Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

Ломоносов погрузился в раздумья. Было слышно, как тикают массивные напольные часы за стеной в гостиной. Паузу прервал Бецкий:

– Надо ли расценивать ваше молчание, сударь, как знак согласия?

Михаил Васильевич вздрогнул, отвлекаясь от мыслей, и ответил грустно:

– Коли бы пораньше – лет хотя бы пять… Я в конце пятидесятых годов предлагал ея величеству Елизавете Петровне – царствие ей небесное! – учредить пост вице-президента. Был здоров и горел желанием навести порядок. Но не смог тогда достучаться… А теперь? Силы уж не те. Согласиться-то несложно. Но достанет ли здоровья принести весомую пользу?

– Ах, не сомневайтесь, – горячо ответила Дашкова, – при поддержке матушки-императрицы всё должно устроиться. Вам едва перевалило за пятьдесят. Вон Иван Иваныч старше на семь годков – а каков огурчик!

Бецкий развел руками, а профессор проговорил:

– Можно позавидовать… Так порой ноги разболятся – хоть ревмя реви, но реветь неловко, напужать боюсь окружающих..

Секретарь заметил:

– Вам бы в Баден-Баден, полечиться на водах…

– С превеликим бы на то удовольствием, да дела не пускают. Надо кой-какие прожекты сперва закончить…

Государыня в нетерпении задала вопрос:

– Что же вы решаете, драгоценный Михайло Василич? Да или нет?

Ломоносов посмотрел на нее, как затравленный пес:

– Дайте день-другой, дабы поразмыслить, взвесить pro et contra[14]14
  За и против (лат.).


[Закрыть]. Окажите милость, ваше императорское величество!

– Хорошо, хорошо, – поднялась государыня. – Нынче, понедельник – в среду жду вас в Зимнем дворце с окончательным ответом своим.

Дашкова и оба мужчины встали вслед за ней, а хозяин учтиво предложил:

– Не окажете ли честь отобедать у меня в саду? И жена, и дочь, и племянница со стряпкой жарили да парили ночь да утро. Не побрезгуйте и вкусите, mes dames et monsieur[15]15
  Медам и мсье (фр.).


[Закрыть].

Отвернувшись, царица сказала:

– Нет, обедать не стану, а чайку попить – это ладно. Прикажите поставить самовар.

– Уж давно кипит, дорогих гостей ожидаючи.

Сели за столами под яблоневыми деревьями. Ели пироги с капустой, рыбой, потрохами, грибами, плюшки с малиновым вареньем. И нахваливали кулинарное мастерство Елизаветы Андреевны, помогавшей разливать чай. Та смущалась и причитала по-немецки:

– Das macht nicht, das hat nichts zu bedeuten…[16]16
  Это пустяки, не стоит благодарности… (нем.)


[Закрыть]

Неожиданно царица сказала:

– А какая у вас дочь прелестная, герр профессор! Просто сильфида.

Леночка, разносившая гостям пирожки, вспыхнула и сделала книксен, прошептав: «Мерси». А Екатерина не отставала:

– Знаю, что сватался к ней Леша Констатнинов, мой библиотекарь. Знаю, что вы ему отказали по причине молодости невесты. Я согласна: разница у них велика, но уж больно человек он хороший, правильный, ученый. Даром что грек.

Ломоносов ответил:

– Грек не грек, это всё едино. Ибо сказано в Послании апостола Павла к колоссянам в третьей главе: нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, – только все и во всём Христос! У меня жена немка, например… Но не люб Константинов Леночке – а насильно выдавать дочку не хочу.

Государыня взглянула на девушку пристально:

– Верно, что не люб?

Та сконфузилась и не знала что ответить; прошептала тихо:

– Да, не слишком люб…

– Отчего же так?

– Ах, не ведаю, право… Совестно признаться…

– Говори, как есть.

– Непригожий сильно. Страшненький, худючий… – И едва не расплакалась от собственной откровенности.

