Текст книги "Добро пожаловать в ад"

Автор книги: Майкл Корита

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

Я проводил ее до дверей. Уже на ходу она рассеянно кивнула.

– Конечно, Линкольн. Когда-нибудь мы обязательно вернемся к этому, но сейчас мне действительно пора бежать. Извини. Я тебе скоро позвоню, обещаю.

– Очень надеюсь на это. – Но мои слова повисли в воздухе, отскочив от двери, которую Эми уже захлопнула за собой.

Минутой позже, очнувшись, я кубарем скатился с лестницы и выскочил на парковку в надежде догнать ее. Не знаю, зачем я это сделал, ведь я слышал шум отъехавшей машины. Парковка была пуста, судя по всему, ни одной из «сов» не пришло в голову на ночь глядя посетить тренажерный зал, поразмять кости. Я стоял, глубоко засунув руки в карманы, подставив лицо зябкому октябрьскому ветру, и какое-то время невидящим взглядом таращился в пространство перед собой. Было довольно холодно, но мне не хотелось возвращаться к себе наверх. Я закрыл дверь, запер ее на замок, потом прошел до угла, свернул и двинулся на запад вверх по Лорейн.

К этому времени я знал Эми уже полтора года, с каждым месяцем мы все больше и больше времени проводили вместе, и я, дурак этакий, даже не пытался сделать так, чтобы наши отношения переросли в нечто большее, чем просто дружба. А потом, в тот вечер, когда она недвусмысленно сообщила мне, что рассматривает их как некую неизменную величину, намекнула, что сложившаяся ситуация ее вполне устраивает, я вдруг очнулся и сообразил, что созрел для того, чтобы попытаться все изменить. Классно! Да уж, по части умения выбрать подходящий момент мне поистине нет равных.

Я побрел по левому берегу Роки Ривер, спустился до Четфилда, а потом зашагал к востоку, стараясь двигаться по кругу, насколько это вообще возможно в большом городе, где архитектура придерживается ломаных линий и прямых углов. Какая-то машина, обогнав меня, припарковалась у кромки тротуара перед зданием с гигантской надувной фигурой ведьмы, сидящей на метле, ее лицо под островерхой черной шляпой светилось зловещим зеленым светом. До Хэллоуина оставалась всего неделя. Спохватившись, я внезапно сообразил, что двигаюсь к дому Джо, но делая это машинально, сам того не осознавая. Скорее всего, Джо еще не спит, вероятно, сидит перед телевизором, смотрит свой любимый канал ESPN Classic, по которому показывают какую-нибудь давнишнюю игру, но я не знал, так ли уж мне хочется зайти к нему и вывалить на него все эти новости. Возможно, мне просто не хотелось беспокоить его так поздно, а может, по мере того как шло время, Джо все меньше чувствовал себя моим партнером и все больше превращался в парня, с которым мне когда-то доводилось вместе работать.

Еще несколько зданий вверх по Четфилду были украшены в том же праздничном духе, в окнах весело скалились и подмигивали фонари из тыкв, а среди ветвей деревьев приплясывали на ветру фосфоресцирующие скелеты. Любой праздник начинает выглядеть дико, когда ты размышляешь на тему о том, с чего он начинается и чем заканчивается. Но Хэллоуин по этой части может дать сто очков вперед любому из них.

Я шел достаточно быстро, так что дыхание, срываясь с моих губ в виде облачка белого пара, обгоняло меня, словно дымок паровоза. Руки у меня по-прежнему были в карманах, для тепла я плотно прижал их к телу. Все еще слегка влажные после душа волосы совсем намокли, и мне сразу стало зябко, но сейчас меня это не слишком волновало. Я даже поймал себя на мысли о том, что вовсе не прочь простудиться. Кстати, простуда не самая худшая вещь из того, что могло со мной приключиться, учитывая, что тогда я смогу с чистой совестью остаться дома, лежать в постели, отгородившись от всего мира и тех пинков, которые он еще уготовил мне.

