматривал по желанию вице-адмирала Де Рибаса год назад. Отвечал на вопросы внятно и просил меня сохранять его тайну в разговоре с вашим величеством.

У царицы брови прыгнули вверх:

– Тайну? Какую тайну?

– О его самочувствии. Если государыня-матушка поинтересуется, отвечать, что недомогает, но не так, чтобы очень тяжко, продолжая работать со своими секретарями.

Облегченно вздохнув, самодержица хмыкнула:

– Вот смешной старик! Будто я не знаю его состояния! Говорили, что когда он уже ослеп, но еще выезжал из дома, то привязывал к рукаву шелковый шнурок – и слуга в карете, разглядев приближающийся другой экипаж, должен был подергать и подать генералу знак, чтобы генерал мог кивнуть приветственно – сделав тем самым вид, будто зряч и увидел сам…

Доктор не разделил веселости госпожи и ответил хмуро:

– Это анекдот из светских гостиных, как мне представляется…

– Нет, а я верю. Он всегда был большой чудак. – Отвернулась к окну и сидела молча какое-то время. Наконец, сказала: – В общем, съезди, Иван Самойлович, сделай одолжение, осмотри его. А вернувшись, отчитаешься мне в подробностях.

– Как прикажет ваше величество.

В первый раз я увидела Бецкого в Сан-Суси, на балу в честь восшествия на престол короля Фридриха – Фридриха Второго, Старого Фрица… Значит, это был 1740 год. Мне тогда исполнилось 11 лет. А ему, Иван Иванычу, получается, 35… или 36… Он там был со своей сестрой, сводной, по отцу, и ее мужем – принцем Гессен-Гомбургским.

Я сидела с матерью и пила зельтерскую воду. А когда мой отец ненадолго нас покинул, отойдя для беседы с каким-то вельможей, перед нами появился стройный высокий господин в дорогом парике, явно из Парижа, с чисто выбритым и умело напудренным лицом. И сказал по-французски:

– Герцогиня, вы меня помните?

Мать моя отчего-то вспыхнула и пробормотала растерянно:

– Да, припоминаю… Шевалье Бецкий, если не ошибаюсь?

– Совершенно верно. Подполковник Бецкий, с вашего разрешения. Вы прекрасно выглядите, мадам. Там, тогда, в Париже, были совсем юной. А теперь распустились, словно маков цвет.

– О, благодарю.

– Это ваша дочь?

– Да, позвольте вам представить, мсье: старшая из моих детей – Софья Августа Фредерика.

Мне пришлось подняться и сделать книксен. Мать продолжила:

– Есть еще два сына, но они пока сидят дома с няньками.

Подполковник вскоре откланялся:

– Рад был возобновить старое знакомство…

– Да, я тоже, – проронила мама, но, по-моему, более из вежливости, нежели действительно.

Я ее спросила:

– Это кто, поляк?

– Нет, он русский.

– Русский? Русские живут в Санкт-Петербурге?

Та произнесла машинально:

– Русские живут в России, а Санкт-Петербург – это их столица.

– И давно вы знакомы с Бецким?

Мать взглянула на меня изучающее и слегка нахмурилась:

– Да, давно. Лет двенадцать, наверное…

А потом, четыре года спустя, мой отец получил письмо от императрицы Елизаветы Петровны с приглашением мне и матери посетить Петербург. Папа возмутился: почему не ему, а матери? И хотел сразу отказаться. Но все решили деньги, присланные с тем же нарочным из России. А затем и письмо от Старого Фрица: прусский король рекомендовал принять приглашение от ее величества из соображений высшей политики. Мой отец скрепя сердце согласился…

Перешла к себе в кабинет и взялась за чтение документов, принесенных накануне графом Самойловым – обер-прокурором Сената. Но сосредоточиться не смогла – и стоячий, спертый воздух действовал угнетающе, и тревожное в сердце чувство: он сейчас умирает, умирает, и помочь ему ничем невозможно!

Появился Тоша – Зубов Платон Александрович, на правах фаворита заходивший к ней без доклада.

– Бонжур, мадам.

– Бонжур, мсье.

– Как вы спали нынче?

– Из-за духоты скверно. Встала с головной болью.

– Мне Грибовский докладывал, что у Бецкого дела плохи. Я позвал Де Рибаса, он сидит в приемной. Соблаговолите принять?

Самодержица немного скривилась:

– Для чего? Он тебя поставил в известность?

– Говорит, что старик в сознаний, но довольно много спит и ужасно слаб, третьи сутки отказывается от пищи.

