Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Без предупреждения перешел с Миллионной, 24 в Миллионную, 22. Попросил мажордома доложить. Вышел сам Васильчиков в стеганой домашней тужурке и сорочке апаш. Извинился за внешний вид – мол, гостей не ждали. Петр Федорович извинился в свою очередь, что нагрянул внезапно – по причине, вероятно, ему известной. Камергер вздохнул:

– Да, да, конечно. Только и разговоров с утра об этом. Аннушка слегла от переживаний и принять вас не сможет… Но пойдемте, пойдемте ко мне в кабинет, не стоять же на лестнице. – Взял его под локоть. – Тут еще малышка наша закашляла – видимо, во время крещенья простыла, – всё одно к одному.

Сели в кабинете, окнами на улицу, вполовину занавешенные темными портьерами. Камергер достал из шкафа лафитник.

– Не побрезгуете? По рюмочке?

– С удовольствием, было бы пользительно.

Выпив, Василий Семенович завздыхал дальше:

– Главное, скорее всего, переедем теперь в Москву.

Петр Федорович посмотрел на него ошарашенно.

– Отчего вдруг? Я не понимаю.

Тот глаза отвел:

– Вслед за братом моим дражайшим…

– Александр Семенович едет в Москву? То есть как, то есть почему?

– Вы не слышали?

– Не имел счастья.

– У ея величества в силу вступил Потемкин, некоторым образом… Словом, брат переехал из Зимнего дворца… так, на временную квартиру, а теперь вот – в Первопрестольную… Не обижен, конечно, – получил пожизненную пенсию плюс немалые деньги на обустройство в Белокаменной. Но не тот статус, сами разумеете…

– Да уж… – протянул Апраксин. – Вот дела-а…

– И, как говорится, при всем участии к Елизавете Кирилловне… думаем совсем про другое…

– Ясно, ясно.

Оба помолчали, каждый о своем. Наконец, генерал сказал:

– Ну, хоть в двух словах, сударь, разъясните, что вы знаете о случившемся в доме Разумовских? Я ведь вовсе совершенно теряюсь в догадках.

– Да, само собою, – покивал рассеянно Василий Семенович. – В доме Разумовских… – Он собрался с мыслями. – Что случилось? То и случилось. Сонька, негодяйка, – то есть Софья Осиповна, племянница, – караулила и подкараулила, захватила письмо от Елизаветы Кирилловны к вам – то есть, через Анну Кирилловну предназначенное. А в послании сем – недвусмысленное признание, что она в интересном положении…

Петр Федорович судорожно сглотнул.

– У Елизаветы Кирилловны… ребенок?

– Некоторым образом.

– То есть от меня?

– Надо полагать.

– Господи Иисусе! – И военный перекрестился.

– Донесли папеньке – а каков Кирилла Григорьевич в гневе, можете представить… Словом, Лиза заперта у себя в комнатах, лечится валериановым корнем, у папа приступ ярости, Сонька торжествует… Ничего хорошего, в общем.

Генерал потянулся к лафитничку:

– Вы позволите?

– Да, понятное дело, для успокоения нервов…

Выпили, снова помолчали.

– Что же делать мне? – глухо проронил Апраксин.

– Что же делать вам? – повторил Васильчиков. – В идеале – венчаться. Ваша-то супруга когда в монастырь?

– Да не раньше мая.

– Плохо, плохо. А нельзя ускорить?

– Нет, боюсь ея торопить, чтобы вовсе не передумала.

– Тоже верно…

Посидели еще какое-то время, выпили по третьей, и военный поднялся, чтобы уходить. Он придумал единственный возможный спасительный вариант в этой ситуации – попросить о помощи самого Потемкина.

Поскакал к нему, но дворецкий доложил: Александра Григорьевича дома нет, он уехал в Зимний. Что ж, пришлось написать ему письмо.

7

Лиза в ходе выяснения отношений с папенькой так разнервничалась, что упала в обморок прямо у него в кабинете. Слуги унесли ее в спальню, вызванный доктор Кляйн быстро привел Разумовскую в чувство, осмотрел, обстучал, пропальпировал и действительно констатировал беременность.

Папенька спросил:

– А нельзя ли, уважаемый Карл Иванович, как-то это… того?..

– Что? – не понял врач, посмотрев на фельдмаршала поверх очков.

– Ликвидировать, в общем?