Тот, кто набросился на меня, судя по всему, бежал по траве, а не тротуару, именно этим, скорее всего, объясняется то, что я не слышал его шагов у себя за спиной до самой последней минуты. Я слышал, как открылась, а потом захлопнулась позади дверца машины, но решил, что кто-то приехал в дом, перед которым я заметил ведьму, поэтому мне и в голову не пришло обернуться. Только в последнюю минуту я покосился через плечо, сообразив, что кто-то нагоняет меня, – и в этот момент он меня ударил. Это был страшный удар, от которого голова моя мотнулась назад, а тело отлетело в сторону. Я ударился плечом о дерево, а потом тяжело рухнул на землю.

Я упал на спину, что было довольно удачно, поскольку давало возможность хоть как-то защититься от следующего нападения незнакомца, который в данный момент казался просто темным силуэтом на фоне неба. Лицо его пряталось в тени, но даже без этого я вряд ли смог бы разглядеть его под низко надвинутым на лоб козырьком бейсболки. Он ринулся на меня, словно коршун на зайца, но я, собравшись с силами, оттолкнулся от земли, поднырнул под него и кинулся вперед – его кулак просвистел в воздухе в каком-то сантиметре от моего лица. Судя по тому звуку, с которым его рука разрезала воздух возле моего уха, я сообразил, что он сжимает в ней какое-то оружие и, скорее всего, довольно увесистое. Вовремя заметив мое движение, мужчина ловко и проворно отскочил назад, но, вместо того чтобы с размаху нанести мне следующий удар в челюсть, просто крутанулся и рывком выбросил вперед правую руку, снова целясь мне в голову, но на этот раз быстрым, скользящим движением наотмашь. Удар был нанесен настолько быстро и с такой ошеломляющей силой, что я еще успел почувствовать во рту солоноватый привкус крови. А потом мгновенно провалился в темноту.

Глава 11

Первая же мысль, которая пришла мне в голову, как только я вновь очнулся, наполнила меня нескрываемым ужасом – я ослеп. Я приходил в себя медленно, в голове у меня стоял туман – кажется, это состояние называется «грогги».

Потом я вдруг, как от толчка, сморщился от боли и отчаянно заморгал, стараясь сфокусироваться и разглядеть хоть что-нибудь вокруг себя. Но тщетно – все было погружено во мрак, и вот тут-то я наконец познал настоящий ужас, подобного которому я никогда в жизни еще не испытывал. Несколько непередаваемо жутких, секунд я был совершенно уверен, что потерял зрение, Возможно, навсегда. Потом вдруг почувствовал у себя на лице какую-то тряпку и сообразил, что у меня на голове нечто вроде повязки, но очень скоро понял, что на голову мне натянули холщовую сумку, ручки от которой туго стянули сзади на шее.

Кто-то потыкал меня под ребра.

– Эй, ты очнулся?

Мало-помалу ко мне возвращались и остальные чувства, и я начал ощущать твердую землю под собой, мокрую траву за спиной, боль в заломленных назад руках, нет, не в наручниках, просто туго стянутых одним из тех тонких, но невероятно прочных шнуров, которыми иногда вместо наручников пользуются копы. Сумка, которую мне натянули на голову, совершенно не пропускала света. Я облизал сухие потрескавшиеся губы и содрогнулся от боли, прикоснулся языком к рваной ране, отчего у меня во рту снова появился противный привкус меди. Чуть выше правого уха внезапно возникла сверлящая боль, Усиливающаяся с каждой минутой.

– Скажи же что-нибудь, – еще один тычок под ребра, скорее всего, носком ботинка.

– Сними сумку с моей головы, ублюдок, – прохрипел я.

В ответ раздался смешок.

– Ага, значит, все-таки очухался!

– Сними сумку, тебе говорят. Я не могу дышать.

Не успели эти слова сорваться у меня с языка, как я почувствовал, что на самом деле не могу дышать. Мне пришлось сделать над собой невероятное усилие и не поддаться паническому страху. Не хватало еще опуститься до того, чтобы хватать воздух широко открытым ртом.

