Текст книги "Имя моё - любовь (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Глава 4

Бартал спокойно показал кусок старого покрывала, в котором носят солому и сено. Я поняла, как им пользоваться, и сходила раз пять с этим узлом на спине от сеновала до загона. Потом он принимал от меня ведро со снегом в дверном проеме, когда я набирала одно за другим, и, видимо, отнес меня в дом, когда упала без сознания.

Очнулась я на своей лавке. Все сидели за столом и ели. Орал младенец на руках Марики. Видимо, он меня и разбудил.

– Иди покорми его, – тихо сказала мне хозяйка дома.

– Я падаю от голода. Хотите, чтобы выронила его?

– Накорми его, потом поешь сама. Сколько влезет, – ответила она, теряя терпение.

Я взяла ребенка от пустой груди Марики. Та сунула ее в платье и принялась махать ложкой быстрее прежнего. Я прошла с ним в ее спальню. Когда она начала верещать, раздался рык Фабы, и все притихли.

Откуда в этом еле живом тельце берется молоко, я не понимала. Если считать, что я встала в восемь часов, то сейчас должно было быть часов одиннадцать. Меньше быть просто не могло. Зимой рассвет не начинается раньше.

Утром эти дети опустошили меня досуха, а сейчас, как только малыш принялся за грудь, из второй полилось рекой. В комнату один за другим прошла пара близнецов, залезли на кровать и принялись драться за вторую грудь. Становилось легче. Когда все трое уснули, я завязала шнуровку на платье, вынула из кармана расческу, с огромным трудом расчесала волосы. Вьющиеся, светлые, чуть ниже плеч. Завязала их полоской ткани, оторванной от тряпки, и вышла в кухню. Все пили из огромных глиняных чашек дымящийся отвар в прикуску с грязными от угля лепешками.

Я посмотрела на котелок, стоящий в центре. Фаба движением руки подвинула мне свою железную миску с ложкой. Я встала и выложила из котла деревянным половником остатки чего-то среднего между кашей и мясным рагу с овощами. Раньше я ни за что не стала бы есть из чужой миски, но не сейчас.

Незаметно отерла ложку о платье под столом и зачерпнула первую ложку. Жадно, не чувствуя ни вкуса, ни запахов, к которым нос уже привык, не испытывая отвращения и страха к этим людям. Молодой организм хотел жить, кормить ребенка и продолжать род. Только когда меня оставили мыть посуду, я поняла, что ела сваленные в кучу остатки. Была отдельно каша и отдельно рагу.

Храп начался через несколько минут после того, как все разошлись по своим углам. Я устала, но была рада, что осталась одна. Вытянула из печи большой котел, стоящий на чем-то, похожем на крышку. Благодаря этому его можно было подтянуть к себе, а не вытаскивать ухватом.

Налила воды в бадью, бросила туда обе свои рубахи, низ от изорванного платья и помешала палочкой, похожей на веселку для теста. Хорошо бы было вскипятить все это, но было не до жиру. Пока мыла посуду, скоблила жирный и липкий стол, отмывала котлы, вода в бадье с бельем остыла. Насколько смогла, постирала все руками, отжала и вынесла на улицу. Развесила рубахи за сараем, проверила, чтобы их не унесло ветром, вылила грязную воду. Набрала снова снега и вернулась в дом. Все спали, как будто позади была бессонная ночь. Даже взрослые дети Сирены. Или они сидели так тихо, что не было слышно даже шепота.

Я осмотрелась и нашла за печью корыто. В нем, скорее всего, стирали и мылись. Решила, что это я сделаю завтра, в очередную «сиесту». А пока налила еще горячей воды, взяла с печи то ли полотенце, то ли небольшую простыню и вышла на улицу. Разбавила кипяток снегом, сняла платье и, стоя на соломе, поливала себя из ковша, стараясь не успеть замерзнуть. Голова, конечно, не промылась, но стало настолько легко, что жизнь показалась почти сносной.

Вытерлась насухо, натянула одежду и вернулась в дом.

