Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Всем приглашенным на этот вечер было разослано предуведомление, что, по распоряжению самодержицы, дамы должны быть в греческом (тоги, туники, сандалии, собранные в пучок волосы), а мужчины в цветных фраках с пестрыми жилетами. Мини-карнавал.

Собрались в экзотическом Китайском зале – тоже пестром, цветастом, с шелковыми занавесями, ширмами, картинками, безделушками, присланными из Китая, а посуда и вазы – все китайского фарфора.

Вышла императрица в греческом, очень похожая на изображения богини плодородия и живительной силы природы Деметры: белый плащ-пеплум, красная накидка, волосы скреплены диадемой-обручем, в левой руке – рог изобилия с фруктами. Шла по зале и, здороваясь с приглашенными, раздавала каждому виноградинки, сливы, райские яблочки. Небольшой оркестрик, сидя в углу, мелодично играл при этом из «Волшебной флейты» Моцарта. А закуски были только фруктовые и еще бисквитные пирожные с фруктами.

– Господа! – обратилась ко всем присутствующим государыня. – Мы сегодня прощаемся с летом. И вкушаем его дары. Радуемся последним теплым дням. На пороге – осень, грустная пора, а за ней зима, холода да вьюги. Осенью и зимой надо заниматься важными делами. А остаток летнего тепла проведем в праздности и веселье. Развлекаемся, дорогие друзья, пьем вино и слушаем чудесную музыку!

Села в кресло в окружении светских дам. Говорили о Моцарте, о его масонстве, о загадочной смерти четыре года назад – вероятно, от отравления.

– Не хочу сегодня о траурных предметах, – оборвала тему Екатерина. – Жизнь, свет, тепло – вот о чем беседуем.

Кто-то сообщил: внучка Ломоносова – Софья Алексеевна Раевская – ждет ребенка, но поехала с мужем, Николаем Раевским, в полк его драгунский.

– Как же, как же, знаю Колю Раевского, – покивала императрица, – он прекрасно показал себя в польской кампании, и Суворов немало его хвалил. Да и Соня – симпатичная девушка, дочка моего библиотекаря Алексея Константинова, я ее люблю. – Помолчав, добавила: – Только зря она поехала в этом положении. Ведь Нижегородский драгунский полк, в коем командир Коля, придан корпусу Валериана Зубова, на который возложена миссия – с персами сражаться. Будет жарко. – Съела виноградинку. – Ну, да Бог даст, всё у них обойдется[63]63
  У Раевских родится мальчик Александр, будущий полковник, участник войны 1812 года, друг Пушкина, старший брат Марии Волконской, жены декабриста.


[Закрыть].

Сделала знак Державину, чтобы подошел. Тот был в ярком гороховом фраке и коричневом жилете в белый горошек.

– Гавриил Романович, что-то ты невесел сегодня? Все мы тут радуемся теплым дням, а тебя словно из январского сугроба достали!

Дамы в окружении прыснули в свои веера. Стихотворец развел руками:

– Так ведь к вам – сразу же с поминок по Бецкому. Только и успел, что заехать домой и сменить траурный костюм на веселый.

– Фуй, опять поминки! – сморщилась царица. – Я же приказала на этом вечере – ни полслова о грустном! Ладно, так и быть, расскажи, но коротко: всё прошло прилично? Ты, я слышала, произнес вдохновенную надгробную речь?

Собеседник вежливо поклонился:

– Говорил, что думал и как сумел. Даже мысль возникла – написать стихи на кончину благотворителя. И уже родилась одна строфа:

 
Сей муж премудрый, благотворный
Кротчайшу славу возлюбил,
На труд полезный, благородный
Всю жизнь свою употребил.
Сирот, науки лобызал,
Себя народу посвящал,
Свои заботы и мечты.
Луч милости был, Бецкий, ты!
 

Самодержица прицокнула языком:

– Что за прелесть это, любезный Гаврила Романыч! Краше и не скажешь. Сочиняй дальше, а потом целиком зачтешь. Я велю на его надгробье высечь слова: «Луч милости был, Бецкий, ты!» Хорошо, хорошо, молодец, голубчик! – А когда Державин ушел, тяжело вздохнула: – Прямо за живые струны задел. Сердце слегка заныло – настроение перебил. Ну да ничего, мы сейчас в картишки сыграем – отвлечемся, пожалуй.