Гости рассмеялись. Промокая губы салфеткой, августейшая особа произнесла:

– Воду с лица не пить, как известно… Главное – не лицо, а душа. А душа у Алексей Алексеича – чистая да возвышенная. И в Елену Михалну он влюблен без памяти – сам мне признавался. Не могу не порадеть хорошему человечку… – Выдержала паузу. – Но, с другой стороны, принуждать девицу почитаю за грех… Словом, так: обождем, покуда Еленочке не исполнится шешнадцать годков. Ежели тогда Константинов не передумает, а она, наоборот, пересмотрит свое к нему отношение, – как поется, всем миром да за свадебку! А на нет уж и суда нет. – Повернулась к хозяину дома: – Как считаете, Михайло Василич?

Поклонившись, Ломоносов ответил коротко:

– Лучшее решение из возможных, ваше величество.

– Вот и превосходно.

5

После отъезда именитых гостей в доме у профессора только и разговоров было, что об этом визите. Сам ученый, чересчур измученный, побледневший, поблагодарил Елизавету Андреевну за отменное угощение и сказал со вздохом:

– Что-то притомился я нынче – поднимусь к себе и прилягу. Ноженьки гудут.

Та ответила по-немецки:

– Да, ложись, ложись, отдохни, мой Михель. Мы здесь приберем без тебя. Кажется, прошло хорошо?

– Думаю, что да.

Тяжело дыша, он взошел по лестнице к себе в спальню, первым делом сбросил ненавистные башмаки, сковывавшие ступни, и, усевшись на кровать, медленно растер икры. Лег, закинув ноги на высокую спинку, чтобы кровь отливала от голеней, и прикрыл глаза. Было нестерпимо обидно: вот пришла удача, милость Божья, шанс устроить Академию на свой лад, по своим взглядам, как устроил он девять лет назад Московский университет и гимназию при нем (при поддержке мецената Шувалова), а здоровье из рук вон (или ног?) плохо, иногда приходится по неделям лежать в постели, пропускать лекции… Что он будет за вице-президент? Не работник, а сплошное посмешище! Нет, вот если бы царица сделала его президентом, он бы взял себе в помощники дельного товарища, верного, смышленого, расторопного, – сам бы руководил стратегически, а уж тот бы бегал и реализовывал. Но теперь бегать предстояло ему. А какой из него бегун? Только стыд один.

Впору было расплакаться. Счастье – вот оно. Ан не ухватить. Точно в басне Эзопа или Лафонтена про лисицу и виноград: видит око, да зуб неймёт!

Но отказываться от должности ох как жалко! И ее величество может рассердиться, переменится в своем к нему отношении. Значит, дать согласие? Господи, как трудно!

Хоть бы подсказал кто. Как тогда, перед бегством его из родного поморского дома в Москву. Сам архангел Михаил посетил Ломоносова во сне. И сказал: уходи из-под венца, на котором настаивает родитель, никого не слушай, не жениться тебе нынче надо, а учиться в Первопрестольной – и достигнешь тогда высот неземных. Так оно и вышло…

И потом еще явление во сне было: посетил его архангел Михаил и открыл, где искать Василия Дорофеевича, отца, рыбака, без вести пропавшего больше полугода назад, – получалось, на одном из островов в Ледовитом океане. Ломоносов написал письмо землякам в Матигоры – с точным описанием, как доплыть до этого острова. Через месяц к нему в Петербург принесли ответ: рыбаки дошли на суденышке до зловещего места и нашли тело погибшего родителя, там и упокоили, водрузив над могилой белый камень… Чудо, чудо…

Но теперь не было чудес, и никто во сне не являлся.

Неужели ангел-хранитель его покинул?

В это самое время у себя в комнате тоже мучилась и страдала юная Елена Михайловна – от свалившейся на нее протекции-сватовства императрицы. Гадкий, мерзкий Константинов упросил Екатерину за него похлопотать – и пожалуйста! Через восемь месяцев, 21 февраля, после дня рождения, Ломоносова может стать невестой библиотекаря! От одной этой мысли девушку прошибал холодный пот. Никогда, никогда не бывать такой свадьбе! Лучше утопиться в Неве!

