Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

– Я предпочитаю вино.

– Тьфу, вино! Виноградный сок прокисший. От него хмель не тот, да и пучит знатно. Нет уж, генерал, лучше нашей украинской горилки нет на свете.

– Будь по-вашему, – согласился Апраксин. – Токмо что решаете вы по поводу дочери?

Разумовский встал и прошелся по кабинету. Икры его, обтянутые чулками, сами напоминали штофы с горилкой.

– Что решаю? Ничего не решаю. Партия для Лизоньки, безусловно, отменная, зря сквернить не стану, да и возраст ваш, можно не перечить, в этом не помеха, станете относиться к ней, умудренный опытом, как бы по-отечески. Добре, добре. Закавыка лишь в любезной Анне Павловне, славной генеральше – пострижется в монахини, значит, исполать, я благословлю вас. А не пострижется – прошу пардону.

Петр Федорович тоже встал.

– Пострижется наверное.

– А тогда приходите за благословением, генерал.

– Вскорости приду.

Выпили на посошок и еще за будущие родственные узы. На прощанье даже трижды облобызались. Но когда Апраксин ушел, Разумовский с брезгливостью вытер губы и проговорил неприязненно:

– Слышала ты, Софочка? Нет, ты слышала этого пацюка?

Отодвинув портьеру, закрывавшую дверь в соседнюю комнату, в кабинете появилась его племянница – в чепчике, длинном платье в оборках и с ухмылкой на недобрых губах.

– Слышала, а як же ж! – проворчала она сипловато, вроде бы спросонья. – Хай ему грец! Вечно был наглец та выскочка. Мой покойный Коленька – царство ему небесное! – Петьку не любил тож. Ишь, чего удумал, подлый, нашу Лизоньку окрутить, будучи женатый. Гомнюк!

– Нет, а коль матрона его в самом деле постриг примет? Как быть?

– Та никак! Или хочешь дать за Лизку приданое богатое? Так давай, давай, разбазаривай наши денежки, души, дома… Выкинь меня с Верочкой на вулыцю без копейки. Этого желаешь?

Он приобнял ее за талию и поцеловал в шейку.

– Шо ты, донюшка, я ж за тебе жизни не пожалею. Никому не дозволю обделить вас с доцею.

Улыбнувшись и потрепав дядю по щеке, Софья Осиповна сказала:

– О це добре.

4

Но и Петр Федорович ждать у моря погоды не собирался. Он решил в ожидании сборов его жены в монастырь завязать с Лизаветой приватную переписку – разумеется, втайне от ее родителя. Сделать это было несложно: ведь Апраксин был знаком с ее сестрой – Анной Кирилловной (той беременной дамой, что сидела на маскараде в Зимнем рядом с «Элизабет»).

Мы уже писали, что она вышла замуж за камергера Васильчикова. Сей Васильчиков приходился родным братом тогдашнему фавориту императрицы… (Чтоб читатель понимал: молодой корнет оказался в спальне государыни сразу после отставки графа Орлова и буквально накануне новой любви Екатерины к Потемкину.) Ну, так вот: Анна с мужем, убегая из отчего дома от интриг Софьи Осиповны, подыскала себе для покупки подходящий дом в Петербурге – на Миллионной улице. Дом принадлежал Апраксину Александру – брату нашего героя, жившему по соседству. Купля-продажа совершилась быстро, в честь чего Александр закатил у себя на прощанье пышный ужин, на котором Петр Федорович и был представлен Анне Кирилловне. Та, веселая, пышущая здоровьем 19-летняя хохлушка, с озорными искорками в глазах, пригласила генерала: «Приходите, сударь, обедать, без церемоний, запросто, по-соседски, будем очень рады». А теперь он об этом вспомнил и решил напроситься в гости.

На обеде не случилось ничего примечательного, разве что цесарка в белом вине на третью перемену, и Апраксин с трудом дождался десерта, чтобы выйти из-за стола и в каком-нибудь уголке гостиной перекинуться с хозяйкой несколькими важными для него фразами. Это удалось: сидя на диванчике, пили шоколад и непринужденно болтали. Анна Кирилловна уже знала о визите генерала к ее отцу и произнесла, иронично закатив глазки:

– Лизка даже чувств лишилась от вашего прихода.

– Неужели? – удивился Петр Федорович. – От испуга или от радости?