В этот вечер резались в ломбер: Зубов и Екатерина против Де Рибаса. После нескольких партий оба выиграли у него 140 рублей, поделили поровну. Государыня посмеялась:

– Ты рассеян и не в духе сегодня, Осип Михайлович!

Тот ответил, как всегда, по-французски:

– Голова болит, если честно. Утром отпевание, похороны, а затем поминки. Но не пил, не ел много, зная, что придется мне покинуть застолье, ибо приглашен во дворец.

– Ах, бедняжка, бедняжка, понимаю. Как там наша Bibi? Убивается, поди, или ничего, держит себя в руках?

– Ничего, присутствия духа не теряет. Это коли Богу душу отдают невзначай, окружающие фраппированы бывают. А когда чьей-то смерти ожидаешь – по болезни его – изо дня в день да из года в год… А Иван Иванович умирал десять лет последних… К мысли о его кончине все привыкли, и не так было страшно.

– Да, намучились с ним родные… Но зато наследство-то Настя получит – дай Бог каждому!

Вице-адмирал покашлял в кулак:

– Так-то так, да не совсем так. Насте – и поместья, и дома в Петербурге и Москве, плюс 120 тысяч рублей серебром да ассигнациями…

– Ну, вот видишь, голубчик!

– …но зато на свои воспитательные дома генерал завещал 400 тысяч!

– Охо-хо, солидно! Впрочем, ведь мы знаем Бецкого: он всегда был чудак, чудаком и помер.

Покидая гостей, самодержица пригласила их на завтрашний бал в честь супруги внука. У себя в покоях не спеша разделась при помощи фрейлин, сполоснула лицо и легла на ложе. Вскоре в дверь спальни постучали, и возник Платон Зубов в пестром долгополом халате. Улыбнулся заискивающе с порога:

– Смею ли я войти в святая святых?

– Что ж с тобой поделаешь, демон-искуситель: проходи, пожалуй. – И откинула приглашающе простыню.

Развязав поясок халата, распахнул его и сбросил небрежно со своих мускулистых плеч, оказавшись перед царицей совершенно голым. Увидав его упругое тело и огромное вздыбленное достоинство, государыня с дрожью простонала:

– О, Майн Готт, что ты делаешь со мною, подлый совратитель… Ну, живее, живее, я сгораю от вожделения…

А потом, после всех утех, неожиданно разревелась – как-то так по-бабьи, исступленно и жалобно. Зубов испугался:

– Что случилось, Катя, дорогая, бесценная? Я неужто тебя обидел, сделал невзначай больно?

– Нет, ну что ты, что ты, душа моя… – всхлипывала она. – Я не от тебя… Просто вспомнила опять про кончину Бецкого… Вдруг действительно мой отец? Я же не поехала на его погребение, развлекалась в день его похорон, вот с тобой тоже согрешила… C’est villain, bassesse, je suis cochone, une sale cochone, une brute…[64]64
  Это подло, низко, я свинья, грязная свинья, скотина… (фр.)


[Закрыть]

Фаворит обнял ее за дряблые вздрагивающие плечи и прижал к груди:

– Полно, успокойся, родная. Ничего кощунственного ты не сделала. В церкви вот помолишься, причастишься, исповедуешься – и очистишь душу. Надо дальше жить. У тебя еще столько дел на благо России!

Женщина прижалась к нему плотнее:

– Ты мой утешитель! Как же хорошо, что я тебя встретила. Скрасил одиночество. Я ведь так одинока, Тошенька!..

– Ничего, ничего, любимая: я всегда с тобой!..

И они уснули, крепко-крепко обняв друг друга.

Послесловие

У мерла Екатерина II ровно год спустя, осенью 1796 года, в Зимнем дворце, от апоплексического уцара. Доктор Роджерсон снова не успел ей сделать кровопускание, хоть и повторял о его необходимости, а она тянула: завтра, завтра… Не передала правление внуку Александру – императором сделался Павел Петрович.

Он с почетом принял своего брата – Алексея Бобринского – и присвоил ему графский титул. Тот немного послужил в армии, а затем удалился на покой в собственное имение

Бобрики, где и жил до смерти, занимаясь сельским хозяйством, минералогией и астрономией. Из его детей выжили три мальчика и одна девочка, так что род Бобринских разросся в XIX веке, подарив России двух министров и к тому же депутата царской Государственной Думы…

Поначалу, под нажимом Безбородко, Павел благословил итальянский поход Суворова. Тот, несмотря на солидный возраст, вышел с честью из задуманной операции, разгромив французов во всех битвах и очистив от них чуть ли не всю Северную Италию. Был готов идти на Париж.