– О, найн, найн, дас ист ганц унмёглихь – невозможно. Уголёвная статья! – замахал руками законопослушный немец.

– Я бы хорошо заплатил.

– Слюшать не хотель, нет! Я есть медик, а не убийц.

И аборт есть убийство.

«Всё с тобой понятно, рыжий пруссак», – проворчал украинец, отвернувшись, чтобы тот не слышал, и произнеся «пруссак» не с двумя «с», как положено для обозначения подданного Пруссии, а с одним, как у таракана.

Отпустив иностранца с Богом, президент Академии наук стал советоваться с племянницей – нет ли у нее под рукой бабки-повитухи, не такой щепетильной в вопросах прерывания беременности, как упрямый шваб. Софья Осиповна ответила:

– Е одна шаромыга, шельма… Та ты помнишь чи ни – шо произвела операцию баронессе Прозоровой после ея амуров с этим… як его?.. Таратайкиным, кажись…

– Суровейкиным, кавалергардом.

– О!

Дядя покривился:

– Говорят, после этого баронесса сделалась бесплодна и потом лечилась на водах. Нет уж, нам такого не надобно.

– Може, и без бабки, – продолжала рассуждать дама. – Треба, як у нас в Украйне делают – дивчину на сносях в бочку сажают с кипьятком. Ну, не с кипьятком, а с водой горячей дуже… Выкидыш обьеспечен.

– Думаешь, Лизка согласится?

– Тю-ю, «согласится – не согласится». Ты отец чи ни? Слово твое – закон.

– Чую, что в последнее время – не больно, слушаться не хочет. Из девицы сделалась ослица.

– Постарайся, дядю.

Но, конечно, дочка устраивать выкидыш отказалась категорически. Несмотря на слабость, заявила с твердостью:

– Папенька, родимый, что хотите со мной творите – проклинайте, высылайте в деревню и лишайте наследства, я на все согласна, но рожать буду. Под венцом ли с Апраксиным, нет ли – это уж другой разговор, – лучше под венцом, – я желаю иметь от него дитя,

– Ну и дура! – рявкнул Разумовский. – Я сего выблядка внуком не признаю. И живи с ним, где хочешь и на что хочешь.

– Проживу, небось. Петр Федорович мне поможет.

– Петр Федорович! – сардонически рассмеялся фельдмаршал. – Твоего Петра Федоровича я в Сибирь закатаю за прелюбодеяние с фрейлиной ея величества. Так что не надейся.

– Вы не сделаете этого, папа, – проронила дочка, собираясь то ли расплакаться, то ли снова лишиться чувств.

– Я не сделаю?! – Бывший гетман выпятил нижнюю губу. – Я не сделаю?! Сделаю еще как! Вы у меня все узнаете силу Разумовского. Шутки плохи со мною. Никому не позволю честь затрагивать моего семейства! – И ушел из покоев дочери, изрыгая проклятия.

А несчастная Лиза бросилась на подушки, обливаясь слезами.

В то же самое время до Потемкина дошло письмо от Апраксина. Подивившись тому, что произошло с его другом, новый фаворит не замедлил рассказать государыне сей пикантный сюжетец, сидя с ней за завтраком.

Было ясное мартовское утро. Солнечные зайчики прыгали по лаковым поверхностям мебели, хрусталю и золоту будуара царицы. За окном сияло голубое небо без единого облачка. На столе дымился свежесваренный кофе. У стола вилась любимая левретка императрицы – Земира.

Настроение у обоих любовников было легкое, безоблачное, как сегодняшнее небо.

– Петр Федорович удалец-молодец, – улыбнулась Екатерина, извлекая ложечкой содержимое яйца, сваренного «в мешочек». – Да и Лизонька такая красавица. Народятся у них прелестные детки.

– Надобно помочь обвенчаться им, – подсказал Потемкин.

– Я не против. Дело все в Аньке Ягужинской. Без ея ухода в монастырь ничего не выйдет.

– Разумеется.

– Так скажи Апраксину: мол, воздействуй на жену всеми силами. А уж мы свадебку закатим ему отменную. Лишь бы у невесты не было еще видно пуза.

Оба посмеялись. Ловко бросив собачке ломтик ветчины (та поймала его на лету), фаворит заметил:

– Главное, Петр опасается козней Разумовского. Разъяренный отец может бить челом вашему величеству.

У Екатерины вспыхнули игривые искорки в глазах.