– И того, и другого, пожалуй.

– То есть, вы считаете, у меня есть шанс поселиться у нея в сердце?

Улыбнувшись, она ответила:

– Несомненно. Можете считать, что вы там живете.

Кавалер оживился:

– О, какое счастье!

– Вы довольны?

– Воспаряю к седьмому небу.

– Но не обольщайтесь-то раньше времени. Одолеть наших папеньку и кузину будет вам ох как непросто.

– Мне фельдмаршал пообещал… в тот же миг, как я стану свободен…

– Ах, наивный, наивный Петр Федорович! Вы не знаете малороссиян: говорят одно, думают другое, делают третье. И особливо после стопочек горилки…

– Не беда, главное, что Лизавета Кирилловна, как вы утверждаете, расположена ко мне положительно. Я хотел бы написать ей короткую весточку. Вы передадите?

– Почему бы нет? Лизку я люблю всем сердцем и желаю ей счастья, вам определенно симпатизирую тоже, так что нет препятствий.

– Не боитесь гнева родителя, коли он проведает?

– Как же он проведает, коли мы не скажем? Ну а и проведает – что с того? Я замужняя дама, от него теперь никак не завишу, мне что гнев его, что не гнев – все едино.

Проводила его в библиотеку и дала бумагу с пером. Петр Федорович, потрудившись немало, наконец родил:

«Милостивая государыня Елизавета Кирилловна! Не могу не воспользоваться оказией написать к Вам. И хочу засвидетельствовать самые трепетные чувства, появившиеся в сердце моем после нашего с Вами танца в Зимнем. Как Вы знаете, я имел честь оказаться принятым Вашим папенькой, в разговоре с которым испросил у него Вашу руку и сердце. Он не отказал, справедливо отложив окончательное решение этого вопроса до того момента, как моя супруга не отправится в монастырь. И пока суд да дело, я желал бы удостовериться, нет ли с Вашей стороны возражений? Если Вы категорически против, то и копий ломать не стану. С неизменной нежностью к Вам, П. А.»

Через день к Апраксину принесли конверт от мадам Васильчиковой. В нетерпении вскрыв сургуч, генерал тут же понял, что послание не от Анны, а от самой Лизаветы. Вот что она писала:

«Милостивый государь Петр Федорович! С удивлением и радостью получила весточку от Вас. И хочу поблагодарить за оказанное мне несравненное доверие. Разве может быть для меня счастья большего, чем идти под венец с Вами? И соединить наши судьбы? Разделять и радости, и горести – все, что выпадет нам обоим? Знайте, сударь: я навек Ваша. И ни прихоти госпожи Апраксиной (если вдруг она передумает принять постриг), и ни гнев моего родителя вкупе с моей кузиной не заставят меня охладеть к Вам. Делайте с этим, что хотите. Е.Р.»

От последней фразы воин проревел что-то нечленораздельное, но по интонации – победно-ликующее, словно полководец, одолевший противника, и, вскочив с кресла, начал бегать по комнате, то и дело роняя обрывки слов: «Любит… любит… Господи, она меня любит… душенька… голубушка… ты не пожалеешь… сделаю счастливой… Господи, спасибо!..» Целовал послание Разумовской, хлопал себя по ляжкам и смеялся, как маленький. Наконец, успокоившись, сел писать ответ:

«Лизонька, голубушка! (Вы позволите называть Вас так?) Получив послание Ваше, прочитав заветные его строчки, я лишился разума от восторга! Вы согласны соединить наши судьбы! Благодарности моей нет предела. Можете быть уверены: я сумею оправдать доверие Ваше и ни словом, ни жестом, ни поступком не заставлю Вас пожалеть о сделанном выборе. А за сим позвольте полюбопытствовать: можете ли Вы беспрепятственно и не вызывая никаких подозрений со стороны К.Г. посещать дом сестрицы Вашей? Я бы тоже постарался заглянуть к ней на огонек – словом, мы могли бы увидеться и непринужденно потолковать о том о сем. С нетерпением жду Вашего решения. Искренне преданный Вам, П. А.»

