Текст книги "Одно Рождество в Париже (ЛП)"

Автор книги: Менди Беггот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Глава 4

Deschamps Brasserie, 4-й округ Парижа

Жюльен поднял указательный палец, показывая бармену, что ему нужно пополнить бокал. Он выпил уже три бокала пива, находясь в центре бурной пятничной тусовки, однако, не являясь ее частью. Физически он был тут, но мысленно находился где-то на необитаемом и изолированном от всего мира острове, нетронутым человечеством.

– Merci, – поблагодарил он бармена, когда тот поставил очередной бокал перед ним. Он сделал глоток, и пена осталась на его верхней губе. Слегка пододвинувшись на барном стуле, он повернулся лицом к залу. Звуки оживленной болтовни посетителей перекрывал фоновую музыку, которая играла из местной аудиосистемы. Пары держались за руки, курили, ужинали мидиями, блинами и гужерами, группа парней в углу притворялись, что играют на воображаемой скрипке, а четыре женщины в коротких платьях, плотных колготках и уггах, с дизайнерскими сумочками у их ног, смеялись над чем-то за графином красного вина. В каждом оконном проеме на красно-белых лентах висели простенькие плетеные звезды, покрытые сверкающими блестками, имитирующими снег. Между каждым окном каскадом спадали шишки, связанные вместе золотой тесьмой. Рождество наступало, хотел кто этого или нет.

– Жюльен!

Он повернулся, услышав свое имя. К нему шел его лучший друг; единственный друг, которого он не оттолкнул полностью. Дидье. Жюльен махнул рукой, не желая компании, но зная, что ее не избежать.

– Как дела, друг мой? – перекрикивая гул бара, поприветствовал его Дидье и наклонился, чтобы поцеловать его в каждую щеку, затем хлопнул по спине.

– Я в порядке, – соврал Жюльен, широко улыбнувшись. – Все хорошо.

Дидье оценивающе посмотрел на него, обдумывая эти слова, его шоколадные глаза выделялись на коже цвета мокко. Он упер руки в бока и слегка наклонил голову.

– Тогда почему ты тут сидишь в одиночестве?

Жюльен тут же осознал свою ошибку. Дидье оставил сообщение – или несколько – на его голосовой почте с предложением встретиться сегодня. Он ему не ответил.

– У меня были дела… по бизнесу… с отцом, – Жюльен потянул за отвороты смокинга, как будто его внешний вид все объяснял.

Дидье подтащил стул и уселся рядом.

– Мог бы перезвонить и сообщить мне об этом.

Жюльен выдохнул.

– Я не был уверен, что пойду. Получается, в итоге я и не пошел.

– Снова с ним поссорился, – сказал Дидье, подзывая бармена.

– Нет, – Жюльен покачал головой.

– Почему ты всегда хочешь мне соврать, Жюльен. Мы друзья или нет?

– Конечно, – быстро ответил он. – Ладно, мы обменялись парой реплик… но не ссорились.

А как еще описать то, что он кричал о своей мертвой сестре отцу, мачехе и женщине, носящей корзину с фруктами как кутюр?

– Надо было сказать, что встречаешься со мной сегодня, – сказал Дидье, вытаскивая пачку сигарет из кармана. Он вытащил одну зубами и зажег.

Жюльену нечего было на это ответить. Он поднял свой бокал пива и сделал большой глоток.

– Итак, мы встречаемся сегодня? – продолжил Дидье.

– Мы уже, – ответил Жюльен.

– Не здесь, – ответил Дидье, выдыхая дым Жюльену в лицо. – В клубе. Потанцуем. Будем пить до самого утра.

Дидье отовсюду излучал энтузиазм. Он всегда был таким, с момента, как они познакомились в университете. Способный, как в учебе, так и в творчестве, он был воплощением того, кто жил, плывя по течению, принимая решения, как карты лягут.

Жюльен потряс головой.

– Не сегодня, я устал.

Дидье кинул на него полный недоверия взгляд.

– Устал? Устал от того, что спал весь день?

– Что? – это была неправда. Он посмотрел пару эпизодов Sous Le Soleil и понаблюдал через окно, как жандармы уводили поющего мужчину, одетого как Papa Noёl.

– Никого ты не обманешь, Жюльен, – сказал Дидье, нахмурив брови. – Когда ты в последний раз брал в руки камеру?