Кто-то постучал в дверь, Лена пробурчала:

– Что еще? Никого не желаю видеть! – И, упав на кровать в подушки, разразилась рыданиями.

– Это я, Ленусь. – В комнате возникла Матрена, двоюродная сестра. – Ах, ну перестань, милая. Хватит убиваться! – начала ее гладить, успокаивать.

Ломоносова подняла из подушек красное заплаканное лицо:

– Да-a, тебе хорошо-о, за тебя не сватают этого заморыша-а… И была бы сваха простая – выгнали бы вон!.. А царицу не выгонишь – как велит, так придется сдела-ать!..

– Ах, да что ты зряшно себя терзаешь? Ведь она же сказала, что неволить тебя не станет. Через год, коли переменишься ты к Лексей Лексеичу, ну тогда… Ну а нет – значит нет. Я своими ушами слышала.

Вытянув опухшие губы, та не отступала:

– Да-a, а коль не я, а царица переменится? И заставит выйти? Папенька ослушаться не посмеет, да и я тож… Вот ведь горе будет!

– Да не будет, не будет, хватит причитать! – чуть ли не прикрикнула на нее кузина. – Тоже мне, кисейная барышня! Я почла бы за счастье такое горе.

У Елены даже слезы как будто высохли:

– Ты про что толкуешь, Матреша?

– Я почла бы за счастье выйти за Константинова.

– Да неужто? Ты ж со мной давеча хихикала над его худобой и длиннющим носом?

Отведя глаза, двоюродная сестрица ответила:

– Ну, хихикала – что ж с того? Оттого как и в самом деле потешный вид. Но царица-то верно говорила: благородный и добрый человек. А таких нынче поискать.

Фыркнув, Ломоносова заявила:

– Вот и поищу! Ну а ты, коли хочешь, можешь выходить за этого замухрышку.

– Я бы вышла, да не зовет. Он в тебя влюблен – государыня точно говорила.

Окончательно успокоившись, собеседница сказала польщенно:

– Говорила, верно. Мало ли чего – ну, влюблен. Я ж не влюблена!

– Стерпится – слюбится, бают в народе.

– Не хочу терпеть!

– Больно ты разборчива, как я погляжу.

– Просто я себе цену знаю. И продешевить не хочу.

– Ох, неправда твоя, Ленусь. Алексей Алексеич – вовсе не дешевка. Перестань капризничать, успокойся и попробуй узнать Константинова получше.

– Это как же?

– Попроси родителев – пусть нарочно пригласят сюда отобедать. А затем ступай прогуляться в сад, посиди с ним в беседке, потолкуй – о его жизни, о книжках: он библиотекарь, знает языки, значит, книжки любит. Ты их любишь тож. Вот и есть о чем покалякать.

Усмехнувшись, Леночка прицокнула языком:

– Хитрая лиса! Всё уже наперед придумала. И откуда такие знания, как себя вести с кавалерами?

Та пожала в ответ плечами:

– Ниоткуда. Так, по размышлении здравом.

Вытерев глаза, дочка Ломоносова тяжело вздохнула:

– Ладно, я подумаю. Может, и решусь пригласить…

А на кухне в это время разговор вели брат с сестрой Цильх – Иоганн, ставший в России Иваном Андреевичем, и Елизавета Андреевна. Брат работал мастером на стеклянном заводике Ломоносова, расположенном в Усть-Рудице, близ Ораниенбаума, под Питером, – там выпускались линзы, в том числе и очечные, бисер, утварь, смальта для мозаик. Он специально прискакал к зятю накануне вечером для встречи с императрицей, привезя на показ образцы их продукции.

Говорили, разумеется, по-немецки:

– Да, теперь заживем отменно, – с удовольствием доедал остатки угощений старый холостяк. – Государыня одобрила наши изделия и особенно бисер, на сегодняшний день лучший в Европе. Новые заказы получим. А коль скоро Михель станет во главе Академии, то поможет привлекать грамотных людей, знающих стекольное производство.

– Ох, не знаю, не знаю, – озабоченно отвечала Лизхен, убирая посуду в шкаф. – Больно нездоров. Я боюсь, коли примет он это место, то работа подорвет его силы окончательно.