– Ну, вот видишь. Что еще могу нового услышать?

Зубов пожал плечами:

– Мне казалось, из первых уст… Может, пожелаете посетить умирающего?

Дама обронила негромко:

– Это лишнее.

– Мне казалось, – повторил Платон Александрович, – что такой близкий вашему величеству господин…

У Екатерины в глазах промелькнула злость:

– Кажется – крестись! Я сама решаю, кто мне близок, а кто нет.

Тот склонился в поклоне несколько наигранно.

– Мы с ним были в ссоре – разве ты не помнишь?

– Помню, ваше величество, но какие ссоры у разверстой могилы? Бог обязывает прощать…

– Ах, какие мы правильные нынче!.. Чтобы двор, а за ним и город снова зашушукались за моей спиной: у императрицы особое отношение к Бецкому… Понимаешь, о чем я?

– Да, само собой.

– Слухи надоели. Коли все узнают, что царица не была у смертного одра генерала, не пришла в церковь и на погребение, то решат, что слухи были только слухами.

– Гениально, как и все идеи вашего величества!

– Одобряешь?

– Просто восхищен! – И припал к ее протянутой ручке. Ручка была маленькая, пухлая, пахнущая кремом. Он поцеловал пальчики и запястье, ямочку ладони.

– Полно, полно, дружочек, – хохотнула императрица. – Не до глупостей нынче.

– Разве же любовь – глупость?

– Для любви тебе отведена ночь. Нешто мало?

– Вас готов любить бесконечно!

– Ах, лисенок, льстец! Пылкие слова, а на деле, поди, тискаешь по углам моих фрейлин?

– Mais vous n’y pensez pas! Как вы могли такое подумать! Я покорный раб, обожающий только вас!

– Хорошо, ступай. Вечер проведем вместе. А пока пора заняться делами.

Зубов встал с колен – рослый, широкоплечий, кровь с молоком. Не такой мощный, как граф Орлов, не такой котяра, как Потемкин, и совсем уж не такой пуся, как Понятовский… В каждом своя изюминка. Каждого есть за что любить…

Поклонился:

– Буду у себя в кабинете. Сам займу Де Рибаса: он недавно из Хаджибея, и пора завершать строительство порта. Там на месте продолжает работы этот голландец – инженер Де Виллан.

– Хорошо, мне потом доложишь.

Самодержица прошла в гардеробную, чтобы выбрать убор на первую половину дня. А затем долго одевалась в окружении нескольких знатных фрейлин: право расчесывать волосы государыне почиталось у них за великую милость.

У моей матери с Бецким были амуры. Нет, насчет Парижа не знаю – тайна сия покрытая мраком есть, и ни тот, ни другой никогда мне не признавались. Но в Москве, после нашего с ней приезда в Россию, были. Мы тогда поселились у него в доме – то есть даме его отца, князя Трубецкого, и однажды я увидела генерала (а тогда – полковника), выходящего из покоев маменьки. Он, заметив меня, даже растерялся, начал бормотать какую-то чушь о внезапном поручении от Елизаветы. В пять часов утра? В спальне герцогини? И вообще заметила, как они смотрят друг на друга. Взгляды красноречивее всяких слов…