– Так и что?

– Будет требовать наказать нашего наивного любострастника.

– Требовать? От меня? Разумовский? – Искорки в ее глазах разгорелись ярче. – Кто он такой, чтобы что-то требовать от российской императрицы? Шут гороховый. Даром что фельдмаршал. Так фельдмаршала получил как гетман Малороссии. Станет кочевряжиться – президентства лишу Академии наук. И отправлю в Батурин жить, чтобы не совал нос в столицы.

– О, Катрин, вы неподражаемы в своем гневе! – и, привстав, звонко поцеловал ее ручку.

45-летняя дама ласково улыбнулась:

– Может быть, и нам обвенчаться, Гришенька?

Просияв, 35-летний Потемкин покачал головой:

– Вы, должно быть, шутите, моя несравненная?

– Не совсем… Надобно обдумать… Ежели случится, ненароком понесу от тебя… я не исключаю…

Он склонился в подобострастном поклоне.

Между тем фельдмаршал оказался тоже не так-то прост. Испросив аудиенции у ее величества и прождав без ответа до середины марта, он ничтоже сумняшеся объявил сыну и мадам Чарторыжской, что берет назад свое родительское им благословение и не разрешает венчаться. Чарторыжская побежала к императрице. Та немедленно вызвала Разумовского к себе.

Бывший гетман Украины появился во дворце при параде, в орденах и лентах, шпага на боку и фельдмаршальский жезл в руке. А в другой держал треуголку с перьями. Вид имел суровый, воинственный.

Государыня вышла к нему, напротив, ласковая и добрая, с материнской улыбкой на устах. Пожурила мягко:

– Чтой-то вы, Кирилла Григорьевич, так распетушились? Сына обижаете. И мою любимую фрейлину. – Села в кресло.

Он ответил прямо, продолжая стоять:

– Так иного средства не видел достучаться до вашего величества.

– О, нехорошо шантажировать самодержицу русскую.

– Неприятно, согласен. Только я ведь что? Не по доброй воле, не по злому умыслу, а в позиции безысходной, видит Бог.

Хмыкнув, императрица осведомилась:

– Кто же смел вас поставить в сию позицию?

– Генерал-адъютант Апраксин, ваше величество. Ибо опозорил дщерь мою, фрейлину вашего величества. Осквернив не столько меня, сколько ваше величество.

Дама чуть заметно поморщилась:

– Те-те-те, фельдмаршал. Будет кипятиться. И разбрасываться словесами громкими. Я прекрасно знаю Апраксина. Он достойный муж и отменный воин. И амуры с вашей Лизонькой закрутил не по легкомыслию, а по страстной любви. И не то что согласен, а мечтает на ней жениться. В чем проблема?

– А проблема в том, что Апраксин в законном браке. И пока его супруга не ушла в монастырь, он прелюбодей по закону. И достоин самой жестокой кары.

Посмотрев на него сквозь лорнет, государыня спросила с легкой иронией:

– Это же какой, по вашему мнению?

Разумовский ответил жестко:

– И его, и ея отправить на покаяние в монастырь. Или даже постричь обоих.

Опустив руку с окулярами на колени и переменившись в лице, самодержица серьезно произнесла:

– Как же вам не стыдно, фельдмаршал? Люди идут обычно в святую обитель по велению сердца и души, дабы быть ближе к Богу, отрешиться от мирской суеты. Вы же предлагаете сделать монастырь каторгой, местом наказания. Говорить так грешно.

– Не грешно, – дерзко возразил бывший гетман. – Покаяние за грехи есть расплата, но и очищение.

– Сами вы безгрешны, Кирилла Григорьевич? – холодно взглянула царица.

– Я?

– Ну, не я же. Слухи доходили, будто бы живете с племянницей, аки муж и жена. Или нет? Сами не хотите покаяться?

Украинец позеленел.

– Врут. Наветы, ваше величество. Между мной и Софочкой всё безгрешно.

– Ой ли, ой ли? Под присягой на суде то же скажете? А поклявшись именем Господа?

Он смолчал. Встав, Екатерина проговорила:

– Словом, ступайте с миром, дорогой фельдмаршал. И не затевайте интриг. Чарторыжская пойдет под венец с вашим сыном. А Апраксин женится на Лизе сразу, как разрешат обстоятельства. Вот и весь мой сказ. – Повернулась, чтобы уйти.