– Не преувеличивай. Он у нас двужильный. Настоящая крестьянская косточка. И с болезнью справится.

– Если бы ты слышал, как во сне он стонет порой!

Посерьезнев, Иван Андреевич посмотрел на сестру:

– Плохо, что ль?

– Уж не хорошо, это точно.

– Что врачи ему говорят?

– Что они могут говорить! Меньше есть жирного и острого, ноги держать в тепле, долго не стоять, чтоб отеков не было… Плохо помогает!

Помолчав, Цильх проговорил:

– А не дай Бог что с Михелем случится, всё у нас пойдет прахом, потому как завод прибыль не дает, сводим концы с концами еле-еле. Только на его деньги существуем.

– Не накаркай, брат! – Женщина перекрестилась. А потом добавила тихо: – Я без Михеля жить не смогу, он второй бог в моей жизни – после Иисуса.

Иоганн вслед за ней перекрестился:

– Будем уповать на милость Господню.

6

А во вторник, 8 июня 1764 года, к ним пожаловал земляк Ломоносова, прибывший в Петербург с торговым обозом: привезли на продажу ягоды, жир барсучий, мед и другие дары северной природы. Звали земляка Яков Лопаткин, а с собой он взял сына своего, пятнадцатилетнего Федора. Оба оделись празднично для столицы: белые рубахи с вышивкой, темные порты, сапоги; волосы расчесали на прямой пробор, только у отца еще борода, а у сына – жидкие усишки; но похожи были между собой, точно сделаны на одной мануфактуре.

Ломоносов их принял по-отечески (самому – пятьдесят три, Якову – чуть за тридцать), угостил, расспросил о своей родне. Михаил Васильевич был один у матери, и она умерла, когда ему исполнилось только восемь. А от мачехи родилась сестрица Мария (он уже учился в то время в Москве, в Славяно-греко-латинской академии), младше его аж на двадцать лет! Превратившись в девушку на выданье, обвенчалась Маша с их соседом – Евсеем Головиным, родила ему четверых детей: старшую Матрену, среднего сына Михаила (назвала его в честь любимого ученого брата), младших Петра и Анну. Часто брат и сестра Ломоносовы обменивались письмами, а три года тому назад взял он к себе в Петербург для дальнейшего воспитания и образования ставшую подростком Матрену. Благо она была почти ровесницей Леночки. Обе и росли дальше вместе, только Матрена больше помогала Елизавете Андреевне по хозяйству – кухня, погреб, разносолы всякие и стряпня занимали девушку много больше, чем науки и книги.

И теперь Лопаткин передал от Марии новую челобитную к брату: поспособствовать обучению в Питере среднего ее сына – Миши Головина. Яков добавлял от себя:

– Мальчик развитой, шибко грамотный – пишет и считает, как взрослый. В церкви поет на клиросе, знает все псалмы. И такой вежливый, учтивый, матерных слов не употребляет. Весь в тебя, Михайло Василич, в обчем. Ратую вместе с Марьей Васильной за его обучение во столице. Если же тебе это будет внаклад, мы деньгами-то поможем по-свойски, по-дружески. Больно пацаненок хороший.

Отдохнувший за ночь профессор был в веселом расположении духа, ноги не болели, и решение согласиться на заманчивое предложение государыни вызрело в нем почти окончательно. Он кивнул:

– Я приму Мишеньку с превеликой на то радостью. Мы открыли при Академии петербургской для дворянских и разночинных детей гимназию – вот его туда и определим. А проявит усердие, прилежание в обучении, поспособствуем и в студенты. Ну, да там видно будет.

Яков встал, поклонился низко, искренне благодаря знаменитого земляка. Ломоносов усадил его снова:

– Это вопрос решенный. Лучше расскажи подробнее о знакомых. Как дела в рыбацкой артели? Церковь новую расписали ужо?

Разговор под водочку шел сердечный.