За столом Бартал наливал из котелка отвар. Я поставила пустую кружку. Он налил и мне. Надеясь, что мне не настучат по рукам, достала из-под тряпки две неаккуратных лепешки из трех и ушла на свою лавку. Там принялась жадно есть. Казалось, я никогда не наемся, и эти вечно голодные дети оставят от меня в скором времени сухую мумию.

Из угла вышла старшая девочка и присела рядом со мной. Она смотрела на лепешку, но я только ускорилась и даже не подумала делиться. Оставшуюся съел ее отец за столом.

– Альби сейчас у нежити? – вдруг негромко спросила она.

– Кто? – переспросила я.

– Маленький Альби, которого ты не могла родить, – уточнила девочка, и у меня по спине поползли мурашки.

– Но он же родился? – аккуратно и очень тихо спросила я в ответ.

– Да. Ты так кричала, что в загоне метались свиньи, – девочке, судя по всему, нравилась эта тема. Или она просто нашла наилегчайший путь к моему унижению, поскольку бить меня пока не смогла бы.

– Все кричат, – ответила я. Послать бы ее ко всем чертям, но она оказалась носителем той информации, которую никто мне не мог здесь дать. А скажи я, что не помню, так они свалят на меня всех собак.

– Марика так не орала, когда рожала Фреда, – хмыкнув, вывалила девочка важнейшую информацию.

– Она больше меня в три раза, и это ее третий ребенок, – я даже улыбнулась, чтобы эта маленькая дрянь не поняла, что я сейчас не обороняюсь, а вытаскиваю из нее нужные мне сведения.

– Так он у нежити?

– Я не знаю никакой нежити, – скривив рожицу, ответила ей.

– Вы с Фабой отнесли его в замок нежити. Продали его за тёлочку. Осенью, когда она вырастет и отелится, у нас будет молоко. Тогда и тебя тоже можно будет продать. Только вот что за тебя дадут… – девочка с лицом своей матери слезла с лавки и направилась к столу.

– А ты не думала, что тебя тоже отдадут замуж. И спать ты будешь на лавке? – не удержалась я с ответом.

Бартал посмотрел на меня свирепо и стукнул по столу кружкой. Заорал Фред. Теперь я знала, что младшего сына Марики зовут Фред. А моего… моего зовут Альби. И я его обменяла на теленка. Эти мысли еще больше делали происходящее невозможным.

«Нет, это не я его обменяла. Это Фаба обменяла», – пронеслось в голове.

Я легла на свою лавку, подложив под себя зипун и платок. В доме было тепло, и меня начало клонить в сон. Не знаю, сколько я спала, но когда Марика беспардонно подняла меня за плечо и сунула мальчика в руки, на улице начало темнеть. Фабы не было. Мужчины носили из дома ведра, которые им подавала Сирена. Видимо, кормили скот.

Ночью Марика стащила меня с лавки на пол, правда, бросила у печи одеяло со своей кровати. Привела близнецов, принесла младенца и, уложив меня с ними, ушла спать.

Теперь я спала с детьми у печи на полу. Через пару дней к нам присоединились мальчишки Сирены. Сначала в шутку, а потом, словно по наущению матери, стали тоже просить грудь.

– Если остается, корми и их. Иначе заболеют. Молока нет. Знаешь ведь: корову волки задрали. Ладно хоть далеко не унесли, оттого сейчас и мясо каждый день, – громогласно заявила Сирена. – Или иди на улицу. Кормить лишний рот мы не станем.

Дети кусали меня, балуясь, пинали и оставляли без одеяла. Потом Фаба велела Барталу сколотить у печи лежанку. Ее выносили на день, а ночью я спала на ней с четырьмя детьми, кормила всех по очереди. Решив обмануть этих глупых баб, я начала сцеживать молоко на улице. Потом сказала, что оно убывает, потому что я все время голодная. И теперь для меня постоянно были лепешки.

Так я прожила неделю. Ночью из меня пили соки дети, а днем кровь их отвратительные матери.

Девочка больше не разговаривала со мной. Спрашивать о моем малыше было просто не у кого.

Фаба выходила только утром, чтобы поставить в печь два котла еды на весь день, поесть три раза и в уборную. Больше она не делала ничего. Детей она просто не замечала, а те боялись ее, как огня.