В общем, если не отец он мне, то уж «отчим» наверняка…

Что он в ней нашел? Образованный, умный, светский – и она, провинциальная вздорная немецкая дамочка? Красота? Да, мила, изящна – в 744 году ей исполнилось только 32. Как и большинство немок ее круга – чересчур слезлива и сентиментальна. Пела и играла на арфе. Но ведь он не мог не увидеть, как она глупа! Просто непроходимо глупа! А когда ее пронзала какая-то мысль – мнимая обида, к примеру, – ничего не могло переубедить: топала ногами и визжала, как ненормальная, изрыгая чудовищную брань. Сколько я страдала от этих сцен в детстве, юности! Сколько получала пощечин! Неужели любовь затмила ему глаза? Мне всегда не нравились его пассии – та черкешенка, умершая при родах, от которой осталась дочь – Настя Соколова, Bibi. Тоже от него? Он и это скрыл. Записал на фамилию своего камердинера. Но воспитывал как родную. Выдал (не без моего покровительства) за того же Де Рибаса. Говорят, что составил завещание, где отписывал только Насте всю свою движимость и недвижимость, – кое-что да значит!.. Неужели моя сестра? Я и раньше задавалась этим вопросом, но ответа нет. Бецкий поражал всегда своей скрытностью. Видимо, в крови: от сознания того, что бастард, незаконный сын князя Трубецкого. Давшего ему, по совету Петра Первого, «укороченную» фамилию. Как и Гриша Потёмкин – Лизе Тёмкиной. Если слухи – правда, и Бецкий – мой отец, получается, что я тоже бастард, незаконная дочка герцогини… Цепь бастардов: Бецкий – я – и дети мои, Бобринский и Тёмкина… Кроме Павла. Впрочем, кто знает, может быть, и он – не от мужа, а от Салтыкова? Ха-ха!.. И еще вопрос: подтолкнул ли Бецкий императрицу Елизавету Петровну к мысли выбрать в невесты ее племяннику, Петру Федоровичу, именно меня? Знала ли она, что могу быть дочерью Бецкого? Видимо, догадывалась. Но такие мелочи вряд ли ее смущали: будучи сама дочерью Петра Великого от шалавой девки Марты Скавронской! Цепь бастардов! Кто законнее? Рюриковичи? Ну а Рюрик кто такой? Предводитель банды варягов-викингов – тоже мне, «голубая кровь»! Цепь невероятных условностей, ложных убеждений и слухов – вот что такое история. Победи Пугачев – создал бы свои сказки для народа. Дело не в самом человеке, не в его крови, а в легенде вокруг него. Кто смел – тот и съел!

Доложили, что фельдмаршал Суворов ожидает ее в саду, как и было оговорено накануне. Самодержица взяла зонтик-парасольку и в изящной соломенной шляпке с лентой, легком летнем платье медленно прошла галереей через Гобеленовую гостиную, повернула к боковому выходу из Таврического дворца. Ласково кивала гвардейцам, охранявшим ее покои. Добрая и мягкая дама, матушка-царица, справедливая и неспешная – этот образ ей всегда удавался на славу.

Воздух освежал кожу. Все-таки в помещении было слишком душно, а в саду, под деревьями, росшим по бокам пруда (а точнее, целой системы прудов, что соединялись с Лиговским каналом), и дышалось, и думалось необыкновенно легко. По дорожкам, посыпанным тертым кирпичом, двигалась неслышно, негрузно, несмотря на немалый вес; легкий ветерок обдувал открытую шею. Разглядела Суворова на одной из скамеек – он вскочил при виде императрицы, всё такой же живчик, невысокий, поджарый, в 66 своих лет. Ведь они ровесники – оба родились в 1729-м. Был в фельдмаршальском мундире со звездами, небольших сапожках и без парика. Совершенно седые волосы, редкие, и зачесаны от уха к макушке. Несерьезный хохолок-чубчик.

– Здравствуйте, любезный Александр Васильевич!

– Здравия желаю, матушка-государыня Екатерина Алексеевна!

Протянула руку для поцелуя, он с поклоном приложился губами к ее перчатке. Кожа под волосами на его затылке оказалась розовая, младенческая.

– Я устала сидеть в четырех стенах. Можем прогуляться по бережку. Вы не против?

– Как прикажет ваше величество.

– Я сейчас предлагаю, а не приказываю. Приказания будут впереди…

Шли какое-то время молча. Полководец ступал, ожидая первого вопроса царицы.

– Что там в Польше? Всё теперь, надеюсь, спокойно?

– В общем и целом – да. С мятежом покончено, дипломаты готовят договор по разделу территорий. Жаль, что не казнили главного злодея – Костюшко.

– Ах, оставьте, сударь, я от казни Пугачева не могу опомниться. Посидит в Петропавловке, отдохнет, никуда не денется. А потом видно будет.

– Воля ваша.

– Как живется в Тульчине?

– По-походному, но к зиме обустроим штаб-квартиру как полагается.

– Есть ли жалобы, просьбы, пожелания?

– Никак нет, всем довольны, и никто не ропщет.

– Ну, понятно: вы всегда всем довольны, Александр Васильевич.

– Я солдат, государыня, а солдатам же не пристало хныкать.

Подошли к очередной из скамеек, и Екатерина пригласила присесть. Посмотрела на Суворова изучающе:

– Ваша, фельдмаршал, версия – отчего я вызвала вас из Тульчина? Да еще принимаю в саду, вдалеке от чужих ушей?

