Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Глава третья

1

К Петербургу подъезжали в сильную метель, на caнях, специально присланных за ними Строгановым-старшим в Ревель. Путешественники ждали своего появления в российской столице каждый по-разному: Новосильцев – с чувством выполненного долга, Воронихин – с жаждой воплотить полученные знания в жизнь, а Попо – глядя в будущее с тревогой, ибо понимал, что отец и тем более государыня не в восторге от его революционных забав.

Столько разных событий случились с ними с августа по декабрь! Всех и не перечислишь…

Расставание с Теруаж, как ни странно, оказалось будничным и вполне спокойным. Революционная амазонка, выслушав невнятные объяснения юноши, высказалась презрительно:

– Я не ожидала иного. Все вы, барчуки, одинаковы. Ты барчук – и этим все сказано. Папа приказал – сразу лапки кверху, испугался гнева родителя. Вдруг лишит наследства? Вдруг рассердится, проклянет, отшлепает? Честь семьи дороже чести воина света. Что ж, катись к чертям.

– Терри, погоди, – пробубнил с досадой молодой человек. – Дело не во мне. Оставаясь в Париже, вызывая гнев государыни, я тем самым ставлю под удар моего отца. Я его люблю, это верно. И осознавать, что могу сделаться причиной его опалы, для меня мучительно.

– Что и подтверждает мои слова. Ты не стал настоящим борцом революции. Потому что настоящий борец, как я, как Дантон, Робеспьер, Марат, отрекается от всего личного во имя борьбы. Я ушла от родителей восемнадцать лет назад и с тех пор не знаю, где они и что с ними. Не хочу знать. Потому что иначе буду волноваться за них, переживать и желать помочь. Окунусь в рутину мелкого быта. Перестану думать о главном. Для борца семья – революционные товарищи. И одна цель – свобода народа. Больше ничего.

Он хотел что-то возразить, но она, выплеснув эмоции, больше не кипела и, слегка улыбнувшись, рот ему закрыла ладонью.

– Полно, полно, сладкий мой цыпленок Поль Очер. Я тебя, конечно, люблю, впрочем, не настолько, чтобы делать трагедию из нашего расставания. Вместе нам было хорошо, я согласна. И законы физиологии отменить не может ни одна революция. Просто они не должны заслонять от нас главного. Голова должна быть холодной, чтобы трезво оценивать политические реалии.

Поль Очер поцеловал даме руку и несмело заглянул ей в глаза:

– Значит, без обид? Расстаемся друзьями?

Теруаж дернула плечом:

– Почему бы нет? Каждый идет своей дорогой.

– Я тебе напишу. Ты ответишь?

– Вот еще глупости какие! – рассмеялась француженка. – Я не столь сентиментальна, как ты. Ненавижу письма. Ведь они – те же документы. Могут быть использованы врагами против нас. Никаких писем. А тем более почта работает из рук вон, и надеяться на нее трудно.

Да, прощай, Теруаж. Домик твой, с которым связаны лучшие минуты их жизни. Улочки Парижа, весь Париж, весь пьянящий Париж, как игристое вино, сводящий с ума. Доведется ли Попо вновь сюда вернуться? Сердце подсказывало, что да…

Под конец августа разместились в селе Жимо близ Риома. Но занятия мсье Шарля со своим воспитанником шли с трудом, мысли у обоих были далеко, в столице, слишком яркие впечатления они получили, и неспешная деревенская действительность не могла принести спокойствие в души учителя и ученика. Тут еще заболел Клеман – общий их слуга, добрый малый, ревностно исполнявший все свои обязанности. Выпил неосторожно ледяное молоко из погреба, простудился, началась ангина, перешедшая в пневмонию. Сельский доктор делал все, что мог, кровь пускал и давал отвары целебных трав. Но больному становилось все хуже, и в конце сентября он скончался. Бедолага Клеман! Он пятнадцать лет служил в доме Строгановых. И ушел в мир иной, справив тридцать пятый свой юбилей… Стоя у разверстой могилы, потрясенный барон даже разрыдался. На какое-то мгновение ему показалось, что могила Клемана – это некий знак, символ предстоящего. Для чего жил этот человек? Для чего родился? Что привес в наш нелепый мир? Для чего родился Попо, все они вокруг? Кто на самом деле воин света? Как отличить доброе от злого, если они бывают так похожи внешне? Как прожить, не гневя Бога? Может быть, уйти в монастырь?