Но внезапно настроения Павла переменились. Дело в том, что Наполеон к тому времени объявил себя императором и немедленно предложил России союз против Англии: в частности, совместный поход в Индию, чтобы отобрать у Британии самую лучшую из ее колоний. Павел загорелся, согласился, а Суворову приказал повернуть домой.

Старый полководец оказался в тупиковой стратегической ситуации: запертый в предгорьях и отрезанный от союзников – австрияков. Выбрал путь отхода через Альпы. Потерял в пути две трети своей армии, простудился сам… Тут еще пришло известие о немилости Павла: месяц назад осыпавший старика всяческими милостями и присвоивший ему звание генералиссимуса, сын Екатерины вдруг обиделся, прекратил общение и велел не устраивать Суворову триумфального приема в Петербурге. Потрясенный военачальник въехал в столицу ночью, в полном одиночестве; все переживания не способствовали его выздоровлению: через несколько дней он скончался.

В чем же было дело? Почему Павел изменил свое отношение к полководцу? Очень незатейливо: императору донесли о готовящемся заговоре против него. Якобы участвуют братья Зубовы при поддержке Суворова: ведь Суворов доводился тестем старшему из братьев – Николаю. Зубовых Павел не боялся, а генералиссимуса – очень: при авторитете последнего в армии. В самом деле: не пошел на Париж – вдруг задумает повести войска на Санкт-Петербург?

Но Суворов умер…

И, сказать по правде, не имел к планам братьев Зубовых ни малейшего отношения. Как-то, еще до похода в Италию, человек, близкий к заговорщикам, обратился к Александру Васильевичу с вопросом: видя самодурство Павла и имея за собой армию, почему тот не выступит против? Полководец замахал на него руками: «Нет, грешно, грешно, слишком много православной крови прольется!»

Братьев Зубовых кровь не испугала. Главной пружиной их предприятия оказалась сестра – Ольга Жеребцова, фаворитка английского посланника в России Уитворда. Англия была заинтересована в устранении Павла – после его союза с Наполеоном. И снабжала заговорщиков деньгами: через Уитворда – Жеребцову. Ольга Александровна просто устраивала у себя пышные балы, на которых все участники будущего комплота и общались совершенно спокойно. Говорят, их негласно поддерживал сам наследник – Александр Павлович. Внук своей бабки, говорившей когда-то братьям Орловым, что она согласна на смещение мужа, Петра Федоровича, только без его убийства, Александр тоже был согласен устранить отца, но без крови.

Принимая контрмеры, Павел выслал из России Уитворда, вскоре вслед за ним сбежала и Жеребцова. Самодержец намеревался арестовать остальных, но противники оказались проворнее: в ночь на 11 марта 1801 года группа заговорщиков ворвалась в спальню императора, первым его ударил табакеркой в висок непотребно пьяный Николай Зубов, зять Суворова, остальные добили, задушив самодержца шарфом.

Александр Павлович, получив известие об убийстве отца, потерял сознание. Генерал-губернатор Петербурга Пален, тоже участник путча, еле привел его в чувство и сказал с раздражением: «Полно, полно ребячиться, ваше величество, отправляйтесь править!»

Жеребцова узнала о смерти Павла, будучи в Берлине на балу у прусского короля, и так бурно выражала свои восторги, что ее вывели из зала.

Зубовы вначале были обласканы новой властью, а затем постепенно ушли в небытие.

Старший, Николай, умер при загадочных обстоятельствах в 1805 году.

Средний, Платон, Тоша, фаворит Екатерины, жизнь свою окончил в 1822-м, одинокий, бездетный, всеми забытый, у себя в имении под Вильно.

Младший, Валериан, поначалу воевал на Кавказе победоносно – взял Дербент, потеснив персов до Куры. Но освободить Грузию не смог: Павел, придя к власти, отозвал его с Кавказского фронта. Умер Валериан тоже скоропостижно– в 1804 году.