В это время Федя Лопаткин на скамейке в саду вел беседу с девушками – Леной и Матреной. Со второй он знаком был с детства – жили по соседству в деревне Матигоры Архангельской губернии, а с профессорской дочкой виделся во второй раз – в прошлом году тоже приезжал в Петербург с отцовским обозом. Перед ней он слегка робел: та была одета на французский манер – в шелковое платье цвета беж с рукавами-фонариками и отделкой кружевами и лентами, а ее кузина попроще – в ситцевую юбку и кофту с бантами; но потом освоился, начал улыбаться. Первой спрашивала Матрена – о родных, о своих подружках, о знакомых мальчиках. Федор отвечал:

– Да у нас что меняется? Ничего не меняется. Токмо старики помирают, а ребяты растут.

– Да и ты вырос, как я погляжу. Вон уже усы вылезают.

– Есть немного. Да и ты выросла прилично. Настоящая барышня. – Он смотрел на нее с восторгом. – Скоро замуж.

Девушка, закрыв рот ладошкой, прыскала:

– Скажешь тоже! Это вон у нас Леночку уж сватали.

Ломоносова кривила верхнюю губу:

– Не напоминай! У меня и так голова чугунная со вчерашнего дня. Все глаза проплакала. Слышать не желаю.

– Отчего же так? – удивлялся парень.

– Оттого что не по любви. То есть он меня любит, а я его нет.

– Отчего же нет? Злой, горбатый?

– Нет, незлой, а наоборот, очень даже добрый. Не горбатый, не хромой, не кривой, но и не красавец…

– Бедный, что ль?

– Нет, небедный, но и не богатый. Учит студентов и гимназистов, а еще библиотекарь у Екатерины.

– У которой Екатерины?

– «У которой»! Матушки-царицы.

Гость выкатывал на нее глаза:

– У самой царицы?! Ничего ж себе! И тебя любит? И к тебе сватается? Что ж тут думать-то?

Не замедлила ввернуть и Матрена:

– Мало того, что сам сватался, так еще и государыня за него просила – мол, другого такого Ленке не сыскать.

– Ничего ж себе! – продолжал удивляться Федор. – Вы совсем тут заелись у себя в петербургах. Ей царица сватает хорошего жениха, а она только носом крутит!

– Что б ты понимал! – обижалась Леночка, дуя губки.

– Нет, ну, может, и не понимаю чего, только если императрица мне бы предложила какую девушку, чтоб жениться, я б женился без разговоров.

– И на мне б женился? – вдруг спросила Матрена.

Молодой человек застыл, глядя на нее, не мигая. А потом сказал:

– На тебе, Матреша, я б женился даже без заступничества царей.

Тут уже покраснела девушка. И конфузливо отвернулась от земляка:

– Хватит надсмехаться!

– И не думал даже. Ты спросила – а я ответил.

– Дура, что спросила.

– Вовсе и не дура. Вот ишо подрастем чуток, и приеду свататься.

– Подрасти сперва!

Вечером Михаил Васильевич написал сестре теплое письмо, где просил без сомнений отправлять к нему Мишу Головина: с радостью поможет племяннику с обучением и устройством. Провожал гостей на крыльце и махал платком. Яков говорил:

– Через месяц Мишка к вам прибудет, со вторым обозом. Это обязательно.

– Стану ждать его с нетерпением, – улыбался профессор.

7

Константинов был действительно по происхождению грек: предки его при Иване Грозном строили соборы в Киеве и Москве, а отец, окончив духовную семинарию, получил приход в Брянске. Там и появился на свет Алексей. В десять лет послан был родителем к родственникам в Киев и учился там в Киево-Могилянской академии. А затем, по рекомендации тамошнего директора, поступил в Петербургский университет и в 1754 году получил звание магистра. Занимался переводами сочинений немецких просветителей. Ломоносов предложил Константинову поработать в Москве – в учрежденной им при поддержке Шувалова университетской гимназии, Алексей Алексеевич согласился и прожил в Первопрестольной с 1756 по 1761 годы. После воцарения Екатерины II возвратился во вторую столицу…

Жил он скромно, в доме у своей тетки, генеральской вдовы, у которой собственных детей не было и которая считала племянника единственным наследником. Говорила ему: «Ты женись, голубчик, приводи супругу, а когда я умру, будете владеть этими хоромами», но библиотекарь императрицы неизменно отвечал родственнице: «Ах, живите подольше, тетушка, ведь меня все равно так любить никто не станет, как вы». Эти слова Алексея старой женщине очень нравились.