Да что было такое со всеми? Он провел годы с камерой, висящей на шее, живя и дыша искусством, и никто ни разу не спросил его: «Жюльен, когда ты в последний раз убирал свою камеру?»

– Есть ли смысл в этом, Дидье? – ответил он. – Если я отвечу, ты перестанешь звать меня танцевать?

– Лорен бы этого не хотела.

Воздух покинул его легкие и растворился, смешиваясь с дымом и запахом крем-брюле.

– Ну, ты хотя бы не боишься произнести ее имя.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Дидье, положив сигарету на пепельницу.

Жюльен потряс головой.

– Мой отец… любит притворяться, что ее не существовало.

– Уверен, что это не так. Я его видел… на похоронах… он еле стоял, – Дидье стряхнул пепел с кончика сигареты и затянулся. – Те, кому все равно, так себя не ведут.

Это было правда. Его отец еле перенес службу по Лорен. Жерар должен был произнести речь, рассказать прихожанам о ее насыщенной жизни, которую она вела в свои двадцать пять. Вместо этого он цеплялся за Вивьен, зарыв голову в ее плечи, лицо его было искажено горем, а слова пришлось прочитать священнику.

– Он двигается дальше, – рассеянно ответил Жюльен.

Дидье улыбнулся, выпуская дым пухлыми губами.

– Так устроен мир, Жюльен. Мы все должны двигаться дальше, – он потушил сигарету. – Я знаю, что Лорен бы не хотела тебя таким видеть. Остановившимся. Не делающим фотографии, – он ткнул Жюльена рукой. – Она любила твои фотографии. И понимала их гораздо больше, чем я.

Жюльен улыбнулся. Дидье любил простые вещи – Эйфелеву Башню ночью, Площадь Согласия, лодочки на Сене. Его другу было тяжелее принять более художественные снимки, которые делал Жюльен – цветы в руках маленькой девочки, смотрящей снизу вверх на своего дедушку, два велосипеда, опертых друг на друга за стенами Лувра. Эти фотографии были в центре его последней выставки. Он получил одобрение как критиков, так и прессы, продал больше копий, чем когда-либо и получил ряд заказов. Теперь казалось, что это было в прошлой жизни.

Жюльен оглянулся вокруг. Улыбающиеся лица, оживленная болтовня, звук аккордеона, доносящийся снаружи. Его живот заурчал, когда официантка принесла две тарелки croque monsieur. Он почти захотел этот мягкий, тающий сыр и копченую ветчину. Когда он в последний раз чувствовал голод?

– Ты должен больше фотографировать, – заявил Дидье, потягивая свой напиток. – Организовать еще одну выставку, как раньше.

Жюльен выдохнул.

– Это не так-то просто. Я не могу просто выйти на улицу, сделать пару кадров и забронировать галерею, надеясь, что хоть кто-то придет, – он вздохнул. – Нужно все распланировать… и найти вдохновение.

И вот чего ему не хватало больше всего. Вдохновения. Стимула работать и в целом жить эту жизнь.

– Можешь меня поснимать, – сказал Дидье, округляя глаза и позируя словно модель.

– Хочешь быть моей новой музой?

– Почему бы и нет? – Дидье упер руки в бока, надув губы. – Моя мать говорит, я похож на Себастьяна Фукана, а он был в фильме про Джеймса Бонда.

Жюльен потряс головой, стараясь не рассмеяться.

– Думаешь, я недостаточно хорош для твоей камеры? – спросил Дидье, звуча оскорбленным.

– Думаю, ты быстро заскучаешь или потеряешь внимание сразу же, как увидишь красивую девушку или захочешь еще одну большую чашку кофе.

– Тогда можешь попрактиковаться на мне, – предложил Дидье. – Завтра! Мы можем выйти на прогулку, и я лягу голый на ступеньки Сакре-Кер с котенком в руках.

– Только попробуй, жандармы сразу тебя повяжут, – ответил Жюльен.

– Ну тогда без котенка, – ответил тот. – Но завтра. Давай встретимся, пощелкаешь город, а я куплю тебе кофе.

Жюльен вздохнул.

– Я не могу.

– Жюльен…

– Прости, Дидье, – он сглотнул. – Я просто еще не готов.

Глава 5

Кенсингтон, Лондон

– Даже не знаю, чем ты только думала, – выдохнула Рода. – Если кто-то из охранников решит подзаработать на этом, ты, разбрасывающаяся вокруг печеньями, разлетишься по интернету. А компании такого плана реклама не нужна.