Грузия оставалась под Персией еще 18 лет и была снова присоединена к России только после смерти (от руки наемного убийцы) Ага Магомет-хана и кровопролитной войны с его преемниками…

Как сложились судьбы остальных действующих лиц нашего повествования?

Глаша Алымова дожила до седых волос – умерла, чуть не разменяв восьмого десятка. После смерти Ржевского в 1804 году вышла замуж вторично – за учителя французского, младше ее на 20 лет; Александр даровал ему дворянство, сделал камергером и направил русским консулом в Ниццу. Под конец жизни Глаша написала воспоминания – в том числе о своей любви к Бецкому…

Сын Глафиры, Павел (то, что его отец – Павел I, представляется чистым вымыслом), стал поручиком лейб-гвардейского Семеновского полка и прошел славный путь от Аустерлица, через Бородино, до Парижа. Вышел в отставку в чине полковника. Сделался ли поручик Ржевский прототипом поручика Ржевского из «Гусарской баллады», а затем героем многочисленных анекдотов? Также весьма сомнительно – это, скорее, совпадение. Впрочем, кто знает?..

Вице-канцлер Безбородко приумножил свое влияние при Павле I: получив титул князя, сделался канцлером без приставки «вице». Добивался и добился похода Суворова в Италию, будучи сторонником союза с Австрией. Неизвестно, как бы пережил Александр Андреевич перемену настроений императора в пользу Наполеона, если бы не умер на год раньше – в 1799-м.

Не удался брак Александры Павловны с юным королем Швеции: он, приехав в Петербург, не увлекся великой княжной (ей в ту пору было только 13 лет), и помолвка не состоялась. В результате Густав IV женился на свояченице Александра I – то есть сестре его жены, Фредерике Баденской.

А Наполеон дважды сватался к русским великим княжнам: в 1808 году – к Екатерине Павловне, в 1809-м – к Анне Павловне. Но их брат, Александр I, не хотел этого родства, продолжая считать Бонапарта самозванцем и узурпатором, отказал ему в обоих случаях под различными благовидными предлогами. Говорят, что именно обида на Александра и была одной из причин ссоры между императорами, вылившейся в войну. Правда, сам Наполеон объявил причину другую – помощь Польше обрести независимость…

Что ж, с опозданием в 20 лет Александр I реализовал мечту бабушки: с помощью Кутузова разгромил французов и вошел триумфатором в их столицу. Франция вновь обрела монарха. Статус кво в Европе был восстановлен. Впрочем, ненадолго…

А Константинополь выстоял: так и остался в Турции, сделавшись впоследствии Стамбулом.

Вице-адмирал Де Рибас в целом завершил главные постройки в Одессе, чем и обессмертил свое имя, превратившееся в название Дерибасовской улицы. После смерти Екатерины оказался в опале и, как говорят, примыкал к заговорщикам, так как никогда не терял дружбы с Платоном Зубовым. Но затем, как обычно у Павла I, гнев монарха сменился на милость, Осип Михайлович получил полного адмирала и высокие назначения, в том числе – и.о. военного министра. О его скоропостижной кончине в 1800 году ходит много легенд, например, такая: Де Рибаса отравили сами заговорщики, опасаясь, что испанец их продаст императору…

А мадам Де Рибас, Bibi, прожила после мужа еще 22 года. Воспитала двух дочерей – Софью и Екатерину.

Гавриил Романович Державин и при Павле продолжал успешную государственную карьеру: оставался кабинет-секретарем его величества, президентом Коммерц-коллегии и сенатором. А при Александре был назначен даже министром юстиции! Не бросал литературного поприща и, как всем известно, «в гроб сходя, благословил» юного Пушкина. Умер Державин в 1816 году, 73 лет от роду, в собственном имении под Новгородом.

Кстати, с Пушкиным связана и еще одна любопытная коллизия.

Если согласиться с предположением, что Иван Иванович Бецкий был отцом и Екатерины, и Bibi, получается вот что. Павел I в таком случае ему внук, Николай I – правнук, Александр II – праправнук. По другой линии – Софья Осиповна Де Рибас, внучка Бецкого, вышла замуж за князя Михаила Михайловича Долгорукова. Их сын, тоже Михаил Михайлович, произвел двух детей – сына и дочь. Дочь, Екатерина Михайловна Долгорукова, она же – княгиня Юрьевская, стала морганатической женой Александра II. Получается, что царь-Освободитель женился на своей троюродной внучатой племяннице?.. Впрочем, это только версия – в случае их родства по Бецкому…

Вы, конечно, спросите, а при чем тут Пушкин? Отвечаю: дочка Александра II от княгини Юрьевской – Ольга Александровна Юрьевская – вышла замуж за внука Пушкина, графа Георга Николаевича фон Меренберга. Их потомство благоденствует и поныне в Западной Европе… Вот вам и коллизия!