Да, подобные философские мысли, вечные и поэтому, может быть, банальные, мучили его с тех пор постоянно. Даже спросил однажды у Воронихина:

– Как ты полагаешь, Андре, для чего мы живем?

Тот ответил просто:

– Чтоб служить Богу.

– Но не все же идут в монахи, – удивился барон.

– Богу служат не только монахи. Богу служат все. Матери, рожающие детей, ибо Он велел плодиться и размножаться. Короли, помазанники Божьи. Лекари, которые облегчают наши страдания… Все.

– А солдаты? Ведь они убивают себе подобных.

Начинающий зодчий развел руками:

– Что ж поделать, Попо? Силы зла сильны. Воины Всевышнего призваны сражаться с воинами дьявола. Во главе небесного воинства сам Архистратиг Михаил. Все военные суть его рядовые.

Строганов-младший задумался. Посмотрел на троюродного брата:

– Ну а ты? Тоже служишь Богу?

– В меру сил моих. Я учусь, я овладеваю лучшим из ремесел – возведения зданий. И когда-нибудь, я уверен в том, возведу такое здание во имя Бога, что, надеюсь, Он похвалит меня в миг, когда предстану пред Его ликом.

Юноша усмехнулся:

– Говоришь, как пишешь.

Архитектор ответил ему серьезно:

– Кто читает много, тот и говорит складно.

Да, у Воронихина был готов ответ на любой вопрос. Вот ведь, казалось, бывший крепостной деревенский парень, а достиг премудростей высших, сделал сам себя, точно Ломоносов, двигаясь к заветным вершинам. А Попо? Двигается куда? Раньше он хотел сделаться военным, и романтика битв, торжества победителя увлекала его всецело. Но теперь романтики, честно говоря, сильно поубавилось: он во время взятия Бастилии с ужасом увидел и изнанку войны – кровь, растерзанные тела, крик смертельно раненых… Это ли богоугодное дело, как сказал Воронихин? Можно ли понять достоверно, за кого ты сражаешься – за добро или зло? Нет, не на словах (на словах все дерутся за правое дело), а в реальности? Исполняя завет Божий или подчиняясь преступным приказам завоевателей?

Скажем, Новосильцев. Брат двоюродный. Настоящий полковник – по профессии и по духу. За кого сражается он?

Отношения Попо с Николаем миновали несколько стадий. Поначалу Строганов дулся на него, как сиделец в узилище злится на тюремщика, хоть и понимая, что кузен – просто исполнитель воли Александра Сергеевича и Екатерины И. Перебравшись в деревню, понемногу остыл. Новосильцев оказался на самом деле не таким уж заскорузлым служакой, как вначале многие подумали, не пустой башкой и не медным лбом, а вполне отзывчивым, добрым человеком, много знающим и многое понимающим. По натуре, конечно, был слегка угрюм и шутил фривольно, но при этом никогда не позволял себе выходить за рамки приличий. Правда, выпивал. Нет, не так, как нелепый шевалье де Ла Колиньер, а вполне умеренно, но имел подобную склонность несомненно; видимо, вино помогало ему избавиться от излишне пессимистичного взгляда на мир.

Вскоре двоюродные братья подружились. Старший посмеивался над младшим, но не злобно. А желание ступить на армейскую стезю одобрял.

– Но меня смущает одно, – откровенно делился с Николаем Попо, – стать военным значит сделать убийство своей профессией. Тот искусный ратник, кто сумел уничтожить больше врагов. А ведь Бог сказал: не убий. И еще Бог сказал: возлюби врага своего. Как сие понять?