– Нет, не весь, – снова заявил Разумовский с вызовом.

Самодержица обернулась.

– Что вы сказали?!

– Вы мне обещали, ваше величество.

– Что я вам обещала?

– Что коль скоро я благословлю Чарторыжскую с сыном, вы исполните любую мою просьбу. Хорошо, я повторно благословляю их. Свадьба через месяц. А теперь шаг за вами.

– Вы наглец, сударь! – вспыхнула царица. – Как вы смеете так себя вести с государыней? Что за гнусный торг?

– Вы отказываетесь от своих прежних слов, мадам?

– Прекратите говорить со мной в таком тоне.

– Значит, Петька Апраксин вам дороже судьбы сына великого князя – вашего внука Симеона? Странно, странно.

Дама поджала губы.

– Что же вы желаете от меня, Кирилла Григорьевич?

– Накажите Петьку. Как сочтете нужным. И мою непутевую дочку тож. Свадьбы их я не допущу.

– Я подумаю. Можете идти.

– Бесконечно счастлив слышать мудрые слова ваши. – Он склонился, витиевато помахав треуголкой.

Украинец обыграл немку.

И Екатерина, медленно пройдя к себе в кабинет, сразу распорядилась вызвать к себе Апраксина. А когда тот явился в Зимний, щелкнул каблуками, вытянулся во фрунт и стоял навытяжку, не мигая, тихо произнесла, обращаясь к нему на «ты» для большей проникновенности:

– Петр Федорович, голубчик… Не сочти за опалу или недовольство мое… Я к тебе и к Лизоньке отношусь по-прежнему с нежностью… и, придет время, поведешь ея под венец, ты не сомневайся… Но теперь должна… просто вынуждена поступить с вами по закону. Ты женатый человек, а она моя фрейлина. Свет меня не поймет и осудит, коли я одобрю ваши отношения. Я должна прислушиваться к мнению моего окружения и всего народа. Ибо мне ими править… Словом, по указу моему, Лиза Разумовская исключается из числа фрейлин. И полгода, что осталось до рождения вашего дитяти, проведет в монастыре в покаянии. Ты же выбирай сам: или год в монастыре, иль полгода в Петропавловке. Ничего иного предложить не могу.

Он не шелохнулся. А потом моргнул и выдохнул:

– Понимаю, ваше величество… Каюсь, виноват… И готов сказать в оправдание лишь одно: всё содеяно нами от большой любви. Я и Лизонька любим друг дружку, как Ромео и Джулия, как Азор и Земира…

– Знаю, знаю, – прервала его государыня. – И как человек не сержусь. Но как самодержица… Что ты выбираешь, Петруша?

Помолчав, он ответил:

– Полгода в Петропавловке.

Ласково пожала ему запястье:

– Так тому и быть. – А потом быстро отмахнулась: – Всё, ступай, ступай. Кошки на душе, сердце не на месте… Как же тяжело распоряжаться судьбами людей!..

Глава вторая

1

Был уже сентябрь, как Апраксин вышел на свободу. Тучи висели над Петропавловской крепостью низконизко, задевая за ее шпиль. Моросило. Волны на Неве пробегали серые, недовольные приближающимся ледоставом. Ветер налетал резкими порывами.

Петр Федорович закутался в плащ. Он как будто бы вычеркнул из жизни шесть последних месяцев: хмурый каземат – каменный мешок, никакого общения с внешним миром – ни свиданий с близкими, ни съестных передач, ни газет, ни писем. Запрещалось вовсе предлагать заключенному перо и бумагу. Утро в маленьком окошке под потолком, служба в церкви, чай и хлеб на завтрак, днем лежать не дозволено – только сидеть или ходить; час прогулки перед обедом – два охранника спереди и два сзади, разговоры не допускаются, небольшой уголочек двора, без других узников, несколько глотков неспертого воздуха и кусок голубого неба над головой, зависть к птицам, пролетающим мимо; на обед, как правило, щи пустые и вареная рыба с пареной репой без соли, ключевая вода и хлеб; снова служба в церкви, небольшая вечеря – хлеб и кисель, ничего больше каждый день. Раз в неделю баня, также под присмотром охраны и без разговоров. Обменяться словами – только со священником, на исповеди. Но отец Порфирий оказался неразговорчив и неприветлив, рассуждал только о грехе, допущенном генералом, и с какой-то даже жестокостью, вроде бы завидовал в глубине души, что Апраксин мог себе позволить прелюбодейство, а ему, служителю церкви, на роду написано быть и умереть в девстве. В общем, никакого облегчения исповеди эти не приносили. Чтобы не утратить телесный тонус, приседал в камере и махал руками, отжимался от пола. Чтобы не утратить тонус умственный, повторял стихи, выученные когда-то, говорил сам с собой на разных языках – шведском, немецком, французском, английском, песни пел – но не в голос, а полушепотом, открывая рот, но без звука. Главное, не хотел сойти с ума. Вроде, не сошел.