В Петербурге, перед Александринским театром, в сквере, называемом в обиходе «Катькин садик», высится знаменитый памятник Екатерине П: государыня величаво стоит на пьедестале, а вокруг него – несколько скульптур самых ее верных сподвижников. Если посмотреть по левую руку государыни, мы увидим сидящим вице-канцлера Безбородко, слушающего мужчину, что-то оживленно ему говорящего. Этот мужчина и есть Иван Иванович Бецкий.

Существует и другое его изваяние в Питере – бюст перед бывшим Воспитательным домом, созданным по его инициативе (ныне там педагогический университет им. Герцена на Набережной Мойки, 48). Здесь Иван Иванович предстает перед нами в древней тоге и без парика, чем напоминает римского патриция.

Память о нём жива и потомки живы. Многие его взгляды на педагогику актуальны до сих пор. А уж был ли он в самом деле отцом Софьи-Августы-Екатерины или это всего лишь легенда, дело, как говорится, десятое.

Строганов, сын Строганова

Глава первая

1

Да, она опять полюбила! Пылко, страстно, самозабвенно, вместе с тем – нежно, трепетно и почти что по-матерински, ведь ему только двадцать четыре, он совсем цыпленок, а она – государыня, матрона, скоро пятьдесят. С восхищением трепала его кудри, гладила по щеке, шее, целовала пальчики – ах, какой свежий, молодой, точно Аполлон, статуя античная! Совершенство. Идеал юного мужчины. Грация в каждом жесте. Вежливость в каждом слове. Голос бархатный. Губы нежные, как у девушки. Сам такой же неиспорченный, девственный, – мягкий воск, из которого можно вылепить лучшего на свете спутника жизни. Именно такой ей теперь и нужен.

Да, Потемкин – ее кумир. Необъявленный супруг, друг, советчик. Только не любовник уже. Разжирел, пожух. Много пьет. Больше брат, чем муж. И у каждого теперь своя жизнь. Он с ума сходит от своих племянниц, двух из них даже возит с собой на театр военных действий. А она полюбила Ванечку. Птенчика, цветочек. В благодарность за его ласки сделала сначала флигель-адъютантом, а затем действительным камергером, генерал-майором, подарила дом на Дворцовой набережной, шесть тысяч душ крестьян в Могилевской губернии, множество бриллиантов и жемчуга. Он и сам как бриллиант. Настоящая драгоценность.

Каждый день бы виделась. Каждую ночь. Но дела, дела сильно отвлекают. Государственные дела. Так порой намучаешься, так устанешь от скучнейших докладов, жалоб, реляций и прошений, что уже о любви не думаешь, – лишь бы отдохнуть, выспаться как следует. Нынешним сентябрем ночевала с Ванечкой только раза два. Или три? Вот, уже запамятовала. И соскучилась сильно. Навестить пора. И его плоть потешить, и свою порадовать.

Без предупреждения. Чтобы получился сюрприз. Ванька обожает сюрпризы. Хлопает в ладоши и танцует, как маленький. Милый мальчик. Заводная игрушка.

Поздно вечером вышла из Зимнего черным ходом. У дверей стояла уже коляска. Не карета, по которой могут узнать, а коляска именно. И с опущенным верхом. И вуаль опущена на лицо. Посторонний ни за что не подумает, что в простой коляске едет самодержица всероссийская, матушка империи.

Бывший дом Васильчикова высился на Дворцовой набережной темной глыбой. Шторы все опущены, света в окнах не видно. Тоже подкатила не к парадному входу, а к черному. У нее есть ключ. Чтобы не тревожить привратника. Меньше глаз – меньше сплетен. Перемоют косточки будь здоров.

По крутым ступенькам с легкостью поднялась на второй этаж, где находится спальня. Сердце билось гулко, как в молодости, – сладостно-тревожно. Интересно, Ванечка уже спит? Или еще читает? По ее приказу, должен регулярно читать, повышать ученость, расширять кругозор. Список книг составляла она сама. Он, когда увидел, за голову схватился: дескать, мне не одолеть до конца своей жизни! Ничего, успеешь, коли постараешься.