День спустя получил новую записку:

«Петр Федорович любезный! Мне так весело переписываться с Вами! Жизнь моя отныне наполнилась новым смыслом. Только и мечтаю о том, как мы станем одной семьею и заботиться друг о друге будем, и поддерживать во всех начинаниях, и шагать вместе, рука об руку. Заверяю и я Вас: Вы не пожалеете о сделанном выборе и другой супруги, более нежной, ласковой, преданной и послушной, любящей детей, Вам и не сыскать! И хочу сказать, что затея Ваша – повстречаться у Аннушки – очень мне по вкусу. Думаю, можно осуществить это наше намерение в предстоящее воскресенье: папенька отправится в гости к г-ну Потемкину, я же смогу с его дозволения отлучиться к сестре на какое-то время. Аннушка известит Вас особо. До свиданья, милый мой генерал! (Вы позволите называть Вас так?) Ваша Е. Р.»

Вскоре Апраксин получил приглашение на обед от мадам Васильчиковой и, ликуя от привалившей удачи, начал собираться за два дня до свидания, загоняв слуг с чисткой, глажкой, отделкой, доводкой всего своего внешнего облика – от сапог до хвостика парика. А мужскую одеколонь выбирал в магазине самолично, самую дорогую, привезенную прямиком из Кёльна. Словом, в полдень воскресенья выглядел с иголочки – выбритый, надушенный, выправка гвардейская, взгляд орлиный – не мужчина, а идеал, сладкая мечта любой барышни.

Шубу лишь накинул на плечи (жил он на Миллионной улице по соседству), запахнул, не застегивая. И потом, взойдя, бросил на руки лакею. Словно мальчик, взбежал по лестнице. Слышал из-за дверей, как дворецкий докладывает о его визите: «Генерал-адъютант граф Апраксин Петр Федорович!» – и вошел, стуча каблуками по паркету.

Сам хозяин дома камергер Васильчиков поспешил навстречу – невысокий улыбчивый господин, пухленький и горбоносый; выглядел лет на 30, но фигуру имел нестройную и смешно подбрасывал задик при ходьбе. Руки протянул:

– Петр Федорович, соседушка, как я счастлив видеть вас у себя в доме. Оказали честь мне и супруге…

Оба подошли к креслу, где сидела Анна Кирилловна: двигалась та уже с трудом, будучи в конце девятого месяца, и живот казался больше нее самое.

– Как я рада, граф. Вы сегодня самый высокопоставленный военный у нас.

– Ах, мадам, разве дело в чинах и рангах? Человека надобно ценить не за регалии, а за ум и душу.

Приглашенных на обед было человек восемь, в том числе и брат хозяина, фаворит императрицы, младше его на три года. Он явился в модном камзоле, весь усыпанный дорогими камнями, и смотрел на окружающих чуть надменно, сознавая новое свое положение. Но на самом деле был слегка трусоват: в свете говорили, что Васильчиков-младший, поселившись в Зимнем в комнатах, где до этого проживал граф Орлов, очень опасался возвращения бывшего любовника государыни, грубого, брутального, и велел поставить у дверей спальни часовых.

Петр Федорович не нашел среди присутствующих Лизаветы и заметно сник. Неужели ей не удалось вырваться? Или Кирилл Григорьевич с Софьей Осиповной что-то заподозрили? Генерал хотел узнать об этом у Анны, но при всех было неудобно.

Наконец, лакеи распахнули двери в столовую, и все общество потянулось за обеденный стол. У Апраксина и вовсе пропал аппетит, он подумывал о том, под каким бы благовидным предлогом ему откланяться, как внезапно дворецкий доложил: «Ее светлость графиня Разумовская Елизавета Кирилловна!» Сердце заколотилось в груди генерала радостнотревожно, он буквально впился глазами в открытую дверь и увидел свою голубушку – раскрасневшуюся с мороза, черноокую и чернобровую, с сочными малиновыми губами и высокой тонкой шеей. Платье на ней было довольно скромное, лишь красивая золотая брошь в виде стрекозы украшала белый парик. Да на среднем пальчике правой руки небольшой перстенек, но с бриллиантиком.

– Извините за опоздание, господа, – попросила она прощения звонким голосом, приседая в книксене. – Помогала папеньке собираться в гости к генералу Потемкину… Но успела, слава Богу, к первым переменам.