Новосильцев, потягивая вино из бокала, пояснял неспешно:

– Дело в том, голубчик, что убийство убийству рознь. Все зависит от точки зрения. Люди растят скот, а потом его забивают, чтобы съесть. Да, злодейство, жестокость, кровь. Но иначе человечество пропадет, не выживет, мясо питает наше тело и мозг, без него превратимся в кислых, унылых вегетарианцев. Стало быть, убийство во имя спасения. Точно так же, во имя спасения Родины, воин убивает врагов, вторгшихся на его священную землю. Умереть за Родину – счастье. Уничтожить врагов Отчизны – благо. И при этом надо отличать врагов от врагов. Возлюбить своего идейного противника, спорящего с тобою, но не покушающегося на твою жизнь, жизнь твоих родных – есть добро. Коль не будет на свете несогласных, свет опять-таки сделается дохлой преснятиной. И другое дело – враг человечества и его слуги. Бог сражается с дьяволом постоянно. Тут не может быть компромиссов. Убивая дьявола в себе и его приспешников вовне, совершаешь действо во имя Бога.

Да, Попо было над чем задуматься.

Под конец ноября стали собираться в дорогу. Ромм ходил печальный, погруженный в себя, он действительно привязался к этим занятным русским и особенно – к пылкому Строганову-младшему, то и дело узнавая в его речах собственные слова. Юноша – произведение мсье Шарля. Можно сказать, сын духовный. Отрывать детей от себя непросто. Справятся ли чада с жизненными трудностями без опеки старших?

Накануне отъезда приготовили прощальный обед. Пили за здоровье друг друга, за удачу во всех делах, за семейное счастье каждого. Ромм провозгласил тост за свободу Франции. А Попо – за введение Конституции в России. Новосильцев не возражал, чокался вполне одобрительно.

– Хорошо бы еще отменить у нас крепостное право, – отозвался вполголоса Воронихин.

– Это обязательно, – поддержал его молодой барон. – Крепостное право – страшный анахронизм. Человек не может быть вещью другого человека. Ты согласен ли, Николя?

Тот кивнул:

– Полностью, Попо. Но боюсь, матушка-императрица не захочет реформ. Ей и так неплохо.

– Надо убедить. Привести в пример Людовика XVI, упустившего время. На ошибках учатся.

– О, блажен, кто верует. Годы ея немолодые. В старости люди боятся перемен и желают спокойствия.

– Значит, Павел? На него делать ставку?

Пригубив вина, Николай вздохнул:

– Ох, не знаю, не знаю, право. Павел слишком вспыльчив и непредсказуем. Твердости в реформах может не хватить.

– Получается, вовсе нет надежды? – грустно вопросил Строганов.

– Отчего же, есть, – сказал Новосильцев. – Вся надежда на Александра.

За столом воцарилось молчание.

– Так ему ж всего четырнадцатый год, – подивился кузен полковника. – На престоле окажется лет не меньше чем через тридцать!

Но военный прикрыл глаза загадочно:

– Как знать, как знать… – Поднял веки и добавил тихо: – У Екатерины на него далеко идущие планы. Большего пока сказать не могу.

Впрочем, каждый понял как надо.

Значит, Александр. Павел Строганов помнил его совсем ребенком. Рыженьким мальчиком в веснушках. Скромным, вежливым. На него надеяться? Он введет Конституцию и отменит рабство? Верилось с трудом.

Уезжали на другой день поутру. Ромм их проводил до кареты, руки жал, а Попо обнял по-отечески. Заглянул в глаза через запотевшие очечные стекла. И сказал напутственно:

– Помните о наших мечтах, мон ами. Я во Франции, вы в России – мы должны их осуществить.

– Постараемся, мсье Шарль.

Стоя на крыльце, он махал им вслед носовым платком. А вернувшись в дом, был уже другим человеком – не сентиментальным, не грустным, только что смахивавшим слезинки, но суровым и желчным. Ромма ждал Париж. И голосование в Конвенте об участи короля.

А у наших путешественников впереди был Санкт-Петербург. На санях, присланных Строгановым-старшим, ехали легко (старая карета до этого постоянно вязла в снегу). Сквозь метель очертания города виделись с трудом. Что готовит Северная Пальмира каждому из них? Гибель или триумф? Нищету или процветание?

Потянулись предместья, мелкие дома, склады, пакгаузы, караульные будки, дворники, счищавшие снег, набережные Невы и река, скованная льдом, серый шпиль Петропавловки на фоне белого неба, наконец, Мойка и начало Невского проспекта. Дом, нет, почти дворец Александра Сергеевича. Три этажа, средний – высокий, как целых два, окна удлиненные, сверху – затейливая лепнина, восемь полуколонн, обрамляющие парадный подъезд, над которым – балкончик. Меньше, чем дворцы императоров, но совсем не хуже.