У ворот крепости он увидел коляску с поднятым верхом, из которой выскочил Федор, сын его, и, раскрыв объятия, побежал навстречу.

– Папенька, родимый, как я рад тебя снова видеть!

– А уж я как рад, дорогой Федюня!

Трижды облобызались, смахивая радостные слезы.

– Я надеюсь, мой арест не ухудшил твоего положения в Пажеском корпусе?

– Совершенно. Посудачили день-другой, а потом забыли.

– Слава Богу.

Поместились в коляску и велели кучеру ехать домой.

– Маменька-то что? В монастырь уехала?

– Да, еще в мае. Написал ей письмо, и она ответила, что пока в послушницах, постриг будет, вероятно, не раньше следующего года, по весне.

Петр Федорович насупился.

– Ах ты Господи, сколько ждать еще…

Сын смолчал.

– А о Лизе Разумовской ничего не слышал – как она?

– Как же, как же, знаю, от сестры ея, Натальи Кирилловны Загряжской.

– Ты знаком с Натальей Кирилловной? – удивился отец.

– Да, представь. Государыня посещала наш Пажеский корпус, и ея сопровождали две фрейлины, в том числе и Наталья. Так Загряжская нарочно подошла ко мне и сказала в утешенье несколько слов – мол, сочувствует и тебе, и Лизавете Кирилловне.

– Чудеса! Что же Лизавета?

– По словам сестры, пребывает теперь в Москве, в доме у Васильчиковых.

– Как в Москве? Отчего в Москве? – изумился Апраксин-старший.

– Попервоначалу, по указу императрицы, месяц провела в какой-то обители, но потом Кирилла Григорьевич понемногу смягчился и позволил дочери возвратиться в дом. А племянница, Софья Осиповна, дескать, подсказала: не противься их желанию с Анной Кирилловной ехать вместе в Москву. От Апраксина и досужих разговоров подальше. Так оно и вышло…

– От меня подальше, – проворчал Петр Федорович. – Хитрецы, мать их так разтак! Что ж, в Москве тоже хорошо. Я люблю Москву…

– К ней отправишься? – посмотрел на него Федор вопросительно.

– Не исключено. Отдохну чуток, сил поднаберусь после крепости… – Он взглянул на отпрыска как-то виновато. – Ты не сердишься на меня, Федюня?

Тот не понял:

– Да за что, папенька, родимый?

– За раздоры с маменькой. За любовь к иной даме…

– Господи, помилуй! Я не мальчик о пяти лет и могу понять. В жизни у людей всякое случается. Надо уважать выбор своих родителей, нравится он тебе или нет.

Генерал сжал его ладонь.

– Благодарен на такие слова, сынок. Как я счастлив, что имею в твоем лице настоящего друга!

Прикатили на Миллионную. Дом Васильчиковых по соседству выглядел безжизненным. У Петра Федоровича сжалось сердце: Лиза далеко, без него, и уже рожать ей скоро; нет, ее сестра, конечно, поддержит, но ведь он отец этого ребенка и хотел бы быть тоже рядом. Ехать к ней в Москву? Вероятно. Но обдумать надо, как бы снова не наломать дров: Ягужинская еще не монашка, значит, он законный супруг, значит, положение его по-прежнему уязвимое – «двоеженец», «прелюбодей»… Надо действовать крайне осторожно.