Она хотела ответить, что никто не узнал бы дочь Роды Девлин, и всем было бы все равно, но лучше всего было промолчать. Она крепко держала рот закрытым, сжимая зубы, словно в рекламе зубной пасты. С момента, как Рода вмешалась с извинениями и пятидесятифунтовой купюрой (кто вообще в реальной жизни носит их с собой?) и затолкала ее в свой Ауди, она не проронила ни слова. Молчание – тактика, которой она придерживалась с тех пор, как сделала роковую татуировку.

– И скажи-ка мне название того салона, который сотворил это с твоими волосами, чтобы мы могли начать судебное рассмотрение.

Ава сжала зубы так сильно, что эмаль начала болеть. Почему ее мать оказалась именно в этом супермаркете? Почему Лео имел наглость ей написать? Почему никто хоть раз в жизни не мог оставить ее в покое?

– Ава, ты меня слушаешь?

Глянув в зеркало заднего вида, она поймала взгляд матери. Только сейчас она осознала, что Рода запихнула ее на заднее сиденье. Не как знаменитость. Как ребенка.

Она услышала, как мать набрала воздух в легкие, будто находясь в середине сеанса рейки. Отец сослался на брюшное дыхание в процессе развода, и даже тогда Ава прекрасно понимала, почему это могло считаться непримиримыми разногласиями.

– Не переживай, мы это исправим. Я знаю мастеров, которые могут исправить неописуемые катастрофические прически, потому что поверь мне, все топ-модели были на твоем месте.

Настало время нарушить молчание.

– Я не топ-модель, мама, и никогда ею не была.

– Нет, но могла бы, если бы делала так, как я тебе советовала годами, – Рода вздохнула. – Я знаю, что ты не придерживаешься диеты, которую я для тебя составила.

Ава закрыла глаза. Коричневый рис практически заставил ее стремиться к анорексии, и она была уверена, что грейпфрутом можно было почистить унитаз от известкового налета.

– Ава, ты слушаешь? – раздраженно спросила Рода.

Та кивнула.

– Мы все можем исправить. Вернем тебя в строй, да? – предложила Рода.

Ей лишь нужно было сидеть тихо. Просто иногда вставлять расплывчатые ответы.

– Работа на Азорских островах может стать твоим прорывом, – продолжила Рода. – Но нам нужно сделать тебя идеальной.

Конечно. Потому что Ава никогда не была достаточно хороша. Ее уши были не той формы, а линия шеи обвисала. Ее живот выглядел вздутым, если она завтракала перед съемкой… список можно было продолжать бесконечно. И вот поэтому она начала придумывать себе травмы и несчастные случаи, обвинять общественный транспорт из-за пропусков, пока она еще училась в школе. И это работало… до какого-то момента. Предложений стало меньше, несмотря на то, что Рода все еще рассылала всем ее портфолио. А затем, когда она нарушила диету, предложенную Родой, и потратила все выделенные на депиляцию и маникюр с педикюром деньги на азиатский ресторан Wagamamas, их вовсе не стало. В какой-то момент Ава была просто девочкой, отвечающей за Твиттер. Но ее мать, даже спустя четыре года после последней неохотной съемки Авы для каталога, не собиралась сдаваться.

– Можешь высадить меня здесь, – сказала Ава, посмотрев в окно, и не имея понятия, где находилась.

– Что? Ава, не глупи. Я везу тебя домой, – глаза Роды снова появились в зеркале заднего вида. – Нужно подготовиться к Индии и Азорским островам.

– Мам…

– У меня есть чудные маленькие таблетки, которые уберут чувство голода.

Ава начала дергать ручку двери, не обращая внимания на то, что они ехали по праздничным улицам Лондона. Она хотела выбраться из машины, даже если нужно было броситься на асфальт под разноцветным китайскими фонариками и светящимися ангелами. Дверь не открылась.

– Ты что, установила замок для детей?

– Бога ради, Ава, – воскликнула Рода, съезжая на обочину.

Ава все еще пыталась открыть дверь, в отчаянии дергая ручку.

– Успокойся, – приказала Рода, заглушая мотор и поворачиваясь в кресле, чтобы посмотреть на Аву. – У тебя появятся прыщи и морщины на лбу.