Куча лакеев, выбежавших навстречу. Старенький привратник. Сам дворецкий. Кланяются, приветствуют, помогают выбраться из саней. Целый церемониал.

А внутри – отец, посреди парадной мраморной лестницы. Совершенно не постарел за эти годы. Только седины в волосах прибавилось (вышел он в камзоле, но без парика, по-домашнему). Нет еще шестидесяти. Бодрый мужчина в расцвете сил. Смотрит весело, живо. Руки распахнул для объятий.

Первым делом, конечно, Попо. Трижды поцеловались по-православному. Александр Сергеевич щелкнул языком:

– Возмужал, подрос. Молодой мужчинка. Даже и не верится. Как я рад твоему приезду! Всё теперь будет хорошо.

Новосильцева приобнял, и без поцелуев. Сжал плечо:

– Молодец, хвалю. Отблагодарю щедро.

– Полно, дядюшка, я не за награды старался.

– Благородный труд должен быть отмечен.

С Воронихиным поначалу просто раскланялся, но потом не удержался, обнял одной рукой и похлопал одобрительно по спине:

– Тоже молодец. Знаю, что, в отличие от нашего бедокура, занимался прилежно. Очень пригодится. Я замыслил перестройку дворца. И твои таланты мне необходимы.

– Можете рассчитывать на меня, ваша светлость.

Перешли в столовую залу, где накрытый стол ломился от яств. Ели, пили и делились впечатлениями. Воронихин принес два своих альбома (остальные, под сотню, были еще не распакованы) и показывал свежие рисунки. Все смотрели их с восхищением.

– Это дар Божий, – говорил Новосильцев. – Ты отмечен Его перстом.

– Гений, гений, – соглашался Строганов-старший. – Он еще прославит нашу Россию, точно Леонардо да Винчи – Италию.

А когда пирующие понемногу размякли от съеденного и выпитого (и особенно Николай, перебравший лишку и отправленный к себе в комнату, взятый лакеями под белы руки), папа с сыном уединились у него в кабинете. Слуги подали кофе в миниатюрных чашечках. Александр Сергеевич пододвинул Павлу лакированную шкатулку с сигарами.

– Куришь, мальчик?

– Нет, мерси. Баловался трубочкой, но привыкнуть пока не смог.

– Ну и правильно. Нечего легкие забивать всякой дрянью. Я ведь тоже не табакур. Это для гостей, для раскрепощения. Чтобы говорить с ними откровенно.

– Можешь говорить со мной откровенно без табака.

– Разумеется. – Промокнул вышитой салфеткой кофе на губах. – Ты мой сын и с тобой говорить буду прямо. Я имел аудиенцию у ея величества. И сказать, что она была недовольна поведением твоим за пределами Отечества – значит ничего не сказать. Токмо и слышал нескончаемо: «якобинец», «карбонарий», «инсургент». Я молил отправить тебя послужить Отчизне в армию, но она слушать не желала: мол, своею крамолою ты разложишь русское офицерство…

– Господи, помилуй!

– И ни о каком другом поприще речь уже не шла. Слава Богу, не упекла в крепость… В общем, всё, чего удалось мне добиться, это разрешения ехать к матери в имение Братцево под Москвою. Своего рода ссылка. Но уж лучше так, чем куда-то в Сибирь.

Оживившись, Попо ответил:

– Что ж, совсем недурно. Мне в Москве побывать всегда хотелось. Маменьку обнять и сестрицу…

– …и еще выводок детей Ладомирских. – В голосе Строганова-старшего прозвучал сарказм.

– Да, и с ними, – без усмешки покивал сын. – Маменька, конечно, брачные обеты нарушила, но что сделано, то сделано. Я не в праве судить ея. Главное, усвоенное мною в Париже, не крамола и не инсургетство, нет, но простое умозаключение: люди рождаются свободными. Вне зависимости от того, в бедной семье или богатой. И никто не должен их свободы лишать просто так, без вердикта независимого суда. И за эту идею надобно бороться.

– Вот тебе и крамола, – оценил отец.

– В чем же я не прав? – удивился младший.

– Прав, конечно. Но бороться за свободу в стране, где построено все не на свободе, где свободного суда и в помине нет, значит, сотрясать краеугольные камни.