– Думаю, ты не захочешь, чтобы я снял с твоей головы эту сумку. Потому что на самом деле эта сумка – твой единственный, неповторимый шанс, который я готов предоставить тебе, Линкольн Перри, шанс немного поговорить. Потому как выбор у тебя невелик – поговорить или сдохнуть. Ну как, ты по-прежнему хочешь, чтобы я освободил твою голову от этой сумки?

Чья-то рука, опустившись сверху, ухватилась за сумку, прихватив заодно и прядь моих волос, и рывком вздернула меня вверх. Как только я оказался на коленях, меня тут же отпустили.

– Хватит валяться.

Стоя на коленях со связанными за спиной руками и каким-то мешком на голове, я чувствовал себя примерно так же, как висельник, перед тем как выбьют скамейку у него из-под ног. Качнувшись, я попытался подняться на ноги, однако он приставил ногу чуть ниже моих лопаток – обойдясь без особых церемоний – и резким тычком заставил меня вновь опуститься на колени.

– Никаких резких движений. Просто стой смирно и говори. И лучше делай, как тебе велят, если хочешь вернуться домой.

Я снова облизал губы, но добился только того, что подсохшая было кровь, став жидкой, попала мне в рот.

– Кто вы такой?

– Человек, с которым у тебя чертовски много общего, – проговорил он. – Это, кстати, одна из причин, по которой я предпочитаю, чтобы ты говорил, вместо того чтобы смотреть, как ты умираешь. Да, между нами есть некоторое сходство, очень даже есть.

Я молчал, ожидая продолжения.

– Тебе не нужно знать, кто я такой, Линкольн Перри. Достаточно того, что мне известно, кто такой ты, вот это по-настоящему важно, все остальное не имеет значения. Я знаю, кто ты, мне известно, как ты распорядился своей жизнью, и кто в этой жизни для тебя что-то значит. Я знаю, что прошлым вечером ты навестил Карен Джефферсон, что сегодня утром ты работал в саду за домом твоего напарника и что вечером ты провел некоторое время в компании той хорошенькой репортерши – все это мне известно. У нее, кстати, был расстроенный вид, когда она уходила. Интересно, что ты сказал, чтобы испортить девушке настроение?

– Сказал, что испытываю странное пристрастие к сексуальным играм – со связанными за спиной руками и мешком на голове.

Он рассмеялся.

– Неплохо, Линкольн. Приятно видеть, как быстро ты приходишь в себя, стараешься скрыть свой страх. Браво! Прекрасная попытка! Только не вздумай заходить слишком далеко, слышишь?

Я услышал какой-то клацающий звук, на редкость неприятный, поскольку я хорошо его знал: это дослали патрон в патронник. А потом вдруг почувствовал прикосновение чего-то холодного, металлического к своему затылку.

– Продолжай бояться, Линкольн. Потому что я человек, которого тебе следует опасаться, неважно, что я говорил насчет того, чтобы отпустить тебя домой. Помни об этом.

Дуло отодвинулось от моей головы – только тогда я понял, что до боли прикусил свою и без того разбитую в кровь губу.

– Ты причиняешь мне кое-какие проблемы, – снова заговорил он. Обойдя кругом, он зашел мне за спину, потом наклонился, и я почувствовал, как его дыхание защекотало мне ухо. Вокруг все словно бы вымерло: я не слышал ничего, кроме шороха ветра да его голоса. Где бы мы ни находились, это было какое-то уединенное место. Сказать по правде, этот факт не добавил мне уверенности в себе.

– Однако мне кажется, ты сделал это ненамеренно, – продолжал он. – Скажем так: тебе просто не повезло, и у меня возникли проблемы. Но теперь мне придется как-то с ними справиться.

– Валяй, – просипел я, чувствуя, как мои кровоточащие губы трутся о грубую поверхность сумки.

– Так что произошло в Индиане? Зачем тебя вообще понесло туда? И что там случилось?