– Да мне все равно! – взвыла Ава. – Почему меня это должно волновать?

Она хотела выбраться из машины. Воздух становился разреженным, словно она находилась в Боинге на высоте 30 000 футов с открытым окном. Она еще раз толкнула дверь.

– Ты так похожа на отца, когда ведешь себя так, – выдохнула Рода.

Ава прикрыла глаза. Опять то же самое. В случае сомнений обвините мужчину, которому хватило ума сбежать. Она сглотнула. Это было жестоко. То, что их брак развалился, было не только виной Роды. Ее отец не пытался даже поговорить, просто собрал вещи и оставил все им. Рода умела выматывать людей. Но теперь, вдали от этого стресса, у ее отца не было никаких прыщей и морщин. Он больше улыбался и раз в пару недель ездил смотреть футбол. Он встречался с девушкой по имени Майлин, каждое лето они проводили на Филиппинах. Она подозревала, что Майлин могла тяжело дышать только из-за чего-то тантрического, о чем Ава предпочла бы не думать в отношении своего отца.

Гнев понемногу отступил, и Ава вздохнула.

– Можешь отвезти меня к Дебс?

– Зачем?

– Потому что я должна быть там. Я туда и направлялась, пока твидовый парень не начал мне грубить, и я не бросила в него крекеры, и… пока ты не пришла.

– Мне не нравится эта девушка, – с пренебрежением сказала Рода, опуская козырек и проверяя свое отражение в зеркале.

– Почему? – спросила Ава.

– Она такая…, – начала говорить Рода. – Такая…

Ава ждала, чувствуя, что именно сейчас ответит мать.

– Обычная, – закончила Рода.

У Авы волосы встали дыбом, и ей захотелось защитить свою лучшую подругу. Она открыла рот, намереваясь сказать, что нет ничего плохого в том, чтобы быть обычной, что это означало безопасность, уют и комфорт. Тут же закрыла его, когда поняла то, что уже знала годами. Ее мать считала, что быть «обычным» это смертный грех. Зачем быть «обычным», если можно все усовершенствовать снадобьем из китайского травяного магазина или бюстгалтером с пуш-апом.

– Я знаю, что ты делаешь, Ава, – заявила Рода. – И я хочу, чтобы ты знала, что все в порядке. Я понимаю.

Правда? Огонек надежды забрезжил внутри нее.

– Ты хотела короткую стрижку как у Натали Портман.

Надежда рухнула вниз в ее желудке, словно неуклюжая Фея Драже.

– Дело в том, Ава, что твои скулы под такой стиль не подходят, – продолжила Рода. – И мне кажется, ты это знаешь… так что это был лишь крик о помощи.

Пальцы Авы инстинктивно потянулись к плечам, до куда должен был доходить ее клубничный блонд. Еще добрых десять дюймов вверх, и они нашли отрезки платиновых волос.

– Это не крик о помощи.

Рода выдохнула.

– Но ты потеряла Лео.

Ава нахмурилась. Тон ее матери говорил о многом. Она потеряла Лео. Не Лео потерял ее. Но Лео не был милым щеночком, который убежал в лес и один бродил по Эппингу. Лео – подлый изменщик, который врал ей. Месяцами. Ей было лучше без него. Даже если это означало провести Рождество в одиночестве… и возможно всю жизнь.

Она заерзала, не в силах больше оставаться в машине, принимая на себя удар накопленного материнского гнева из-за того, что Ава никогда не была следующей Синди Кроуфорд. Бросившись вперед, она перелезла через рычаг переключения передач и оказалась на пассажирском сидении.

– Ты что делаешь? – взвизгнула Рода. – Ты поцарапаешь кожаную обивку!

И этим комментарием было все сказано. Ава потянула за ручку двери и выбралась наружу, ощутив ледяной поток воздуха своими обновленными обкорнанными волосами. Она поедет на метро или заскочит в первое попавшееся такси, все что угодно, лишь бы не находиться здесь еще одну минуту.

– Ава, садись обратно в машину, – закричала Рода, не наклоняясь далеко из-за ремня безопасности.

– Нет, – ответила та.

– Мы едем на Гоа. Будем только петь мантры и есть маш. Мы почистим тебе душу, как и кожу, обещаю.