– Но ведь не бороться – значит не любить свою Родину?

Старший Строганов закатил глаза:

– Ах, Попо, Попо, ты пока слишком юн и дерзок. И не понимаешь, что нельзя прошибить стену лбом. Слишком стены крепкие. Ото лба останется только мокрое место.

Судив губы, юноша ответил:

– Поживем – увидим.

– Ладно, поезжай покуда в Москву, успокойся малость. Поразмысли над своей судьбой в тишине. В Братцеве такие красоты! Умиротворяют.

– Я надеюсь, матушка-императрица тоже успокоится вскоре и меня простит. Разрешит вернуться в столицу.

– Не надейся слишком, – повздыхал отец. – Я, само собой, стану хлопотать… Но ея величество очень уж упрямы бывают временами. По-немецки упрямы. И в ближайшем будущем на смягчение твоей участи нечего рассчитывать.

2

Дом барона Строганова находился близ реки Яузы – там, где она впадает в Москву-реку. Рядом – Спасо-Андроников монастырь, здесь бывал митрополит Алексий после своего паломничества в Константинополь, расположенный на Босфоре в заливе Золотой Рог, и шутя назвал стрелку между Яузой и Лефортовским ручьем Золотым Рожком. Шутка шуткой, но забавное прозвище прижилось: набережную Яузы с той поры звали Золоторожской, так же, как и улицу, где располагалась усадьба с парком[75]75
  Ныне это Волочаевская ул, 38; здесь находится Высшая школа кино и телевидения «Останкино».


[Закрыть].

Строгановы купили участок у Разумовских и отстроили новый особняк по проекту архитектора Казакова: капитальный дом с колоннами. Роскоши, конечно, в нем было меньше, чем в Петербурге, но жилье комфортное, утопающее в зелени. Впрочем, это летом. А зимой, когда Попо появился у матери (это был январь 1791 года), парк стоял в снегу, Яуза во льду, а из труб шел белесый прямой дымок, превращаясь в серые нависшие облака. Но подъезд к дому был расчищен, а привратник выскочил на улицу с веником, чтоб смести снег с сапог барина.

Павел вышел из саней в долгополой песцовой шубе и высокой меховой шапке из бобра. На усах иней, даже брови и ресницы в инее. Громко крякнул, разминая затекшую спину. И пошел по ступенькам в дом.

Встретить молодого барона вышло все семейство. Баронесса Екатерина Петровна, 46-летняя дама в кружевном чепце и таком же кружевном платье свободного кроя, бледная лицом, но с живыми синими глазами. Софья Александровна – ей в ту пору шел пятнадцатый год – очень худая девочка-подросток, на щеках какой-то нездоровый румянец, а глаза блестят как-то лихорадочно. Младшие дети Любо-мирские: Варя с близнецами Васей и Вовой – им не больше четырёх-пяти лет, маленькие, глазастенькие блондинчики. Позади держался Римский-Корсаков; он слегка обрюзг за время жизни в Москве, отрастил брюшко и к тому же приобрел лысинку; вроде был спросонья или же с приличного возлияния; улыбался весьма застенчиво. Чуть поодаль стояла постаревшая компаньонка-француженка мадемуазель Доде.

Начали здороваться. Мать, не видевшая сына после своего отъезда из Петербурга, помнившая его еще ребенком, глядя на высокого, статного восемнадцатилетнего молодца с усами, пораженная, разрыдалась. Соня бросилась брату на шею, звонко расцеловала, но потом, сразу устыдившись, залилась румянцем еще больше. А Иван Николаевич протянул руку для пожатия – Строганов-младший без колебаний ему ответил, показав, что сожитель матери ему не противен. Сразу все повеселели, устранив неясности в отношениях друг к другу: значит, без обид, без взаимных претензий, можно существовать под одной крышей по-родственному.

За обедом он рассказывал о Париже, о взятии Бастилии, о своих знакомствах с якобинцами, что стоят во главе революции. Родственники ахали, а француженка осеняла себя крестом. Баронесса Екатерина Петровна заключила:

– Слава тебе, Господи, ты уже в России. Выбрался цел и невредим из этой преисподней. Но каков Ромм, крамольник? Ведь казался тихоней, книжным червяком, а пытался совратить тебя с пути добродетели. Вот и верь после этого людям.