Какое-то время я молчал – до той минуты, пока не сообразил, до какой степени нелепо и бессмысленно выглядит мое «геройство». Если я не заговорю сам, он наверняка заставит меня заговорить. Оно бы, конечно, неплохо, если бы я мог хоть как-то защищаться, однако защищаться мне было нечем. К тому же что я мог рассказать такого, чего бы он не мог узнать и без меня? Для этого требовалось просто заглянуть в газету.

– Я поехал, чтобы отыскать сына Джефферсона. Я должен был сказать ему, что его отец мертв и что он теперь богат. Но, когда я нашел его, он застрелился прямо у меня на глазах.

– Долго ты пробыл с ним?

– Пару минут, самое большее.

– Он говорил с тобой?

– Да.

– Что он тебе сказал? – Его голос вдруг стал пронзительным.

Я заколебался.

– Что он сказал, я спрашиваю?!

– Сказал, как тебя зовут, и в какую игру ты играешь, – брякнул я. – А дюжина копов уже мчатся сюда на всех парах.

На какое-то мгновение наступила тишина, а потом он меня ударил. Это был резкий, ошеломляющий удар, он пришелся мне по почкам. Я рухнул ничком, а поскольку у меня не было никакой возможности вытянуть вперед руки, чтобы как-то смягчить падение, то ударился лицом о землю. Он дал мне несколько секунд, чтобы вдохнуть запах мокрой травы, а потом его пальцы снова вцепились в сумку, прихватив мои многострадальные волосы, и он рывком оторвал меня от земли.

– Зачем? – прорычал он. – Зачем ты это сказал? Для чего ты солгал – ведь у тебя нет ни единой причины лгать мне?!

– Потому что мне осточертела эта сумка, придурок!

Он снова выхватил оружие – холодное, металлическое дуло уткнулось в мой затылок.

– А теперь я снова тебя спрашиваю: что этот человек говорил тебе?

Я чувствовал, как теплая струйка крови щекочет мне подбородок. Молчал я долго.

– Он сказал, что у тебя есть причина, – заговорил я наконец. – А все, что есть у меня, это просто жадность. Он считал, что я тебя знаю, думал, что ты приехал со мной. Он так и сказал. А потом сунул дуло револьвера себе в рот и спустил курок.

– Ты лжешь!

– Ты это и в прошлый раз говорил. – Я устало пожал плечами. – Уж выбери что-нибудь одно, будь любезен.

Его рука снова вцепилась в сумку, больно дернув меня за волосы.

– Я же говорил, у нас много общего. Мне известно, что ты сделал с Джефферсоном, и я знаю, что он сделал с тобой. Именно поэтому я восхищаюсь тобой, больше того – именно поэтому я тебе сочувствую. Но цена, которую тебе пришлось за это заплатить… те беды, которые ты не заслужил и которые выпали на твою долю. Думаешь, меня это трогает, Линкольн? Нисколько. Ты видел его в самый счастливый день его жизни, а я – в самый страшный для него день. Я вернулся, чтобы рассчитаться по счетам.

– Ты убил его.

– Да. И должен был бы убить его сына. Но потом ты перебежал мне дорогу. И меня это не слишком обрадовало.

– Какое отношение ко всему этому имеет его сын? Он-то тут при чем?

– При том! Этот маленький кусок дерьма среди ночи кинулся звонить папочке, стал просить о помощи, и я отплатил… отплатил за те пять лет. Но это не имеет к тебе никакого отношения. Все это никак не связано с тобой, и я искренне сожалею о том, что мы сейчас здесь, однако, когда ты вдруг сорвался с места и помчался в Индиану, оставив тут нашего покойника, ты создал мне немало проблем. Серьезных проблем, Линкольн. Этим шагом ты спутал мне все карты, испортил мою игру, хотя сам ты, конечно, об этом даже не подозревал. Но теперь нам придется сосредоточиться на другом. А тебе, стало быть, самое время выйти из игры и не путаться под ногами.

– Сосредоточиться на чем?

– Линкольн, ты меня слышишь?

Теперь я уже дрожал с головы до ног. Я стоял на коленях на голой земле, на мне не было ничего, кроме тонкой футболки, которую сердито дергал ледяной ветер, изо рта у меня шла кровь, глаза по-прежнему ничего не видели.