Он ответил вдумчиво:

– Наиболее вероятное – новая кампания против турок. Дабы завершить начатое дело – то, что не успел воплотить князь Потемкин-Таврический. Я имею в виду взятие Константинополя. Следуя вашим указаниям, мы с вице-адмиралом Де Рибасом разработали стратегический план: я наземную его часть, Осип Михайлович – с моря. Всё готово, и хоть завтра в бой! За оплот православия, за Святую Софию – храм, оскверненный магометанами! Это символистично: ведь и ваше величество в прошлом – София Августа…

Самодержица улыбнулась:

– Только не святая… Это хорошо, что у вас план готов. Но отложим его реализацию на другое время. – Помолчав, сказала: – Ныне всем угроза истекает из Франции. Cette revolution est revoltante![39]39
  Эта революция возмутительна! (фр.)


[Закрыть] Мало того, что казнили своего короля, так еще грозят свергнуть всех монархов Европы! Ну не наглость ли?

– Но они и Робеспьера казнили, якобинцы более не у власти.

– Это ничего не меняет. Где отсутствует законный монарх, там неразбериха и хаос. Наступление французов в Италии говорит о многом. Австрия и Сардиния потерпели поражение от какого-то выскочки-корсиканца! Как его? Napoleone…

– …Buonaparte, ваше величество.

– Вот-вот. Que le diable l’emporte[40]40
  Черт его возьми! {фр.)


[Закрыть], прости, Господи!

Оба при этих словах осенили себя крестами.

– В общем, австрияки ищут с нами союза. При нейтралитете Пруссии мы могли бы объединиться. Выгода двойная: ведь союзная Австрии Турция не ударит нас тогда ножом в спину.

– Несомненно, так. – Поразмыслив, Суворов задал вопрос: – Стало быть, в Италию?

Государыня подтвердила:

– Да, вначале в Италию. Нет, не завтра, не послезавтра, вы пока готовьтесь, изучайте карты, подбирайте дельных генералов, разработайте стратегию основных ударов. Ну, не мне вас учить, фельдмаршал. Надо быть готовым к следующему лету. Коли сложится…

– Ваше величество тут обмолвились, что Италия будет поначалу. Что ж потом?

Та мечтательно прикрыла глаза:

– О-о, потом… А потом должен быть Париж! – Посмотрела на него несколько игриво. – Я надеюсь, справитесь?

– Коли Бог здоровьичко не отымет, отчего ж не справиться? Чай, Париж – не крепость, штурмом брать не надобно.

– Я не сомневалась в вашем ответе, мой дорогой. – Вдруг захлопала в ладоши, как девочка: – Ой, смотрите, смотрите, из пруда выпрыгнула рыбка! Видели, видели?

Александр Васильевич заметил невозмутимо:

– Душно ей в пруду-то при таких-то погодах. Прыгает, чтоб глотнуть воздуху. – А в конце прибавил: – Из стерлядки знатная ушица по-архиерейски!

У Екатерины сморщился нос:

– Фуй, какой вы неромантический человек, право слово. Тут живая натура, трепетание жизни, а вы – про ушицу!

– Человек есмь сугубо практический и привык мыслить по-хозяйски.

– Понимаю, понимаю, конечно. И за то ценю. – Провела ладонью по его рукаву: – Как там наша Суворочка поживает? Николай Александрович говорил, будто рад безмерно.

Дочь фельдмаршала Наталья нынешней весной вышла замуж: фаворит императрицы Платон Зубов тем устроил счастье старшего брата Николая. Сам Суворов был не слишком доволен этим браком – он считал Зубовых пустыми вельможами, интриганами и льстецами, но протекция матушки-царицы оказалась сильнее нерасположения будущего тестя.

– Да, Наталья на седьмом небе, – сухо подтвердил он.

– Ну, вот видите – внуков вам родит вскорости, нешто плохо? А с женою помириться не думали?

По лицу Суворова пробежал нервный спазм:

– Вы же знаете, ваше величество, что сие невозможно в принципе.

– Ах, голубчик, вы такой сухарь, право! Ну, случился с дамой амур, увлеклась, голова вскружилась – с кем не бывает? По-христиански надо ее простить.

– В первый раз простил. Благо она раскаялась. Мы с ней обвенчались даже символистически в храме, дабы Бог освятил наш союз повторно. Но она же изменила мне снова! Даже не уверен, что родившийся сын Аркадий – от меня!

– Разве это важно? Главное – не чья кровь, а чье воспитание. Воспитаете его истинным Суворовым – будет сын настоящий.

Александр Васильевич сохранял молчание и сидел, нахохлившись. Самодержица сказала миролюбиво:

– Полно, полно дуться, мой дорогой. Дело ваше. Главное, что я ожидаю от вас – неизменные виктории на полях сражений. Вы великий военачальник, гений русской военной практики, слава русского оружия. Ваше имя вписано золотыми буквами в нашу историю. И хочу, чтобы вы не отвлекались от высших целей – от того, к чему Бог вас определил. Бог и я.