Будучи с Ломоносовым в добрых отношениях, часто бывал у него в гостях на Большой Морской, и Елена росла практически на глазах Константинова. Почему и как он в нее влюбился, переводчик и педагог сам не знал. Но, увидев однажды, несколько месяцев тому назад, вдруг решил: вот кто может составить счастье его жизни. Молодая, красивая, кровь с молоком, самобытная, остроумная, знающая языки и литературу – дочь своего отца, и к тому же хорошо пела, бегло играла на клавесине… Да, еще юна – лишь пятнадцать лет. Но года – дело наживное, через три-четыре года у нее отбоя не будет от женихов. И решил действовать, чтоб опередить конкурентов.

Но не получилось: Ломоносов мягко отказал под предлогом молодости невесты. Лишь Екатерина II заронила надежду: дескать, говорила с отцом и самой Еленой, убедила ее не отвергать предложение сразу. Алексей Алексеевич от наплыва чувств повалился перед государыней на колени и благодарил. Та смеялась весело.

Но семья невесты сохраняла молчание до конца месяца. Только в воскресенье, 27 июня 1964 года, наш библиотекарь получил от Ломоносовых приглашение отобедать. Побежал к цирюльнику – бриться, стричься (коротко, под парик), удалять волоски из носа и из ушей. Перемерил несколько жилеток, подбирал чулки, башмаки, соответствующую шляпу. Наконец, был готов и отправился пешком (благо идти предстояло недалеко – пять минут от его дома на Вознесенском проспекте к Синему мосту, а затем налево). Оказался у цели раньше на четверть часа, прогулялся по набережной, дабы скоротать время. Появился на пороге с боем своего карманного Fazy – можно сказать, секунда в секунду. Это не замедлил отметить Михаил Васильевич, вышедший навстречу:

– По тебе хронометры можно проверять, Алексей Алексеич!

– Я предпочитаю опережать события, нежели опаздывать.

– Что ж, хорошая черта в человеке. И, как говорили латиняне, tempus et hora volant: tempori parce![17]17
  Время и час летят: береги их! (лат.)


[Закрыть] Проходи же в дом, сделай милость. Ты совсем при параде, вырядился франтом.

Сам хозяин был одет нестрого: ворот сорочки расстегнут, сверху нее один жилет, без камзола, без парика.

Константинов ответил:

– Как же мне пойти в гости в неглижансе?

– Нет, не в неглижансе, а по-летнему просто. Дабы не взопреть.

– Худощавые, как я, преют мало.

Стол накрыли под навесом крыльца, выходящего в сад. Появились дамы: первая – Елизавета Андреевна в чепчике и фартучке – распоряжалась прислугой, подносившей новые блюда, вслед за ней Матрена с подносом, на котором ехал пирог, а затем Елена Михайловна во французском платье, стягивавшем талию (в моду входил корсаж из китового уса). Поздоровались каждая по-своему: мать – протяжноласково по-немецки: «Guten Ta-ag!», дочь – небрежно по-французски: «Bonjour, monsieur», а племянница Ломоносова по-русски: «Доброго здоровьичка, Лексей Лексеич!»

Начали с закусок. Михаил Васильевич предложил:

– Водочки? Винца?

– А вино какое?

– Белое, мозельское, одна тысяча семьсот пятьдесят девятого года урожая.

– Да, тогда его.

– Ну а я по-простому, водочки. Хоть врачи не рекомендуют. Но одну-две рюмки за обедом позволяю себе. Ледяной, из погреба. Да под малосоленую селедочку, да с лучком зеленым – это сказка!

– Фи, селедка с луком! – сморщилась Елена. – Ты совсем как простой селянин, папа!

– Ну а я кто есть? Мы дворяне жалованные, а не родовые. Твой родной дедушка и пахал, и рыбалил, а родная бабушка, Елена Ивановна, в честь которой тебя крестили, за коровой ходила. И ничего.