Анна устроила сестру рядышком. Лишь занявшись поданной ей севрюгой и спаржей, Лиза бросила мимолетный взгляд на Апраксина. И мгновенно опустила глаза. Но Петру Федоровичу было этого достаточно: он прочел во взоре возлюбленной, что она приехала сюда только для него и интересуется только им. Радость и спокойствие сразу заполнили его душу. Генерал заулыбался, осушил бокал красного вина за здоровье императрицы (тост провозгласил, разумеется, фаворит) и уже с охоткой начал лакомиться хамоном (тонко нарезанной ветчиной по-испански). Черепаховый суп очень был неплох. А перепела и барашек на косточке вовсе оказались выше всех похвал.

Разобрав десерт, стали выходить из-за стола. Многие мужчины отправились в курительную комнату, но Апраксин не курил и остался в гостиной. Анна усадила его рядом на диванчике и сказала вполголоса: «Через четверть часа загляните в нашу библиотеку… там вас будут ждать, генерал…» Он склонился и поцеловал Васильчиковой руку. Та ответила: «Полно, полно, граф, я не стою благодарности и хочу лишь счастья моей сестренке».

Выйдя из гостиной, Петр Федорович проследовал длинным коридором, на стенах которого разместились портреты предков и родичей Васильчиковых (легендарный немец Индрис, многие Толстые, Дурновы и Даниловы), надавил на ручку двери библиотеки и, зайдя внутрь, он увидел чудную картину: у окна, темным силуэтом, голову склонив к чтению, опершись о подлокотник кресла, с оранжадом в руке, вырисовывалась прелестная Разумовская. Острый носик. Длинные ресницы. Лебединая шея. И еще не целованные, по-девичьи припухлые губы.

Подняла глаза. Нежно улыбнулась.

Он проговорил:

– Вы позволите? Я не потревожу?

– Проходите, проходите, милейший Петр Федорович, – пригласила она, отставляя бокал. – Как вы можете меня потревожить, коли я пришла сюда не читать, а увидеться с вами? Сядьте, не чинитесь. Дайте руку. Нет, не эту, а левую. Я хочу увидеть линии ладони.

– О, да вы, пожалуй, сведущи в хиромантии? – отозвался Апраксин.

– Да, немного. Бабушка-украинка научила меня. Многие не верят, говорят – чернокнижие, а ведь это правда: на ладони значится судьба человека…

Генерал спросил:

– Словом, вы не ведьма?

Девушка сказала задумчиво, углубившись в изучение руки собеседника:

– Нет, я ангел…

– Мой ангел…

– Ваш ангел…

– Что же говорят эти линии?

– Очень многое. Доживете до седины, до глубокой старости, это верно. Кроме сына от первого брака будете отцом еще трех детей. В середине жизни предстоят какие-то трудности… видимо, лишения… Новая война? Нет, не думаю. Больше похоже на изгнание… Странно, странно. Но при этом любовь, любовь до конца вашей жизни. Холм Венеры и линия сердца говорят об этом.

Он, перехватив ее запястье, наклонил лицо, прикоснулся губами к ее тонким пальчикам. С жаром произнес:

– Да, и я на вашей ладони ясно вижу: вы моя любовь до последнего вздоха… – И опять поцеловал.

Томно застонав, Лиза прошептала:

– Петр Федорович… любезный… вы не слишком торопитесь?

– Нет, нет, любимая… – Распалившись, начал покрывать поцелуями всю ее руку.

– Ведь жена ваша все еще не в монастыре…

– Ах, забудьте о ней вообще, Лизавета Кирилловна… Лизонька… Вы и я, только мы вдвоем – вот главное… – Обнял ее за плечи, притянул к себе.

Поначалу поддавшись, Разумовская быстро спохватилась:

– Нет, пожалуйста, не сейчас, не надо… вдруг сюда зайдут?.. И вообще, отсутствие наше может быть замечено…

Отстранилась и поправила покосившийся парик.

Он спросил с досадой:

– Не сейчас, а когда?

Девушка заверила:

– Скоро, скоро. Обещаю вам. Все блаженство рая будет наше. Но не так, не наспех, не на скорую руку. Ладно?

Петр Федорович смирился:

– Как прикажет моя королева…

– Вот и хорошо, мой рыцарь… – Наконец, улыбнулась. – А теперь ступайте. Я к вам напишу через Аннушку и назначу скорое рандеву.

– Стану дожидаться, солнышко мое.

– Всё, адьё, адьё, до свидания.

– Оревуар, ма бель ами. – Отступил к двери, но потом не выдержал, быстро подошел и запечатлел на ее пылающей щечке легкий поцелуйчик – «безешку». Быстро ретировался.