После полугода отсутствия дом ему показался ласковым и добрым. Умиленно ходил по комнатам, трогал с детства знакомые вещи – кресла, шкафчики, письменный стол в кабинете, принадлежавший еще отцу, Федору Андреевичу, тоже генералу и камергеру… Сел за стол, вытащил из папки чистый лист бумаги, обмакнул гусиное перо в фиолетовые чернила. Быстро написал:

«Душенька моя! Слава Богу, я уж дома, жив-здоров и надеюсь, ты с будущим младенчиком также пребываешь в добром здравии. О твоем решении ехать с Анной Кирилловной в Первопрестольную мы узнали с сыном от Натальи Кирилловны. Адрес твой я надеюсь разузнать также от нея. Низкий поклон сестре и Василию Семеновичу, да и маленькой Катеньке, пусть им улыбаются вечно радость и удача. Дорогая моя, бесценная, как ты поживаешь? Я хочу приехать в Москву, чтоб тебя обнять и расцеловать, и ободрить перед родами. Но пока не знаю, где остановлюсь. Был у моего дедушки двоюродного, Федора Матвеевича Апраксина, знаменитого петровского адмирала, дом в Москве, на Покровке, да теперь он у Трубецких. Не беда, что-нибудь придумаю. Жду вестей от тебя, любимая. Твой до гроба, будущий супруг (в чем не сомневаюсь) П. А.»

Запечатал письмо, чуточку подумал, а потом сочинил еще записку:

«Милостивая государыня Наталья Кирилловна! Был бы. счастлив лицезреть Вас в любое удобное для Вас время, дабы обсудить тему, связанную с Москвой и с обеими сестрами Вашими. Знаю от сына моего, как Вы были любезны с ним, и надеюсь, что сие расположение может распространяться и на мою скромную персону. С глубочайшим уважением к Вам, Петр Апраксин».

Запечатал и это послание, кликнул своего дворецкого и велел послать с мальчиком на Мойку, 48, на квартиру Загряжских (это было недалеко).

А теперь два слова, кто такие Загряжские.

Старшая дочка Разумовского, Наталья Кирилловна, фрейлина ее величества, вышла замуж за вдовца, офицера Измайловского полка Николая Загряжского, после свадьбы пожалованного в камер-юнкеры. Жили они на съемной квартире, не желая делить кров отца с вредной и докучливой Софьей Осиповной. Роскошью не славились, но и не нуждались. Николай Александрович числился в приятелях у Потемкина, а Наталья Кирилловна посещала обеды у великого князя Павла Петровича (брат ее, Андрей Кириллович Разумовский, состоял в свите цесаревича и, по слухам, увивался за его молодой женой). Словом, как говорится, были при дворе. Но своих детей не имели – у Натальи Кирилловны с юности был небольшой, но явный физический недостаток (искривление позвоночника, переросшее со временем в горб), и врачи говорили, что именно это обстоятельство ей мешает нажить потомство.

А Петра Федоровича познакомила с сестрой Лиза – на одном из обедов у Васильчиковых. Получается, что Апраксин и Загряжская не были друзьями, но вполне понимали, кто есть кто. И Наталья Кирилловна живо откликнулась на записку генерала: пригласила его к себе тем же вечером под предлогом игры в карты. Он, развеселившись, отправился.

Мы опустим ничего не значащие детали этого приема, как то: встречу, приветствия, фразы о погоде, чай с домашним пирогом, светские анекдоты, карточную баталию (Петр Федорович проиграл три рубля), музицирование хозяйки и опять чай с конфетами. Перейдем к главному: их беседа состоялась в гостиной, при свечах, под портретом Кирилла Разумовского, где он был изображен с гетманской булавой, синей лентой через плечо, орденами Святого апостола Андрея Первозванного и Святой Анны первой степени на груди; собеседники сидели в креслах друг против друга, и На-талья Кирилловна, небольшого роста сама по себе, да еще слегка сгорбленная, выглядела карлицей рядом с двухметровым широкоплечим Апраксиным. Он сказал:

– Я желал бы послать письмо Лизоньке – вы не будете столь любезны подсказать мне адрес Васильчиковых в Москве?

– Ну, само собой, дорогой Петр Федорович, как же я могу отказать вам? Проживают они около Арбатских ворот, на Воздвиженке, в доме нумер два. Вы запишете?

– Благодарствую, я запомню. А скажите, Лизонька здорова ли?

– Слава Богу, пребывает во здравии. И свою тягость переносит похвально, токмо чрево великое – видно, будет мальчик.

– Дал бы Бог, дал бы Бог, – осенил себя крестом генерал. – Вы, должно быть, знаете мое положение: я пока не свободен, жду, когда супруга примет постриг. И тогда поспешу обвенчаться с Елизаветой Кирилловной.

– Да, я знаю, знаю, – согласилась Загряжская. – И до этого времени не советую вам отправляться к Лизе в Москву, пожалуй.