– Ах, маман, – возражал ей Попо, – вы возводите на него напраслину. Он милейший человек, движимый высокими идеалами.

– Нет, не защищай этого разбойника, – продолжала упорствовать госпожа Строганова. – Бунтовщик по определению мне не мил. Злоумышленник не может иметь никаких идеалов. По нему плачет каторга.

Убедить барыню в обратном было невозможно.

Софья им играла на клавесине и неплохо пела, а затем, день спустя, за беседой с братом в библиотеке, с глазу на глаз, шепотом призналась, что она тайно влюблена в одного молодого человека; а поскольку он старше на целых пять лет, то считает ее маленькой и не обращает внимания как на девушку.

– Кто же он? – с ходу задал вопрос Попо.

– Ах, не спрашивай, братец, это мой секрет.

– Да какие ж секреты могут быть от братьев? Ты должна сказать. Положительно, должна.

Та какое-то время колебалась.

– Никому не поведаешь? И особливо маменьке?

– Честное благородное, буду нем, как рыба.

И она вполголоса сообщила:

– Князь Димитрий Голицын.

Молодой человек задумался:

– Это же какой князь Голицын? Сын «усатой княгини»? Соня прыснула:

– Фу-ты, как не стыдно повторять обидное прозвище благородной дамы!

– Но она, говорят, в самом деле усата.

– Может быть, слегка. Кстати, ей идет. Ведь ея зовут в свете не только Princesse Moustache, но и Fée Moustachine[76]76
  Усатая княгиня, усатая фея (фр.).


[Закрыть].

– Как ты познакомилась с этим Димитрием?

– Мы друзья, летом приезжают к нам в Братцево. – Чуть помедлила. – Кстати, у него есть младшая сестра, тоже Софья. Мы почти ровесницы – ей теперь пятнадцать. Писаная красавица, между прочим. Ты в нея влюбишься, как увидишь.

– В самом деле? – рассмеялся Попо.

– Я уверена. – Покусала губки. – Больше того скажу: ты на ней женишься, и у вас будут детки.

– Да откуда ж ты можешь ведать, Софи?

– Коли говорю, значит, ведаю. – И глаза отроковицы сделались туманными, а румянец на щеках разгорелся ярче. – Видела во сне.

– Ну а ты и твой князь Димитрий? Выйдешь за него? – веселился он.

Девочка заметно поникла:

– Не скажу, пожалуй. А не то накаркаю.

– Что накаркаешь?

Всхлипнув, она ответила:

– Смерть мою в юном возрасте…

Брат, растрогавшись, обнял ее за хрупкие плечи:

– Глупости какие. Я не верю в вещие сны. И в приметы не верю. Все зависит не от примет, а от промысла Божьего.

– Но приметы – суть Его подсказки.

– Да, но Господь нам дает свободу выбора – встать на путь грешника или праведника.

Соня дрогнула мокрыми ресницами:

– Думаешь, судьба каждого не предрешена?

– Я не фаталист. И считаю, что в любом жизненном случае есть альтернатива.

– Дай-то Бог, дай-то Бог. – И она вздохнула. – Ты меня чуть-чуть успокоил. Буду спать сегодня менее тревожно.

3

По негласному распоряжению государыни, Строганову-младшему надлежало не посещать в Москве массовые празднества и балы, не ходить по гостям и не слушать лекций в университете. Он фактически был заперт в доме своей матери, а затем в подмосковном Братцеве. Но вначале участью своей тяготился не слишком, а тем более маменька подыскала ему дворовую девушку Феклу, чтобы та помогала юноше правильно развиваться как мужчине; он увлекся ею, называл Фулей и дарил мелкие презентики – ленты, заколки и недорогие колечки. Но когда она забеременела и ее услали в деревню, выдав замуж за кузнеца, сразу заскучал, затомился и ходил по комнатам неприкаянный.

Летний переезд в Братцево оживил его ненадолго: рыбная ловля и охота по окрестным лесам скоро надоели, он читал книжки без особого интереса, вместе с Варей и близнецами бегал за бабочками с сачком, вяло ел черничные пироги и в четыре руки играл с Соней на клавесине. Все внезапно переменило известие о приезде княгини Голицыной с дочерью. К сожалению, Сонина пассия – князь Димитрий – находился у себя в части на учениях и не получил отпуск. Но сестра Попо все равно сияла от радости, говоря, что пока устроит счастье своего брата. Молодой барон хоть и фыркал, но испытывал приятное возбуждение тела и ума.