Я научилась мыться ночами, когда была уверена, что все точно заснули. Деревянное корыто вело себя тихо. Я просто открывала печь, и становилось светлее, теплее. Поливалась из ковша, натиралась тряпицей с золой. Потом, высохнув, расчесавшись и переодевшись в чистое, выносила воду.

Метели больше не было. Солнечные дни и морозные ночи открыли для меня окрестности. Я увидела ниже, под горой еще дома, а потом, когда в общий сон-час вышла из дома, даже прогулялась до них. Санный след шел дальше под гору и манил меня. Я встречала других мужчин. Женщин не видела ни разу.

Дочь Сирены звали Таис. Она узнала, что я днем выхожу гулять, и в один такой прекрасный день пошла за мной. Сапоги матери были ей велики, но она научилась у меня наматывать на ноги тряпки. Когда я возвращалась, увидела, как она бредет навстречу между сугробами. И поняла, что виновата в этом буду я.

– Какого черта ты здесь делаешь? – закричала я, не боясь, что мне влетит за это.

– Это ты какого черта выходишь на улицу? – она даже руки упирала в бока ровно так, как делала ее мать.

– Я дышу воздухом, набираюсь сил. Иначе молоко пропадет, – ответила я, развернула ее и, подтолкнув перед собой, пошла за ней к дому.

– А я думаю, ты хочешь идти к нежити…

– Стой, – я дернула ее за плечо и развернула. – Говори, что за нежить?

– Ты же там была. Замок у большой реки, прямо возле гор, – она указала рукой туда, куда вела санная колея.

– Что значит: нежить?

– А ты не знаешь? – хмыкнув, переспросила девочка.

– Думаю, это ты ничего не знаешь. Слушаешь сказки, которые рассказывают детям взрослые. Вроде большая, а все как сосунок, – пытаясь разозлить ее, я даже хихикнула.

– Да? А то, что лорд скупает всех ненужных детей? И их называет нежитью? А потом, когда вырастут, продает. Кого в прислугу, кого в воины, а кого на растерзание медведям, – девочка говорила тоном знатока, явно хвастаясь передо мной своими знаниями.

Значит, Фаба отнесла туда малыша, получила деньги, а меня держали вместо коровы, которую зарезали волки… теперь все сходилось. Не понятно было только одно: как я очутилась в теле этой несчастной? И еще… жив ли этот самый “мой” муж? Хотя… его смерть могла быть для меня и к лучшему.

Глава 5

Каждый день я гуляла все дальше и дальше, чувствуя, как тело начинает набираться сил. Прогулки, ежедневный физический труд и сон делали свое дело: я начинала чувствовать себя здоровой и сильной. Дети больше не были мне в тягость, да и, проводя со мной столько времени, научились слушаться.

Беспардонная Таис вроде чуть больше встала на мою сторону: начала тайком повторять за мной мои банные процедуры, за что была бита матерью. Мужчины были нейтральны и, казалось, просто ждали весны. Вся их жизнь сводилась к ежедневному одинаковому труду и сну. Со мной иногда говорил Кир.

В очередной день, когда Бартал запряг лошадь в сани и уехал в лес по сильно просевшему, а потом подмерзшему снегу, мы с Киром кормили живность.

– Как ты думаешь, Жак может оказаться живым и вернуться? – тщательно обдумав вопрос, спросила я.

– Сказали же, что его закопали там. Вместе с остальными солдатами, – сначала Кир говорил нехотя, но потом его будто прорвало. Ему словно хотелось поделиться своим мнением. – Молодой король не больно умен был. Если бы его дядя не забрал трон, то и нам пришлось бы воевать.

Я долго молчала, ожидая, что Кир продолжит, но тот замолчал. Прекращать этот диалог было ни в коем случае нельзя.

– А правда: лорд, что покупает детей, продает их потом, как воинов или на съедение медведям?

– Как воинов, правда. А вот про медведей… сам не видел, а значит, не знаю. Врать не стану. Только вот никого в его деревне нет из наших, – Кир многозначительно цыкнул.

– Из ваших? Это кого? – уточнила я.