– Держись подальше от Карен, – просипел я. – Как бы ни поступил с тобой Джефферсон, Карен тут ни при чем. Оставь ее в покое.

И тут я снова услышал его голос, но теперь он говорил со мной, как учитель, раздраженный тупостью непонятливого ученика.

– Похоже, ты так ни черта и не понял! Ты что, оглох? А ну говори! Скажи, что ты не понял!

– Я не понял, – тупо повторил я.

– Конечно, ты ни черта не понял! К счастью для самого себя, Линкольн, ох, к счастью! Потому что теперь я постараюсь сделать так, чтобы ты вернулся к себе домой. Домой, слышишь, Линкольн? Вот там и сиди, ты меня понял? Знаешь, что я пообещал Джефферсону? Что к тому времени, как я закончу, он будет умолять меня о смерти. Уж извини. Сказал, что, когда доберусь до него, даже могила покажется ему уютной и желанной. Не думаю, что он мне поверил. Во всяком случае, сначала. Думал, в его силах этому помешать. Решил, что сможет меня остановить. Но это сначала, а потом… Знаешь, Линкольн, потом он мне, кажется, поверил.

Он присел у меня за спиной и потыкал мне в затылок дулом пистолета.

– Оставь в покое тупую сучку. Ты и без того уже меня разочаровал – для чего тебе вообще было разговаривать с ней? Хотя, думаю, это можно было предвидеть. Но теперь хватит, больше никаких разговоров. Ты меня понял, Линкольн? Еще один твой визит в этот дом – и у тебя появятся такие проблемы, что даже я не разгребу.

Несколько минут вокруг стояла тишина. Потом он поднялся, я слышал и даже чувствовал, как он расхаживает у меня за спиной. Несколько капель дождя скатились по щеке, ветер понемногу усилился и теперь дул, не переставая, и я уже дрожал всем телом.

– Так что тебе говорил сын Джефферсона? – внезапно снова спросил он.

Я поерзал, колени у меня затекли, все тело из-за невозможности изменить позу начало болеть.

– Ничего он мне не сказал, во всяком случае, ничего такого, о чем я уже не рассказал.

– Он знал, что его ждет. Поэтому-то он так и поступил. Ему сказали то же самое, что сказали его отцу: что даже могила покажется ему уютной и желанной, а парнишка не унаследовал ни отцовской заносчивости, ни его тупости. Он-то сразу мне поверил. И он знал, что не в его силах остановить то, что на него надвигается.

Снова наступила тишина. А потом он вновь заговорил:

– Хорошо. Что ж, хорошо.

Хорошо, значит, сумасшедший ублюдок удовлетворен наконец. Похоже, он собирается меня отпустить. Это было последнее, о чем я успел подумать, прежде чем он нанес мне еще один сокрушительный удар, от которого, как мне показалось в тот момент, моя голова разом отделилась от туловища. А после этого окружающий мир второй раз перестал для меня существовать.

Я очнулся лежащим в кабине моего же собственного пикапа, который все так же мирно стоял на парковке перед моим домом. Я застонал, боль, от которой моя голова готова была вот-вот лопнуть, волнами расходилась по всему телу. Сцепив зубы, я попытался подняться. И земля, и небо кружились вокруг меня в какой-то безумной пляске. Я бессильно привалился к сиденью, облизал ссохшиеся, покрытые кровавой коркой губы и принялся ждать.

Стенка кузова оказалась вдруг немыслимо высоко, а от земли меня как будто отделяли целые мили. Едва я коснулся ногой тротуара, коленки у меня моментально подогнулись, и если бы я не уцепился в последнюю минуту за дверцу, то рухнул бы на землю без сознания. Какое-то время я просто висел, пытаясь прийти в себя. Может, пять минут, может, десять. Я часто, неровно дышал, осторожно втягивая в себя воздух, а попутно старался хоть как-то приглушить гудящий в моей многострадальной голове колокольный звон, от которого череп готов был каждую минуту лопнуть.