Дочь ввернула:

– За коровой ходила, но была не из крестьян, а поповна.

– Все одно не дворянка.

Подали окрошку – разливала по тарелкам Матрена.

– Как проводишь летнее время, Алексей Алексеич? – интересовался профессор. – Двор уехал в Сарское село, а студенты и гимназисты на вакациях – чай, скучаешь, нет?

– Нет, отнюдь. Дельному человеку и с самим собою не скучно. Занимаюсь переводами, разбираю новые книжные поступления из Европы, вместе с Антон Петровичем составляем каталог библиотеки. Но, конечно, времени свободного больше.

– А купаться ездишь?

– Я и плавать-то не умею, честно говоря.

– Как же так? Это непорядок. Мы на той неделе собираемся к нам в именьице под Ораниенбаумом – хочешь с нами? Там, конечно, житье простое, но зато природа, речка, и до Финского залива рукой подать. Можем обучить плаванию. Да и порыбалить не грех, тоже отдохновение от трудов праведных.

– Нет, надолго меня Тауберт не отпустит, но на день-другой я бы вырвался.

Ломоносов пророкотал:

– Дался вам этот Тауберт! Он не Taubert, a Tauberhaupt![18]18
  Игра слов: taube – пустой, tauberhaupt – пустоголовый (нем.).


[Закрыть]Константинов хмыкнул:

– Тем не менее он пока при власти в Академии, и приходится с ним считаться.

– Ничего, скоро переменим…

– Слухи ходят, будто прочат вас в вице-президенты?

Михаил Васильевич опрокинул в себя третью рюмочку. И Елизавета Андреевна тут же попеняла:

– Михель, не достаточно? Будет снова плёх.

– Всё, последняя. – Зажевал малосольным огурчиком. – Прочат, прочат. Дал свое согласие на ея величества предложение. Но указа высочайшего нет как нет. Отбыла в Сарское село, не отдав распоряжений на сей предмет.

– Как известно, обещанного три года ждут…

– Коли б знать, что имею в запасе эти три года, я бы ждал.

– Да какие ваши лета, Михайло Василич!

– У меня предчувствия…

На горячее была тушеная свиная коленка с овощами и пивом – нежная, сытная, очень вкусная. Раздобревший хозяин сетовал:

– Что-то ты, Алексеюшка, мало кушаешь. А плохой едун и плохой плясун – суть плохой работник. Мы таких в семью не возьмем!

– Ах, папа! – вспыхивала Елена.

– Ну, шучу, шучу. Он же понимает. Впрочем, в каждой шутке есть доля правды. На семейную жизнь тоже необходима силушка. Ну а как же? Содержать молодую жену непросто. У нея запросы. А когда пойдут детки…

– Ах, папа, пожалуйста!

– Что же в том такого? Внуков с удовольствием буду нянчить. Ладно, не смущайся. Забегать вперед мы не станем. Sei nicht voreilig, ya,ya![19]19
  Не забегай вперед, да, да! {нем.)


[Закрыть]

Вскоре Михаил Васильевич объявил, что смешение водки с пивом на него подействовало прискорбно и ему необходимо прилечь. Вместе с Елизаветой Андреевной вышел из-за стола и, нетвердо ступая, удалился. Встал и гость:

– Мне, наверное, тоже пора идти, как я полагаю?

– Как, а чай? – удивилась Лена.

– Да удобно ли без хозяев?

– Я вам разве не хозяйка, Алексей Алексеевич?

– Извините, конечно. – И сел.

Пили чай с пирогом с черникой: сладким, сочным, вязкая начинка делала зубы и язык темно-синими.

– Что вы переводите нынче? – спрашивала девушка.

– Канта Иммануила.

– Кто таков?

– Очень интересный прусский ученый. Мыслит оригинально. Завершаю перевод новой его работы «Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога».

– В чем же видит он сие основание?