Она не хотела, чтобы ей чистили душу. Единственное, что она хотела стереть, это постоянное ощущение недостаточности. Но проблема была в том, что она не умела говорить матери «нет». Ей всегда приходилось искать другой выход или что-то придумывать. Растяжение щиколотки, передозировку чипсами, поправиться на размер. И этот раз ничем не отличался.

Ава застегнула пальто, ее зубы стучали, и каждой открытой клеточкой тела она ощущала падающую вечернюю температуру.

– Я позвоню тебе завтра, – сказала она как можно мягче.

– Во сколько?

Ава сглотнула, держась за дверь Ауди, пока глаза ее матери, обрамленные ресницами, которым могла позавидовать Николь Шерзингер, смотрели на нее в ожидании ответа.

– Запланируй на одиннадцать часов, – сказала Ава. – Пока, мам.

Не дожидаясь, пока Рода подберет ответ, она с силой захлопнула дверь, загораживая ее от открывающегося и закрывающегося рта матери и ее сережек из розового золота, в стиле Грейс Джонс из восьмидесятых. Затем она развернулась и направилась к линии фонариков в виде снежинок, подвешенных на железнодорожном мосту.

* * *

Поймать такси вечером в пятницу оказалось сложно, и Ава еле нашла транспортную карту в своей захламленной сумке, так что к моменту, как она прошла через весь район и добралась до двери Дебс, она замерзла сильнее, чем персонажи «Фортитьюд».

Она постучала красными и распухшими от холода руками, и спустя пару мгновений распахнулась дверь, за которой стояла Дебс в рождественском свитере и юбке с гирляндами. Свитер гласил «О, лень здесь царит, и снег», с двумя блестящими оленями, поднимающими копыта в воздух, словно готовясь станцевать что-то под руководством Майкла Флэтли. Юбка мигала множеством разноцветных огоньков, на мгновение ослепив Аву.

– Ава! – вскликнула Дебс, как будто встретила самого Санта-Клауса. – Боже, не стоило так заморачиваться с париком! Ты хотела быть Круэллой Де Виль или Эльзой из «Холодного сердца»?

Прежде чем та могла ответить, Дебс шагнула вперед и заключила ее в медвежьи объятия. Огромные пластиковые сережки в форме леденца чуть не воткнулись Аве в глаз. Она прикрыла их, наслаждаясь запахом продукции Лаш и ароматом Ламбрини, пока Дебс крепко ее обнимала.

– Это не парик, – прошептала она.

Дебс отпустила ее, и сделав шаг назад, уставилась на ее волосы, словно ища накладные волосы.

– Не парик? – неуверенно произнесла она.

Ава потрясла остатками волос.

– Лео изменял мне с девушкой, о которой я рассказывала, – она шмыгнула носом. – Та, что выглядит как Ферни Макканн. И я зашла в Уайтроуз за красным вином и закусками, и побросала продукты в очень грубого мужчину, пришли охранники, и затем… моя мать и…, – с каждым произнесенным словом ее дыхание становилось более прерывистым, и каждая часть этой гнилой драмы начала оживать внутри нее. Слезы наполнили ее глаза под звуки песни Грега Лейка «I Believe in Father Christmas», доносящихся из дома. – Моя мать хочет отвезти меня на Гоа, затем на Азорские острова. После того, как она скормит мне чечевицу, обмажет в Клиник и нарастит волосы.

– Ни слова больше, – приказала Дебс, тепло обнимая Аву, как делала уже много-много раз, когда дома или в школе становилось невыносимо, или когда мажорка-стерва Никола из старших классов решала словесно ее оскорблять. – Я знаю, что мы будем делать.

Ава закрыла глаза, ища утешение в этих объятиях, прежде чем выпустить Дебс.

– Замаринуем печени в Коппарберге? – она прижала указательные пальцы к убегающим слезам, чтобы они не заледенели.

– Да! – с энтузиазмом ответила Дебс. – И подожди, пока не попробуешь домашнее вино из чернослива, которое принесла Этель. Она сказала, что сделала его в 1988 году, и я полностью ей верю.

Ава испустила смешок.

– Может у меня волосы от него отрастут.

– А мне нравится твоя прическа, – Дебс притянула Аву ближе, шагая внутрь дома. – Очень… по-европейски.

– Правда?

– Да, что очень хорошо, – продолжила та, заводя Аву в дом и закрывая за ней дверь, отсекая тьму и ледяной воздух.

– Ты так думаешь?