Тихо надавила на бронзовую ручку, приоткрыла дверь. На столе горела свеча в затейливом канделябре. Желтое неяркое пламя освещало шелковые обой, шелковый приспущенный балдахин и разбросанную по полу одежду. Вот неряха! Отчего не позвать слугу, чтобы тот помог барину раздеться?

Сердце замерло. И дыхание прекратилось. Господи Иисусе! В страхе оцепенела. Округлившиеся глаза вперила в лежащие посреди прочего белья дамские чулочки. Несомненно, дамские! И подвязки тут же. Нет, не может быть! Ванечка? Ее Ванечка? Нагло, беспардонно обманывать, у нее под носом?! Он сошел с ума? Разве ж мыслимо изменять ей, императрице, государыне-матушке, благодетельнице его?!

Из груди Екатерины вырвался громкий, щемящий стон. Жалобно-тоскливый.

Кто-то завозился под одеялом, высунул голову наружу.

Ванька. Чертов Ванька. Волосы всклокочены, заспанное лицо. И спросонья глазки-щелочки. Ничего не понимающий взгляд.

– Вот как, значит, ты благодаришь за мою любовь?

Сердце ее стучало гулко, но уже ровнее. И дышала часто, но уже глубоко. К ней вернулось прежнее самообладание.

Он растерянно что-то лепетал. И потом не нашел ничего лучшего, как, скатившись с ложа, будучи в одной кружевной сорочке, с голым задом, рухнуть на колени ей в ножки.

– Катенька, прости! Бес попутал!

– Прочь, дурак! – оттолкнула его сафьяновой туфелькой. – Слушать не желаю. Ты неблагодарная тварь. Ванька-Каин.

Говорила с чуть заметным акцентом. Отчего-то акцент усиливался всегда, если самодержица гневалась.

Сделала шаг к одру. Протянула руку в перчатке и со всей силы дернула за край одеяла. Не могла уйти, не увидев, кто ж ее соперница – та, которую он предпочел великой императрице.

Женщина сидела, закрывая лицо руками. Ну, конечно, блондинка. Кто бы сомневался. Только блондинка с птичьими мозгами станет отбивать царского любимчика.

– На меня смотреть! – приказала владычица. – Я велю смотреть! Голову ко мне!

Вздрагивая плечами, сотрясаясь от страха, та покорно стала разлеплять пальцы.

Самодержица даже охнула.

– Вы?! Екатерина Петровна?! Вот не ожидала.

По щекам любовницы потекли слезы. Продолжала вздрагивать, всхлипывать и тянуть носом; но молчала, губы сжав страдальчески, не произносила ни слова в свое оправдание.

– Что же вы молчите, сударыня?

– Что сказать мне, ваше величество? – выдавила со вздохом прелюбодейка. – Виновата. Каюсь.

– «Виновата, каюсь»! – зло передразнила царица. – Что-то я не слышу раскаяния. Как же вы могли, матушка? И меня обидеть, и мужа – славного, милейшего Александра Сергеевича? Или совесть потеряли совсем?

Неожиданно дама ей ответила:

– Нет, не потеряла.

– Неужели? – изумилась императрица.

– Я люблю Ивана Петровича, очень, очень сильно люблю. И ни гнев вашего величества, ни угрозы мужа не заставят меня его разлюбить. Делайте со мной, что хотите.

Сморщив нос, самодержица хмыкнула:

– Фуй, какие страсти-мордасти. Любит она его. При живом-то муже. И при маленьких детках. Говорит, словно так и надо. Мало ль мы кого любим! Сердцу не прикажешь. Но на то мы и люди, а не звери, что имеем долг. Перед Богом, перед родными. Забывать о долге грешно.

Повернулась и произнесла с отвращением:

– Впрочем, вы такие грешники, что читать вам проповеди нелепо. Я не поп. – Отмахнулась от любовников резко: – Скройтесь с глаз моих. Чтоб к концу недели духу вашего в Петербурге не было. Ясно?

Женщина сидела на кровати согбенно. Ванька продолжал стоять на коленях, полуголый, униженный. Государыня мельком посмотрела на его мужское достоинство, выдающееся, способное голову вскружить любой даме, и сказала горько:

– Дурак!