Разумовская рассмеялась:

– Вы совсем как мальчик, Петр Федорович. Обожаю вас!

– Я вас тож, моя несравненная. – И, взмахнув рукой, вышел в коридор.

Ощутил, что льняная сорочка под мундиром у него вся мокрая. Он не волновался так раньше никогда – ни в бою, ни во время венчания с Ягужинской. Эта девочка приворожила его. Может, вправду ведьма?

Вытащил платок, вытер лоб и шею. И подумал: «Нет, не ведьма, но фея. Добрая волшебница. Пусть околдовала – не против. Быть околдованным такой чаровницей – настоящая сказка».

На пороге курительной комнаты он столкнулся с Васильчиковым-младшим, фаворитом императрицы. Тот спросил:

– Не желаете партийку в бостон? Мне как раз не хватает партнера. Мы играем по маленькой.

– Нет, благодарю. Мне уже пора.

– Уезжаете? Что-то уж ранёхонько.

– Вынужден уехать: дела. Но в другой раз непременно сыграю.

– А хотите в среду?

– Отчего же в среду? – сразу не понял Петр Федорович.

Фаворит объяснил:

– Матушка-государыня каждую среду вечером собирает друзей для игры в карты. Я замолвлю словечко, и вас пригласят.

– Был бы рад весьма.

– Значит, договорились, – церемонно раскланялся любимчик царицы.

У Апраксина промелькнула мысль: «Надо сообщить Лизе. Если бы у нея не пришлось бы на среду фрейлинского дежурства, мы моли бы… Ах! Даже сердце замерло от сладостного предчувствия… Пресвятая Дево, помоги нам!»

И на сей раз молитва тоже была услышана…

5

Если бы Кирилл Григорьевич Разумовский думал только о Лизавете, он, возможно, и обратил бы внимание на ее в последнее время возбужденное состояние и рассеянность за обедом (проводя выходные дома, ела вместе с отцом и кузиной). Но тревоги родителя, часто подогреваемые словами Софьи Осиповны, относились не столько к дочери, сколько к сыну – Петру Кирилловичу.

Дело в том, что отпрыск вознамерился вступить в брак. Да и Бог с ним, если бы с девицей из хорошей семьи и с богатым приданым. Так ведь нет же – на вдове графа Чарто-рыжского, на беспутной фрейлине Софье Степановне.

Ведь она имела исключительно скандальную репутацию. Будучи бездетной вдовой, продолжала служить в свите Екатерины, и однажды императрица вызвала ее к себе в кабинет для секретной беседы. И сказала: дескать, вы же знаете, милочка, что мой сын и наследник русского престола Павел Петрович ждет невесту – принцессу из Германии; он пока что девственник и, боюсь, по слабости здоровья вряд ли сможет осчастливить меня внуками; в общем, поручаю вам, Софья Степановна, испытать на себе его мужскую силу, преподав великому князю несколько уроков любви. Мыслимо ли «нет» сказать самой государыне? В случае отказа – неминуемая опала, удаление от двора, прозябание в нищете… И вдова Чарторыжского робко согласилась. Но великий князь оказался в алькове на удивление резв и неутомим, так что вскоре бедная фрейлина от него понесла. А произведенного ею мальчика окрестили Семеном. Самодержица забрала к себе незаконнорожденного внука, объявив, что сама его воспитает, вырастит и обеспечит. А несчастной Софье Степановне в виде компенсации и награды за труды дали денег, дом и с десяток крепостных.

На такой вот позорной мадам, да еще старше Петра Кирилловича на пять лет, собирался жениться сын фельдмаршала! Стыд и срам! Надо расстроить этот союз во что бы то ни стало. Разумовский-старший бросился к императрице, бил челом, призывал на помощь все небесные силы, чтобы помогли разрушить планы влюбленного, но ее величество только отмахнулась:

– Ах, оставьте, фельдмаршал, глупые ваши словеса. Эта свадьба – дело решенное. Я в долгу перед Софкой. У великого князя нет покуда детей. В случае чего мы объявим Симеона царевичем… И приданое дадим за нея хорошее, не обидим верно. Будет ваш Петруша словно сыр в масле…

А взамен, коль попросите у меня о какой-то милости, обещаю выполнить.

Бывший гетман, услыхав про приданое, тут же переменился и согласно кивнул:

– Воля вашего величества… Посему быть… Я благословлю молодых.