Понимая, что аудиенция окончена, полководец встал. Вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками:

– Рад стараться, ваше императорское величество!

– Вот и славно. Бог с тобою. – И перекрестила, одобрительно ему покивав.

2

После обеда появился Роджерсон, рассказал о самочувствии генерала Бецкого:

– Думаю, счет уже на часы. Словом, коли ваше величество собираются с ним проститься, надо поспешать.

Государыня завздыхала страдальчески:

– Очень плох бедняга? Ничего нельзя сделать?

– Совершенно. Годы берут свое. Умирает он не столько от болезней и немочей, сколько просто от старости. Мир душе его!

– А в сознании?

– Как сказать… В основном почивает. Что-то во сне бормочет. А когда ненадолго просыпается, то вполне осмыслен, разговаривает практически здраво.

– И о чем же?

– Интересовался, знает ли царица о его состоянии.

– Ну а вы?

– Я ответил, что знает. Он мне говорит: «Не хотела ли приехать проститься?» Я ему: «Мне сие неведомо». Он мне говорит: «Вы ея увидите?» – «Вероятно, да». – «Так скажите, что хотел бы проститься перед смертью». И закашлялся. Так нехорошо, сотрясаясь всем телом… Мы его с Анастасией Ивановной напоили клюквенным морсом. Он затих и опять уснул.

Раскрасневшись, Екатерина вынула платочек из рукава и слегка промокнула капельки, вступившие у нее на висках и на подбородке. Врач поймал руку самодержицы и пощупал пульс. Озабоченно произнес:

– Слишком учащен. Может быть, пустить кровь?

Выхватив запястье, государыня огрызнулась:

– Ах, оставьте, доктор. Я вполне здорова.

– Нервные нагрузки…

– Никаких нагрузок!

– Если вы поедете к нему на свидание…

– Я еще пока не решила.

– Надо поберечься.

Видно, до папа, дошли слухи, как мама вела себя в Петербурге и Москве – эти амуры с Бецким, и когда она вернулась домой, тут же с ней порвал. Вскоре умер. Мать жила в Париже, проедая остатки своего состояния. Я бы с удовольствием помогала ей, но Елизавета Петровна зорко следила за каждым моим шагом, каждой тратой, а свободных денег у меня не было. Не могла! Сестры мои умерли во младенчестве, только братик Фриц дожил до седин – весть о его кончине появилась в газетах года три назад. А мама умерла за два года до восшествия моего на престол. Жаль, что не дождалась. Я бы поселила ее в Питере и назначила ей приличную пенсию. Ссоры ссорами, а родной человечек как-никак… Вот теперь Бецкий отдает Богу душу. То ли «отчим», то ли отец… Мы повздорили с ним лет пятнадцать назад из-за Глашки Алымовой: старый селадон, потерял голову, он тогда влюбился в выпускницу Смольного. Поселил у себя в дому. И мечтал жениться. Разница у них была в 54 года! Фуй, какой скандал! Нам с Bibi еле удалось ее выдать замуж за Алёшу Ржевского. Правда, он масон – только кто у нас теперь не масон! Главное, от Бецкого оторвали. С ним, беднягой, вскорости случился удар, от которого кое-как оправился, но зато ослеп окончательно… После той истории с ним и не общалась…

Жалко старика. Надо бы поехать проститься. Даже если и не отец – столько лет был при мне, у трона, столько сделал доброго для России! Основал воспитательные дома в Питере, Москве и губерниях, Смольный институт, много лет возглавлял Академию художеств и привлек Фальконета для сооружения памятника Петру. Мы всегда дружили. Я была на свадьбе Bibi и крестила ее детей… Надо бы поехать, надо, надо, но опять ведь пойдут разговоры про наше родство! Мол, похожа на него и вообще ношу черты рода Трубецких. Если б не была государыней – пусть, не страшно. Но царица не может быть бастардом! Если я бастард – значит, узурпаторша. Узурпировала власть дважды: сбросив с трона мужа, Петра Федоровича, и затем не отдав бразды правления Павлу – в день его совершеннолетия… Для чего мне это роптание? Меньше поводов для досужей болтовни – жизнь спокойнее. Прежде, чем уйти, я должна завершить два великих дела с Суворовым – реставрировать Бурбонов во Франции и очистить Константинополь от турок. Павел и Саша с Костей могут одни не справиться…