Нервно порылась в ридикюльчке, что висел у нее на левой руке, вытащила ключ от черного хода его дворца. Бросила Ивану в лицо. Ключ царапнул нос, показалась кровь.

– Дрянь такая! – И ушла, звонко хлопнув дверью.

2

А теперь давайте познакомимся ближе с этими героями.

Он – Иван Римский-Корсаков, бедный дворянин из Смоленска[65]65
  Знаменитый род Римских-Корсаковых, взяв начало от единого предка, некоего чеха Жигмунта Корсака, столь разросся к концу XVIII и особенно к середине XIX века, что назвать незадачливого фаворита Екатерины II и великого композитора, автора «Млады» и «Садко», родственниками, даже дальними, очень трудно. Лучше сказать, что они однофамильцы.


[Закрыть]. Будучи военным, ратной славы никакой не снискал, но «вступил в случай», как тогда говорили: свел знакомство с самим Потемкиным, а светлейший князь, подивившись красоте молодого человека, рекомендовал его государыне – соискателем в должность милого друга. Но вначале предстояло испытание мужской силы кандидата – в спальне близкой подруги самодержицы, в шутку именуемой «пробир-дамой». Проба эта прошла блестяще! И придворный врач, осмотрев Ивана, также констатировал исключительное здоровье молодца. Что ж, императрица не пожалела и в который раз искренне влюбилась. Ах, она влюблялась действительно в каждого из своих избранников! Простодушно надеясь, что теперь-то перед ней идеальный мужчина, тот, который являлся к ней в мечтах с ранней юности.

Но Иван Римский-Корсаков, как вы понимаете, идеалом не был: да, красавчик, да, Аполлон, и души добрейшей, человек приятный, вместе с тем – неуч и профан в чем бы то ни было, кроме алькова, вкусной пищи и верховой езды. Счастье государыни не могло длиться долго.

А любовницей Ивана оказалась баронесса Екатерина Строганова, тридцати пяти лет от роду. Урожденная княжна Трубецкая (дочь сенатора и действительного статского советника), выдана была за барона десять лет назад и казалась вполне счастливой в браке. Вместе долго жили в Париже, лишь недавно возвратились на родину. Хлебосольные хозяева, с удовольствием устраивали у себя во дворце балы, шумные приемы, с музыкой, танцами, фейерверками. Обожали своих детей – сына Павла и дочку Софью. И никто не мог заподозрить, что мадам способна на банальный адюльтер. Как? Екатерина Петровна? Яркий образец супруги и матери? Умная, начитанная, настоящая светская львица? С этим вертопрахом, петиметром, полушутом, фаворитом императрицы? Быть того не может! Получалось – может.

А ее супруг – Александр Сергеевич Строганов, был из первых богатеев страны. Дед барона сколотил несметное состояние на продаже соли: обладая землями в Пермской губернии, где его крестьяне добывали каменную соль, обеспечивал этим неотъемлемым продуктом всю Россию. Даже породнился в свое время с царствующим домом: тетя Александра Сергеевича вышла замуж за Мартына Скавронского, доводившегося Екатерине I (что была в девичестве Мартой Скавронской) родным племянником.

Клан соледобытчиков Строгановых увеличивался с каждым десятилетием. Но богатств хватало на всех: дело продолжалось, и обозы с солью шли с Прикамья бесперебойно. Деньги превращались в дворцы, усадьбы, галереи живописи, золото, драгоценности, обеспечивали сытую жизнь и отличный статус в обществе.

Александр Сергеевич неизменно входил в ближний круг общения Екатерины П. Он ведь оказался одним из тех, кто способствовал ее воцарению. Даже ходили слухи, будто Строганов, дока в разных точных науках, в том числе и в химии, отравил Петра Ш. Чушь, конечно, но любопытная. Говорили также, будто Александр Сергеевич тем же способом погубил и первую супругу, умершую безвременно и скоропостижно. А затем, не выждав траурного года, сочетался браком в красавицей Трубецкой… Злые языки горазды поливать грязью успешного человека. В том, что Строганов – честный, порядочный и великодушный человек, непредвзятым людям сомневаться не приходилось.

Жил он во дворце на углу Невского проспекта и набережной Мойки, выстроенном по проекту замечательного Растрелли[66]66
  Ныне здесь филиал Русского музея Санкт-Петербурга.