Барский дом в Братцеве был тогда еще деревянный, без особых изысков: два невысоких этажа и балкон с колоннами[77]77
  Нынешний каменный особняк по адресу: Светлогорский пр., 13 выстроен по проекту Воронихина позже – в 1813–1815 гг.


[Закрыть]. Но уютный и просторный, в окружении вековых лип. И когда появилась Голицынская карета с запряженной в нее парой лошадей, все прильнули к окнам, а потом ссыпались на крылечко, под балкон. Подбежавший лакей опустил подобранные под днище кареты ступеньки и. полусогнувшись, распахнул дверцу. А Иван Римский-Корсаков подал княгине руку, помогая сойти.

Пред очами Строганова-младшего появилась невысокого роста полноватая дама лет пятидесяти. В белой шляпке, без парика (по причине летнего зноя), с черными, очевидно восточного типа волосами, темными густыми бровями и едва заметной порослью на верхней губе. (Предком рода их был боярин Черныш, прозванный так за иссиня-черные волосы и черную бороду, вероятный южанин – может быть, из персов, может был», из крымских татар.) Вслед за матерью вышла девушка – с тонкой, прямо-таки осиной талией и огромными, лучезарными, в пол-лица глазами. Сразу поймала устремленный на нее взгляд Попо. И потупилась, стала смотреть себе под ноги.

После поцелуев и взаимных приветствий Соня подвела свою тезку, юную княжну, к молодому барону:

– Познакомься, душенька, с моим братцем. Он у нас бунтарь, брал в Париже Бастилию и его сослали к нам в имение, дабы охладить. Но вообще вьюнош превосходный, ты сама видишь.

– Вижу, вижу, – согласилась та, тонко улыбнувшись. – Рада с вами встретиться, мсье Поль. Я бывала в Париже с маменькой, но четыре года назад, и не помню многого по тогдашнему моему малолетству.

– Да, Париж… – с грустью протянул Павел. – Я люблю этот город до самозабвения. Вероятно, потому что родился там. И провел лучшие минуты моей жизни.

– О, любовь? – догадалась девушка.

– Ах, не надо об этом. Я уверен, что Париж еще будет в моей судьбе. Уж на радость или на горе – не знаю. Чувствую. Он меня воскресит или убьет.

– Вы меня пугаете, сударь.

– Что ж пугаться, мадемуазель Софи? Жизнь устроена так, что пугаться ею нелепо. Коли мы родились, стало быть, умрем непременно. Радость и горе в одной упряжке, как и ваши лошади.

– В юности не хочется думать о смерти.

– Верно, и не думайте. Но всегда имейте в виду, чтоб не рисковать попусту.

Пили чай, сидя на балконе. Ядовитая Наталья Петровна Голицына понемногу поругивала всех – светский Петербург, светскую Москву, канцлера, правительство, окружение государыни, генералов, духовенство, театральную и литературную жизнь. Раздражали ее погода, цены на хлеб и обилие иностранцев во всех сферах. Баронесса Строганова поддакивала из вежливости, Римский-Корсаков неизменно молчал, проявляя интерес лишь к вишневой наливке, а Попо не слишком прислушивался к незатейливо текущей беседе, то и дело бросая взоры в сторону прелестной княжны. Та старалась их не замечать.

– Вот скажите мне, Павел Александрович, – неожиданно обратилась к нему «усатая фея», – как свидетель известных безобразий в Париже, сможет ли законный монарх вскоре обуздать зарвавшихся бунтарей?

Спорить с княгиней на политические темы Строганов не решался, так как не желал вызвать ее неудовольствие своими речами и как следствие – запрещение видеться в будущем с понравившейся дочерью. И поэтому ответил уклончиво:

– Ситуация сложная, мадам. Но пока инициатива у якобинцев. Загнанный в угол король вынужден только отбиваться.

– Загнанный в угол тигр иногда, нападая, загрызает своих ловцов.

– Но Людовик, увы, не тигр – он, скорее, кот, согнанный с дивана.