– В разуме и разумности. Опытным, матерьяльным путем доказать божественное нельзя – ибо нематерьяльно есть и не познаваемо смертным человеком. Но зато в человеке есть нематерьяльное, божественное начало – разум, дух, душа. Этим разумом он распознаёт разумность всего сущего – и устройства Вселенной, и устройства земной природы, и законы физики, химии, прочих всех наук. Эту разумность мира создал великий Разум, то есть Бог. А иначе везде царил бы хаос. Коли хаоса нет, значит, Бог есть.

– Ох, как здраво! Просто и логично. А дадите мне самой почитать? Можно в оригинале, на немецком.

– Как изволите, Елена Михайловна. Но в оригинале читать нелегко. Это я сейчас пересказывал своими словами, а для понимания Канта надо знать и другие его работы, ранние, всю космогоническую теорию.

– Ничего, как-нибудь осилю. У отца спрошу, коли не пойму. Или же у вас.

– Объясню с удовольствием.

После чая прогулялись в саду. Алексей Алексеевич шел по красной, тертым кирпичом посыпанной дорожке, заложив руки за спину, на полкорпуса пропустив девушку вперед; любовался ее белой шеей – нет, не лебединой, не такой тонкой, но похожей на шею античной статуи, словно высеченной из мрамора; любовался открытыми по локоть руками, пальцами, сжимавшими кружевной платок; мочке уха с бриллиантовыми сережками… Так хотелось их поцеловать! Всю ее облобызать, с головы до ног, женственную, пышущую молодостью, жизненной энергией!.. Отогнав эти плотские фантазии, он спросил:

– Вы не против, если я воспользуюсь приглашением вашего папеньки и приеду на день-другой к вам в имение?

Повернув голову, посмотрела на него изучающее:

– Отчего ж? Не против. Домик там небольшой, только, полагаю, места хватит всем. Мы могли бы покататься на лодке.

– С удовольствием. Только я грести не умею.

У Елены вырвалось:

– Ах ты Господи, Боже мой! Что же вы, monsieur savant[20]20
  Мсье разумник (фр.)


[Закрыть], ничегошеньки не умеете – ни грести, ни плавать? Может, и верхом не скачете?

Константинов совсем смешался:

– Верно, не скачу… Я же не военный какой-нибудь, для чего мне это?

– Разве только военные скачут? Я люблю верховую езду, папенька меня выучил.

– А меня никто не подвиг. С детства интересны были токмо книги, науки.

Девушка вздохнула нарочито печально:

– Книги книгами, я их тоже очень люблю, но нельзя жизнь учить по книгам. Как же вы хотите сделаться супругом и отцом семейства, коли жизни совсем не знаете?

Он парировал:

– Жизнь, mademoiselle goguenarde[21]21
  Мадемуазель зубоскалка (фр.).


[Закрыть], состоит не токмо из гребли, плавания и скачек. То, что надо с практической точки зрения, я-то знаю. Уж не пропадем.

– Кто «не пропадем»?

– Мы с вами.

– Я-то здесь при чем?

– Да притом, что хочу жениться именно на вас.

Ломоносова повела плечом:

– Ну, не знаю, право. Я согласия пока не давала, да и вряд ли дам когда-нибудь. – Помолчав, добавила: – Слишком уж мы разные – и по возрасту, и по образу мыслей.

Кандидат в женихи бросил хладнокровно:

– Противоположности сходятся… И вообще матушка-императрица нам дала сроку восемь месяцев, вплоть до вашего шешнадцатилетия. Поживем – увидим.

– Поживем, конечно, увидим, только не хочу вас зряшно обнадеживать. Человек вы порядочный, добрый и доверчивый. И дружить с вами – точно удовольствие. Токмо замуж? Сердце не лежит. Вы уж не взыщите.

– Я и не взыскую, – стойко перенес приговор Константинов. – Мне и то отрадно, что не отвергаете моей дружбы. А насчет сердца – повременим… – Он закончил решительно: – Я в имение приеду погостить к вам. Да, приеду всенепременно.

Девушка взяла его за руку и слегка пожала:

– Милости просим, mon ami[22]22
  Мой друг (фр.).


[Закрыть]. Проведем время весело.