[Закрыть]. Трехэтажный, величественный, дом мог считаться по праву настоящим шедевром русского барокко. Пышность фасада не уступала пышности внутреннего убранства. А собранию живописи барона позавидовал бы любой европейский коллекционер.

И еще Александр Сергеевич был масон. Он прошел обряд посвящения еще в Париже, при живом участии русского посланника во Франции графа Головкина, а вернувшись в Россию, влился в одну из лож, членом которой состоял и наследник престола – цесаревич Павел Петрович. И в ту ночь, когда государыня ненароком разоблачила своего фаворита, Строганова у себя дома не было: он присутствовал на собрании ложи в Гатчине. Возвратился только на следующее утро, полусонный, уставший. Выбрался из кареты, бросил на руки привратнику плащ и цилиндр, вяло поздоровался со дворецким:

– Здравствуй, голубчик, Прохор Гаврилович. Что такой встревоженный? Али что стряслось?

Тот, в ливрее и в парике, кланялся учтиво:

– Не могу знать, ваша светлость. Токмо Екатерина Петровна дома не ночевали-с. Возвратились в пятом уже часу, будучи в слезах. Мы не знаем, право, что и подумать.

Александр Сергеевич моментально проснулся, посмотрел на лакея недоуменно:

– Говоришь, вся в слезах? Дома не ночевала? Что за чепуха?

– Не могу знать, ваша светлость.

– Где она сейчас?

– У себя в покоях.

– Хорошо, спасибо.

Озабоченный, он поспешно отправился на супружнику половину. По дороге столкнулся с компаньонкой жены – мадемуазель Доде, привезенной четой из Парижа. Обратился к ней по-французски:

– Где мадам?

Та присела в книксене:

– Отдыхает в спальне. Был ужасный приступ мигрени. И заснула только недавно.

– Приступ мигрени? Это что-то новое. Не припоминаю, раньше с ней случалось ли? А когда она вернулась домой?

Девушка потупилась, опустив глаза:

– Честно говоря, я заснула рано…

– Значит, с вечера ее не было?

– Выезжала по каким-то своим делам…

– По каким таким?

– О, мсье барон, разрешите, я оставлю ваш вопрос без ответа. Существуют вещи, о которых говорить не имею права.

Александр Сергеевич иронично скривился:

– Вот как? Любопытно. Не хотите ли вы сказать, что Екатерина Петровна…

– Нет, нет, ничего не хочу сказать! – замахала руками француженка. – Я умею хранить чужие тайны.

– О! «Чужие тайны»! Между мужем и женой тайн не может быть.

– Пусть тогда жена вам сама расскажет.

– Хорошо, расспросим. Передайте баронессе, что я буду ждать ее в библиотеке в половине первого пополудни.

Снова присела в книксене:

– Как вам будет угодно, мсье…

У себя в комнатах Строганов при помощи слуг разделся, облачился во все домашнее, утонул в кресле, попросил принести кофе и бисквиты. Пил горячий горьковатый напиток (он предпочитал без сливок и без сахара) мелкими глотками, размышляя о случившемся хладнокровно. Судя по смятению в лицах окружавших его людей, нынче произошло нечто неординарное. Первое, что приходит в голову, адюльтер. Если у мадам появились бы затруднения материального характера – скажем, карточный долг или траты на украшения, – не срывалась бы ночью. Если б кто-то из родни заболел или, не дай Бог, умер, он бы уже знал. Да и слуги вряд ли бы таились тогда. Самое похожее – адюльтер. Ночью, в его отсутствие… Что ж, допустим. Как ему себя повести, если подтвердится? Ну, во всяком случае, не уподобляться рогоносцам-мужьям из комедий Мольера. Надо подходить философски к драмам бытия. Женщина может охладеть к своему супругу. И Екатерина Петровна вправе увлечься иным мужчиной. Тут уж ничего не попишешь. Биться в гневе, рвать на голове волосы и стрелять в нее он не станет. Уж в себя – тем более. Чтоб об этом завтра говорили во всех домах Петербурга? Нет, избави Бог. Если подтвердится, надо просто разъехаться на время. Без скандалов, сцен. Благородно, рационально. Тихо разобраться каждый в своих чувствах. И потом решать, как им жить дальше.