Он от удивления вытянул лицо.

– Вы так полагаете? Отчего же?

Дама возвела глаза на портрет отца.

– Не позволит вам… верно не позволит…

У Апраксина вздулись на висках жилы.

– Как сие понять – «не позволит»? Я ведь не холоп ему. И хотя он старше меня по званию, приказать мне не может, ибо я в отставке.

– Нет, приказывать станет императрица. Уж ея-то вы ослушаться не посмеете.

– Все равно понять не могу: отчего она пляшет под его дудку?

– Тс-с, не употребляйте подобные дерзкие выражения, кто-нибудь услышит… – Перешла на полушепот: – Да, она попала в щекотливое положение… Из-за братцев наших…

– То есть как?

– Брат Петруша, как известно, летом женился на Чарторыжской и тем самым сделался отчимом Симеону. И имеет право усыновить мальчишку. Он не собирается, но императрица трепещет, всячески умасливает его, деньги дарит, чтобы отослать молодых за границу… А с другой стороны – брат Андрюша. У великой княгини, говорят, с ним амуры… Тс-с, молчите. Государыня негодует. Получается, что она целиком зависит от решений папеньки нашего, ибо только он властен над сыновьями. Вот и рассудите.

Петр Федорович простонал убито:

– Заколдованный круг, Господи, прости! – Помолчал какое-то время, но потом заметил: – Впрочем, знаю рыцаря Ланселота, в чьих реальных силах одолеть нашего дракошу.

Хмыкнув, дама спросила:

– Под дракошей вы имели в виду моего родителя?

Генерал смутился:

– Миль пардон, мадам, я привел не слишком удачную аллегорию…

– Не беда, я не обижаюсь. Кто же сей славный Ланселот?

– Ясно, кто: Потемкин. Мы друзья.

– Ах, ну да, ну да. Мой супруг тоже вхож к нему. Общими усилиями, может, и получится…

– Надобно попробовать, Наталья Кирилловна. – Он невесело улыбнулся. – У меня нет иного выхода.

2

"Муж мой дорогой – пусть пока невенчанный, это ничего не меняет, – Петенька, любимый! Я была счастлива несказанно получить от тебя письмо и узнать, что тебя уже отпустили. Я, как видишь, тоже не в обители, а в прелестной нашей Первопрестольной, с удовольствием дышу чистым арбатским воздухом, ем румяные московские калачи и любуюсь здешними маленькими церквушками. Ах, какой Благовест стоит в Москве по утрам! Слушаешь колокольный перезвон малиновый, и душа радуется. Да, вторая столица наша не такая чинная, не такая холеная, но она русская, родная, по сравнению с чопорным, гранитным, европейским Санкт-Петербургом. Я жила бы вечно в Москве! Впрочем, будет, как ты вздумаешь. Где ты – там и счастье.

Анна больно уж страшится твоего приезда сюда, говорит, мол, опять выйдут неприятности. Не пойму, отчего? Станем жить пока разными домами, дабы соблюсти все приличия, будешь навещать маленького, как родится, а когда сбросишь узы Гименея, тут же обвенчаемся. Нешто папеньке и тем более государыне-матушке больше нечем заняться, кроме как нас гонять? Нешто мы страшнее, чем Пугачев? Разве ж любить друг друга, как мы любим, это грех? Никому ничем не мешаем, никого не губим, ничего не просим, окромя одного: дайте жить в любви и согласии, не тревожьте нашего счастья! Отчего люди так недобры? Может быть, завидуют?

Петенька, любимый, поступай как знаешь. Я приму любое твое решение. Ты мой свет в окошке. Только о тебе думаю. И еще о маленьком нашему меня под сердцем. Он, еще не родившись, тоже очень тебя любит, своего родителя драгоценного.

Низко кланяется тебе обожающая тебя Лиза».

Петр Федорович плакал над письмом, написал ответ, но потом порвал – в ожидании приема у Потемкина. Фаворит не спешил встречаться с однополчанином, лишь отделался короткой строкой: «Извини, я теперь страшно занят и пришлю за тобою, как выгорит». Очень долго не выгорало. Генерал понимал, что сейчас для властей время неспокойное: на Урале шалят разбойники во главе с самозванцем Пугачевым, и Потемкин помогает отправлять на Яик войска, а Апраксин с его личной жизнью только путается у них под ногами. Приходилось ждать и томиться у себя в четырех стенках. Дом уже казался петропавловским казематом, ничего не радовало вокруг, и кусок хлеба не лез в горло.