– Вот и славно, дорогой Кирилла Григорьевич. Заходите запросто. На любую вашу просьбу наложу положительный рескрипт.

– Благодарен премного. Постараюсь не обременять лишний раз… но уж коли что…

– Совершенно правильно. Я ведь обещала – и сделаю.

Словом, графу пришлось смириться. А какими русско-украинскими идиомами поливала царицу после этого Софья Осиповна Апраксина, ядовитая племянница Разумовского, передать неприлично. Хорошо, что не слышал ее тирад соглядатай какой-нибудь из доверенных лиц государыни, а не то не избегнуть бы острой на язычок хохлушке каторги и Сибири. И пока президент Академии наук и его любимица приходили в себя от случившегося, Лиза оставалась без внимательного их пригляда. Чем, конечно же, и воспользовалась.

Отношения между нею и вдовой Чарторыжской были и раньше неплохие, но когда оказалось, что они должны породниться, потеплели еще больше. И однажды Елизавета Кирилловна обратилась к ней с просьбой:

– Дорогая Софочка, окажи мне любезность. У меня на среду дежурство. Я скажусь нездоровой и рекомендую тебя заместо себя на сие время. Дескать, ты не против. Я же от тебя отдежурю, как скажешь.

Улыбнувшись, Софья Степановна погрозила пальчиком:

– Ах, плутовка Лизонька! А казалась такой тихонею… Понимаю, как же. Если не секрет, с кем твое свидание?

Девушка зарделась.

– Не скажу, секрет. Но коль скоро выгорит и пойду под венец, первую тебя приглашу на свадьбу.

– Буду только рада.

В общем, обстоятельства складывались в пользу генерала и его пассии.

Петр Федорович получил официальное приглашение во дворец, присланное с курьером, вырядился в мундир с орденами (глядя в сапоги его, чищенные до блеска, можно было бриться) и в карете с лакеем на запятках устремился в Зимний к назначенному сроку – девяти часам пополудни. Подкатив, раздевшись, по ковровой дорожке взбежал на второй этаж и, с поклоном встреченный одним из камергеров, был сопровожден в диванную залу, где уже сидел Васильчиков с остальными вельможами и курил трубку. Фаворит поднялся к нему навстречу:

– Милостивый государь Петр Федорович! Рад, что вы приехали. Между тем должен огорчить: у ея величества разыгралась мигрень, и сегодня игры не будет. Мы вот с господами думаем теперь же спуститься в бильярдную, дабы погонять шарики. Вы желаете к нам присоединиться?

Генерал ответил, руку прижимая к груди:

– Нет, увольте, я владею кием не бойко.

– Ну, хоть выпейте игристого с нами. Мы не можем отпустить вас просто так.

– Что ж, пожалуй, выпью. За здоровье ея величества.

– Очень своевременный тост!

Поболтав с присутствующими с полчасика, осушив два бокала пенящегося напитка, он откланялся. Но, покинув диванную залу и пройдя по картинной галерее, не спустился по лестнице вниз, к выходу, а напротив, скоренько поднялся на третий этаж и проследовал в южную половину дворца. Перед входом во Фрейлинский коридор обнаружил часового. Тот, увидев генерала, вытянулся во фрунт.

– Вольно, вольно, братец, – разрешил военачальник. – Как тебя зовут?

– Рядовой Микиткин, ваша светлость.

– Молодец, Микиткин, хорошо служишь. А скажи мне, Микиткин, где тут комната ея светлости графини Разумовской?

– Не могу знать, ваша светлость. Нынче мы стоим на дежурстве в первый раз.

– Ну, так я и сам поищу.

Но солдат преградил ему дорогу.

– Никак нет, ваша светлость, никого посторонних не велено пущать.

– Да какой же я посторонний, коли мы с ней помолвлены?

– Не могу знать, ваша светлость. Но пущать никого не велено. Коли нету пропуска. Коли пропуск есть – милости прошу.

У Апраксина вздулись жилы на висках.

– Я тебе сейчас покажу пропуск. Я тебе сейчас покажу такой пропуск, по которому тебе одна дорога – в Сибирь! Как стоишь, мерзавец? Перед кем размахиваешь штыком? Я боевой генерал-адъютант ея величества, понял? Может, захотел ты шпицрутенов?