Ключи по-прежнему лежали у меня в кармане. Я кое-как подцепил их негнущимся пальцем, отпер дверь и потащился по лестнице к себе наверх, с трудом карабкаясь на каждую ступеньку и держась рукой за стену, чтобы не упасть. До квартиры я добрался, но пришлось отпирать еще одну дверь, а это потребовало дополнительных усилий. Когда мне наконец удалось, спотыкаясь на каждом шагу, вползти в прихожую, я чувствовал себя так, будто преодолевал последний отрезок дистанции во время соревнований по триатлону. Конечно, если можно проделать всю дистанцию на собственном черепе. Покачнувшись, я ввалился в ванную, зажег свет и уставился в зеркало.

– Мать твою! – просипел я.

В крови было не только лицо, но и шея, а кожа по сравнению с ней казалась зеленовато-бледной, как у выходца с того света, – в жизни своей ничего подобного не видел! Шипя от боли, я кое-как умылся холодной водой, но когда промокнул лицо белым полотенцем, то оно моментально покраснело от крови. Правда, когда мне все-таки удалось окончательно смыть с себя кровь, выяснилось, что дела обстоят совсем не так плохо, как мне показалось с первого взгляда. Конечно, разорванная губа кровоточила, но ничего серьезного с ней не произошло, так, глубокий внутренний порез. Конечно, неплохо было бы наложить несколько швов, да и проверить, нет ли у меня сотрясения мозга, тоже не помешало бы. Не знаю, чем он шарахнул меня по голове – полицейской дубинкой или, может быть, кастетом, – но голова просто раскалывалась на части, будто меня хорошенько отделали бейсбольной битой.

Я осторожно потрогал затылок и тут же нащупал две огромные шишки, набухающие прямо на глазах, обе с правой части головы. Отыскав в шкафчике бутылочку с ибупрофеном, я отвернул крышку, вытряхнул две таблетки в рот и запил их водой прямо из-под крана. Но не успел я протолкнуть их в горло, как они моментально рванулись обратно. Рухнув на колени, я едва успел наклониться над унитазом, как меня вывернуло наизнанку. Потом я скорчился на полу, хватая воздух широко открытым ртом, и прижался лбом к холодному кафелю. Боль как будто немного стихла. Полежав так несколько минут, я сделал еще одну попытку пропихнуть в себя ибупрофен – на этот раз, к счастью, она увенчалась успехом. После этого я поплелся на кухню, насыпал полную миску кубиков льда, поставил миску на диванную подушку, улегся и сунул в лед голову.

– Твою мать! – снова прохрипел я. У меня и раньше, случалось, болела голова, например в тот раз, когда я с размаху врезался ею в кирпичную стену, но сегодняшней та и в подметки не годилась. Сотрясение мозга – чертовски коварная штука. А трещина в черепе, наверное, еще хуже. Если я сейчас усну, то могу вообще не проснуться.

Через минуту я уже спал мертвым сном.

Я проснулся около двух часов, разбудили меня струйки ледяной воды, которые стекали по моей шее. Лежа, я слегка подвигался, проверяя, не нарушена ли координация движений. Похоже, все функционировало нормально. Голова, конечно, болела жутко, однако уже не так, как раньше. Зрение тоже вроде не пострадало.

«Никаких больниц», – решил я. Отправиться сейчас в больницу, значит, проторчать час, а то и больше в приемном отделении, где мне окажут срочную помощь. Ну уж нет. В конце концов я хожу, разговариваю и отнюдь не истекаю кровью, а в Кливлендской больнице я оказался бы в самом хвосте очереди. Я проглотил еще пару таблеток ибупрофена, чтобы немного снять опухоль, и улегся в постель.

Незнакомец пообещал, что оставит меня в покое, если я буду держаться в стороне и не стану лезть в это дело. Чего это ублюдок не предусмотрел – это моего искреннего и твердого намерения действительно держаться от него подальше. По крайней мере до того, как ему вздумается снова нахлобучить мне на голову свою проклятую торбу.