Наконец, свершилось: прискакал нарочный из Зимнего с приглашением на аудиенцию. Петр Федорович помчался.

В комнатах, отведенных Григорию Александровичу, было более чем роскошно: все сияло золотом, янтарем, бриллиантами. Дорогой шелк обоев. Экзотические породы дерева на паркете. Сам Потемкин обстановке подстать (не в пример тому, как ходил год назад): шитый золотом шлафрок, кружева возле шеи, перстни с изумрудами и рубинами. Походил на кота, объевшегося сметаной. Усадил Апраксина в кресло:

– Извини, что не сразу принял. Дел невпроворот. Турки наседают, Запорожская Сечь бунтует, а еще этот Емельяшка поганый… Тьфу, мерзавцы! Выжечь первых, и вторых, и третьих каленым железом! А друзей забываю… Выпить хочешь? У меня французское, прямо из Прованса.

– Что ж, не откажусь.

Пропустив пару рюмочек, поболтав о неважном, перешли к главному. Фаворит сказал:

– Как ты понимаешь, дело все в твоей Ягужинской. Больно тянет с постригом. Я подумал: а нельзя ли тебе жениться уже теперь, при жене-послушнице? То есть, строго говоря, ведь послушница – не жена фактически, не имеет права исполнять супружеский долг. Я навел справки, но никто доподлинно ничего не знает. Кто-то говорит, что ваш брак уже недействителен, кто-то – что необходимо дождаться все-таки пострига. Как считаешь?

– Я не знаю, право. Может, испросить у митрополита?

Но Потемкин поморщился:

– Он решит, что нельзя жениться. Страшный обскурант. Я тебе скажу больше, – он понизил голос, – токмо между нами… Государыня попросила его обвенчать нас тайно. То есть, дабы свет не знал и не обсуждал. Что ж ты думаешь? Отказал решительно. Дескать, объявлять мужем и женою надобно публично, перед всем миром, и негоже новобрачным скрываться. Ну, не дуралей ли?

Петр Федорович спросил:

– Отступились, значит?

– Кто? Мы? – улыбнулся Потемкин, разливая вино. – Да ни Боже мой. Потому как имеем иные прожекты на сей счет. Будешь нем как рыба?

– Я – могила. – Он перекрестился. – Жизнью своей клянусь.

Фаворит и вовсе перешел на шепот:

– Государыня в интересном положении… Сорок пять – баба ягодка опять… – С удовольствием рассмеялся. – Словом, после Крещения Господня, чтобы живота еще не было видать, мы поедем оба в Москву. Будем жить во дворце на Пречистенке, тайно обвенчаемся и по лету родим ребеночка. Поживем в Коломенском, а потом уже в Петербург, по осени.

Генерал от души пожелал им счастья, и друзья осушили рюмки за викторию в намеченном предприятии. Тут Апраксин и предложил:

– А меня возьмите с собой в Москву. Пусть ея величество включит в свиту, дабы Разумовский не придирался. Мы бы с Лизонькой тож вступили в брак. С вами за компанию.

Улыбнувшись, Григорий Александрович согласился:

– В брак вступить за компанию – это хорошо сказано. Я бы с удовольствием. Надобно узнать мнение Катюши.

– Я не сомневаюсь, что ея величество не откажет. Потому как душевнее человека не было на российском престоле.

– Это верно.

Словом, Петр Федорович покидал дворец с искоркой надежды.

3

По известным соображениям, государыня отказалась жить в Кремле, где вся жизнь двора и ее лично оказалась бы на ладони, и просила князя Голицына подыскать в Москве какое-нибудь подходящее каменное здание или выстроить на скорую руку деревянное. Князь учтиво предложил свою усадьбу. Согласились отдать в распоряжение императрицы собственные усадьбы и Лопухины с Долгорукими, жившие по соседству. И тогда молодой архитектор Матвей Казаков создал из трех усадеб общий дворцовый комплекс с главным деревянным зданием в центре, где располагался бы тронный зал. Строили недолго, но, как водится на Руси, с явными огрехами. А тем более осенью и зимой краска сохла плохо… Да куда деваться-то? В январе 1775 года новый Пречистенский дворец был готов принять вельможных гостей.