Побледнев, Микиткин снова вытянулся во фрунт.

– Никак нет, ваша светлость!

– Молчать! Смир-но! Кто твой командир?

– Вахмистр Андреев.

– И его в Сибирь, коли научить рядовых не может уважать генерал-адъютанта. Вместе по этапу пойдете.

Часовой выдохнул плаксиво:

– Пожалейте, ваша светлость, не губите во цвете лет.

– Ишь, как заговорил! «Пожалейте во цвете лет!» Вот негодник!.. Ладно, считай, разжалобил, я сегодня добрый. Hа тебе пятиалтынный серебром. – Он достал монетку и засунул в набрюшный кармашек рядового. – Это за молчание, коли вахмистр Андреев у тебя спросит. Скажешь: никого не видел, ничего не слышал, все спокойно. Ясно?

– Так точно, ваша светлость. И премного благодарен.

– То-то же, голубчик.

Петр Федорович поднялся по крутой деревянной лестнице, насчитав не менее 80 ступенек, и, пофыркав от сердцебиения, оказался почти что на чердаке Зимнего дворца. И в самом уже Фрейлинском коридоре неожиданно столкнулся со вдовой Чарторыжского: оба знали друг друга по балам в Павловске, у великого князя Павла Петровича. Дама удивилась:

– Господин Апраксин? Вот какой сюрприз! Как вы здесь?

– Здравствуйте, сударыня. Волею обстоятельств, волею обстоятельств токмо… будучи помолвлен с мадемуазель Разумовской…

– Вы помолвлены? Я не знала. Очень рада за вас. А плутовка все бубнила, дескать, не скажу, тайна. Но теперь понятно… Ну, так вот ея комнатка – третья справа.

Генерал щелкнул каблуками.

– Гран мерси, дражайшая Софья Степановна. И пожалуйста, не докладывайте обер-гофмайстерине о моем визите. Не желаю неприятностей для Елизаветы Кирилловны.

– Ну, само собою. Можете на меня рассчитывать.

Подойдя к двери, тихо постучал костяшкой согнутого пальца. И в ответ услышал: «Да-да, сильвупле, антре». Он зашел.

Разумовская вскричала от радости и, ничтоже сумняшеся, бросилась ему на шею.

– Господи! Неужто? Вы пришли? Я уже не чаяла – государыня отменила карты…

– Как я мог не прийти, любимая? – Он поцеловал ее крепко.

– Как же вы прошли? Я-то думала вас перехватить после карт, дабы провести черным ходом…

– Русский генерал где угодно прорвется, мадемуазель.

– Это верно. – И прильнула к нему совсем по-детски. – Не желаете кофею?

– О, помилуйте, Лизонька, мне до кофе ли, коли вы у меня в объятиях?!

– Да, конечно, простите… Я сама не знаю, что говорю… Погодите, дверь сейчас замкну…

О, мгновения пылкой страсти! О, разбросанная повсюду одежда! О, видавший виды диванчик, смятая постель, съехавшие простыни!.. Он, закинув голову, выпятив кадык и оскалившись, захрипел зверино и самозабвенно излил в нее свое семя, А потом склонился и поцеловал в губы. Лиза подняла влажные ресницы.

– Милая, ты плачешь?

– Да, любимый, от счастья.

– Я люблю тебя.

– Я тебя просто обожаю.

Отдыхали, обнявшись. Петр Федорович, приходя в себя, оглядел ее комнатку. Маленькая, серая. Кроме диванчика в стиле ампир – пара кресел, обитых ярко-зеленым ситцем, столик с тазиком и кувшином, зеркало в раме на стене. Вешалка с платьями в углу. И окошко без занавесок.

– Думал, что фрейлины ея величества проживают более богато.

Разумовская улыбнулась:

– Мне еще повезло, что светелка сия отдельная. Многие делят одну на двоих, с деревянной перегородкой между. Рядом – слуги… А за время дежурства так набегаешься по нашей лесенке, что потом ног не чуешь.

– Уж не синекура.

– Отнюдь.

Снова обнимались, целовались, ласкались. А потом уснули, тесно прижавшись друг к другу.

Генерал очнулся от шепота Лизаветы:

– Петечка, любимый… Надо бы вставать. Скоро рассветет, и тебе пора.

Он открыл глаза и поцеловал ее в губы. Начал одеваться. Обнял на прощанье:

– Я уже мечтаю о новом свидании, ласточка моя.