– Конечно, потому что это будет смотреться очень красиво в Париже, – ответила Дебс, обнимая ее за плечи. – Сначала поприветствуй всех и начинай мариновать свои органы. А затем мы забронируем тебе номер в моем отеле. Тебе нужны перемены, Ава. Если быть точнее, Франция, – Дебс улыбнулась и махнула руками, изображая пейзаж. – Парижский воздух, французская еда… французские мужчины.

– Тебе нужна помощь с последней статьей, не так ли? – догадалась Ава.

Улыбка Дебс померкла.

– Дебс?

– Это так очевидно? – ответила та со вздохом, тихо посмеиваясь.

– Немного.

– Я бы все равно тебя пригласила. До, – сделала паузу Дебс, – женщины из реалити-шоу и прически из Космополитан.

Ава улыбнулась подруге.

– В таком случае… у тебя найдется Стелла?

Глава 6

Улица Риволи, 4-ый округ, Париж

Жюльен стоял напротив башни Сен-Жак, в то время как снег падал на тротуар. Так рано он не выбирался из своей квартиры много месяцев. Было светло, еще даже не обеденное время, и вокруг него город кипел жизнью. Автобусы и машины скользили по тонкому слою снега на дорогах, дворники сметали снежинки с лобовых стекол.

Последние пару дней прошли без каких-либо происшествий. Дидье звонил. Он не ответил. Он наблюдал за прохожими со своего балкона в стиле Джульетты, ел консервы, когда желудок протестовал, и пил из бутылок, когда воспоминания становились невыносимыми. Но теперь, он был тут, с камерой на шее, перед одним из его любимых монументов. Монумент с фотографии, о которой он забыл, пока не нашел на дне коробки с вещами Лорен. Там она и оказалась прошлой ночью, под любимой вишневой шапочкой Лорен, с застрявшим уголком в изрядно потрепанном романе Джеки Коллинз. Он вытащил фотографию, яркая улыбка сестры на которой была словно удар под дых. Он смотрел на нее, пока глаза не заболели, в глубине души надеясь, что это снова приблизит ее к нему.

Слегка наклонив голову, он поднял взгляд на здание. Оно было прекрасным. Белый страж возвышался над улицей, его эпатажный готический дизайн отражал парижский стиль. Гаргульи гримасничали рядом со скульптурами святых и четырех проповедников – льва, быка, орла и мужчины на каждом углу башни. Жюльен запрокинул голову назад, поднес камеру к глазам и сделал кадр.

Несущественный тихий щелчок камеры заставил его сердце сжаться. В первый раз за долгое время он услышал этот звук. Раньше этот щелчок был так же привычен в его жизни, как и дыхание. Он опустил камеру и сделал медленный и долгий вдох, переводя взгляд с башни на улицу перед ним. Город всегда продолжал жить. Устойчивый, смелый, поглощенный жизнью. Он понаблюдал за группой школьников, идущих по тротуару за своим учителем. Щеки, красные от холода, шерстяные шапки на головах, дыхание, танцующее в воздухе, пока они возбужденно болтали. Бесстрашные и невинные в меняющемся мире.

Могло ли это стать стилем его фотосъемки? Контрастом? Ночь против дня? Тьма против света? Старая напыщенность башни Сен-Жак в сравнении с современным Центром Жоржа Помпиду всего в нескольких кварталах отсюда? Он не знал, что чувствовал к этом центру со стальными опорами и воздухоотводами. Возможно, внутри все было лаконично для музея, но был ли его внешний вид красив по-своему, или же просто уродлив?

Красота. Вот это точно могло быть стилем. Для разных людей она означала разные вещи. Точка зрения одного человека, оцененная его глазами, хранимая в его сердце. Это, конечно была бы идея лучше, чем запечатлеть голого Дидье с котенком. Он улыбнулся, что было естественной реакций на мысли о его беззаботном друге, в неглиже скачущем по ступенькам французской церкви. И тут началось это закатистое, неудержимое ощущение, наполняющее каждый дюйм его тела. Смех, неконтролируемый смех. Луч зимнего солнца коснулся его щек, и внезапно он словно пробудился. Он был здесь. Живой. Вытянув руки ладонями к небу и запрокинув голову, он позволил снежинкам падать на его кожу. Красота. Стойкость. Жизнь. Все это было тут. Маленькие вещи. Крошечные удовольствия. Он нашел свой стиль.