Посмеялись удачной шутке.

– Я считаю, Россия, Австрия и Пруссия могут, объединившись, протянуть ему руку помощи, – заявила Голицына-старшая. – Если инсургенты одолеют короля, эпидемия может охватить всю Европу. Нам в России не хватало только республики.

Все сидящие за столом молча согласились. Но внезапно матери возразила юная княжна:

– Про республику, мама, ничего сказать не могу, не знаю, может, хороша, а может, и плоха, не берусь судить, но парламент и Конституция, по английскому образцу, нам бы не помешали, мне кажется.

Все уставились на нее в изумлении. Девушка зарделась и опустила глаза. А Наталья Петровна вспыхнула:

– Душенька моя, ты в своем уме? Где ты слов таких нахваталась-то – «Конституция», «парламент»? От Димитрия, поди, всем известного карбонария? Вот ужо от меня получит. И тебе не спущу, бесстыднице. Никуда с собой больше не возьму, только мать позоришь.

Та поджала губы:

– Как изволите, маменька, как изволите. Только я сказала, как думала. Мы должны равняться на лучшие европейские образцы – например, на Англию, – а не на отсталые деспотии Азии. Можете делать со мною, что желаете, токмо взаперти поменять свои взгляды все одно не подумаю.

Старшая Голицына обвела присутствующих возмущенным взглядом.

– Слышали? Вы слышали? Вот они, нынешние детки. Учишь их, учишь, возишь по европам, чтоб они набирались уму-разуму, а в ответ получаешь дерзость и крамолу. – Обратилась к дочке: – И не стыдно тебе матери перечить? Что о нас подумают? Что змею вскормила у себя на груди?

Сонины глаза налились слезами.

– Маменька, ну зачем же так? Разве ж я змея?

– Так а кто ж еще? Подколодная гадюка и есть.

– Вы несправедливы! – И она, не выдержав, плача в голос, выбежала в дом.

– Соня, Соня, не плачь! – устремилась за ней Строганова-тезка.

Остальные сидели тихо. Наконец Наталья Петровна проговорила:

– Господа, я прощу прощения за мою дочь. Девочка совсем не умеет сдерживать свои чувства. Не сердитесь на меня и нее.

– Боже мой, да мы и не сердимся вовсе, – улыбнулась Екатерина Петровна, разливая чай по чашкам из самовара. – Соня моя такая же. Не поймешь иной раз, что в ее прелестной головке творится. Возраст такой – отроковицы.

– Да, скорей бы взрослели обе.

Поскучав еще какое-то время за столом, Павел удалился с балкона и, спустившись вниз, начал искать девушек в саду. Те сидели в беседке, обнявшись. Было видно, что Голицына сетует на судьбу, на тиранку-мать, а подруга гладит ее и ласково утешает. Увидав Попо, сразу замолчали.

– Извините, не помешаю? – Он смотрел по-доброму, даже простодушно. – Я хотел сказать, уважаемая Софья Владимировна, что вполне разделяю ваши взгляды. Не хотел спорить за столом, чтоб не раздражать Наталью Петровну. Вас она простит быстро, а меня может невзлюбить.

У княжны глаза сразу потеплели.

– Рада, что хоть кто-то со мной согласен. Но ответьте, Поль, вы всерьез считаете, что в России возможны перемены?

– Я уверен в этом.

– Как? Откуда? На кого надеяться?

Он помедлил и проговорил, как тогда Новосильцев:

– Я надеюсь на Александра Павловича. Хорошо известно, что ея величество видит внука своим преемником.

– Как, минуя Павла Петровича?

– Ах, мадемуазель, я и так наговорил лишнего. Больше ни единого слова.

– Понимаю, да… – И она взглянула на него с восхищением.

Поболтали на отвлеченные темы. Юная Голицына пригласила Попо как-нибудь приехать к ним в гости. Он развел руками: ездить по гостям ему не рекомендовано; но предлог найти можно, чтобы встретиться где-то ненароком – например, в Тайницком саду на прогулке.

– Я гуляю там с моей гувернанткой, – подтвердила Софья. – Во второй половине дня, между трех и четырех пополудни.

– Постараюсь быть. Например, в четверг.

– Лучше в пятницу, маменька по пятницам навещает кузину.