– Да, я тоже.

– Коли государыня пригласит на карты, снова у тебя.

– Только я сама тебя проведу, не через часового. От греха подальше.

А когда он ушел, истово молилась, стоя на коленях под образами и благодаря Богоматерь за все произошедшее. Вытерла слезы, встала, затянула в окно, выходящее на Дворцовую площадь. Было видно, как сменяется караул у ворот.

– Господи, – попросила, – помоги ему. Заодно и мне. Помоги нам обоим. Выстоять и соединиться. – И, перекрестившись, остудила ладони на холодном стекле.

6

За январь 1774 года встретились всего лишь три раза. В феврале – один. В марте – вовсе ни одного. Правда, виделись единожды на крестинах у дочки Анны Васильчиковой, Катеньки, появившейся на свет в январе. В церкви Петр Федорович раскланялся с Лизой – чинно, не проявляя чувств, и она тоже сдержанно кивнула. А Кирилл Григорьевич, увидав Апраксина, вскинул брови от удивления и спросил:

– Вы какими ж судьбами тут, генерал?

– Я по приглашению Анны Кирилловны, по-соседски.

– A-а, ну-ну, – сухо согласился фельдмаршал. – Коли баба дура, ничего иного ожидать не приходится…

– Вы не рады лицезреть меня, граф? – иронично отозвался военный.

– Что вы, что вы, я счастлив! – едко рассмеялся президент Академии наук. – Счастлив, что мои детки так выросли, что не ставят меня в известность, с кем дружат и на ком женятся.

– Да, я сам отец взрослого дитяти и знаю. Большие детки – большие бедки.

Разумовский впился в него глазами:

– Что хотите этим сказать, генерал? Уж не обвенчались ли вы с моей Лизаветой тайно?

– Да помилуй Бог, Кирилла Григорьевич, как можно? Я пойду под венец с Лизаветой Кирилловной только после благословения вашего.

Тот промолвил неодобрительно:

– Поживем – увидим… Кстати, а мадам Апраксина не ушла еще в монастырь?

– В мае отбывает.

– Дай Бог, дай Бог. – И, прикрыв глаза, гордо удалился.

С Лизой Петр Федорович смог тогда еще обменяться несколькими дежурными фразами, а за общий стол девушка не вышла, пояснив родным, что неважно себя чувствует. Генерал промаялся битый час, а потом незаметно ускользнул в библиотеку дома Васильчиковых, но и там не нашел свою возлюбленную. Сел и написал ей записку, дабы передать, как обычно, при посредничестве сестры:

«Милая моя! Я надеюсь, что с тобой не случилось ничего страшного и твоя “болезнь ” – лишь предлог проманкировать шумное застолье. Жду ответа с нетерпением. Обожаю, П.»

Вчетверо сложив лист бумаги, он оставил его под лампой в библиотеке, а вернувшись к гостям, сообщил об этом хозяйке дома по секрету от всех. Дама заверила его, что пошлет к сестре тем же вечером.

На другой день Петр Федорович получил конверт из дома Васильчиковых. Но, открыв его, с трепетом обнаружил внутри не письмо от Лизы, а записку от Анны. Вот она:

«Милостивый государь Петр Федорович! Ваши отношения с Л. обнаружены папенькой. Что там было – лучше не пересказывать! А тем более в ея положении… Мы в тревоге. А. В.»

Господи, помилуй! У Апраксина от волнения покраснело лицо, задрожали губы и практически подогнулись ноги. Солнышко его, лапушку, синичку, дорогую Лизоньку унижают, третируют, ей нехорошо, а помочь бедняжке, выручить, спасти он никак не может. Опустившись в кресло, генерал утер пот со лба. К Разумовским в дом не ворвешься и скандала не учинишь – скажут: кто ты такой и какое имеешь право? Ведь они даже не помолвлены, в самом деле. Вызовут полицию, жалобу напишут. Может, действовать через Софью Степановну Чарторыжскую и ее жениха, Петю Разумовского? Нет, получится только хуже – ведь Кирилл Григорьевич к будущему браку своего сына крайне отрицательно настроен. Чарторыжская отпадает. Остается только Анна Васильчикова, ведь она невестка фаворита ее величества. Надо ехать к ней. И вообще разузнать подробности. Что-то посоветует.