– Возле замка живут те, кого он привез сюда, когда король Стефан занял престол вместо молодого короля. Стефан дал ему эти земли. Люди приехали с ним. Никто не знает, что творится за стенами этого страшного места. Только вот известно, что гонцы от него объезжали все земли и велели не убивать нежеланных детей. Хоть здоровых, хоть уродов. Он обещал давать за них пятьдесят золотых.

– Телка так дорого стоит? – не удержалась я.

– Зима. Осенью будут дешевле. Да и снега было так много, что везти ее издали не смогли бы. А люди в округе знают, что все равно нам придется купить. Вот и загнули цену, – Кир сплюнул и продолжил скидывать сено с сеновала, ловко орудуя деревянными трехрогими вилами.

– Значит, мой сын там не голодает? – зачем-то спросила я.

– Не знаю, Либи, – он остановился и посмотрел на меня с жалостью.

День стирки я запомнила на всю жизнь. Дома была баня в прямом и в переносном смысле. Дверь не открывали, чтобы помыться и помыть детей. Воды на полу было столько, что мы ходили по ручьям. В трех корытах женщины стирали вещи, тут же мыли детей, а потом мылись сами. Потом я помыла полы, и мне велели идти на свою лавку и отвернуться. Помылись мужчины, и мне снова пришлось затирать полы. Но плюсы были – дома стало свежее. Правда, сырость никак не хотела покидать помещение, и пару дней было отвратительно. Мокрая спина и голова от влажности, плохо спящие и чешущиеся дети.

К моменту, когда все по новой начали пахнуть потом, стало сухо. Я продолжала мыться ночами. Со мной теперь мылась и Таис. Она лично поделилась со мной страшной тайной Фабы о мыле. Оно было, но его берегли на лето. Считалось, что зимой замараться негде. Жутко вонючие, замерзшие куски она хранила в большом сундуке в холодном тамбуре. Мы научились мыться так, чтобы никто не заподозрил нас в воровстве. Просто намыливались каждый раз разными кусками, и они все оставались примерно одинаковыми.

Оказалось, что у семьи были еще овцы и козы. Тогда я поняла, где пропадал часто Бартал. Под горой был еще один дом. Меньше, но с хорошим загоном за стеной. Он обогревался вместе с жилищем. Я не понимала, какого черта все жили в такой тесноте, если был дом. Пока не узнала, что это дом мой и моего мужа, а также моего сына, которого продали. Поднимать крики и воевать с ними я точно не могла. Жить отдельно мне просто никто бы не позволил, да и запасов у меня нет. Дрова из леса я точно не привезу сама и даже не срублю ни единого дерева.

В один из сон-часов я дошла до того дома. Из трубы шел дымок. Бартал прямо перед обедом сходил и затопил печь. Я проследила его прямо до дверей. С горки хорошо видна вся эта ложбинка между высокими соснами.

Дверь была заперта на засов. Неужели они не боятся, что кто-то залезет туда и сворует овец или вещи? Я с трудом открыла засов, аккуратно вошла, и в тамбуре меня встретила та самая собака, что и в первый день возле дома. Вот отчего она так радовалась. Эта собака жила у нас!

– Милая, я-то думала, ты нас бросила, а ты вот где! – я присела и потрепала ее по загривку, а псинка, изгибаясь восьмерками, лизала мне лицо, – Я приду еще и принесу тебе что-нибудь.

Прошла в теплую часть. Такая же печь, стол и лавка. Малюсенькое оконце с толстенным матовым стеклом, плохо пропускающим свет. За печью небольшая комната с простецким высоким настилом, пара табуретов и две большие корзины с тряпками. Рассмотрев, я поняла, что это приготовленные пеленки. Сердце заныло. Девочка ждала этого малыша, готовилась к его рождению! Когда узнали, что ее муж умер? Явно до его появления. И свекровь решила сжить ее со свету. А тут такая вот засада с коровой?

Корзина должна была стать люлькой для младенца. Я посидела там несколько минут, пытаясь понять, как Либи жила, не обижал ли ее муж. Потом встала и пошла к выходу. Еще за одной занавеской была маленькая комнатка с грубым лежаком и пара деревянных, окованных железом сундуков. Я открыла один и обнаружила там платья, отрезы ткани и платки.

– Какого черта они хранят это все, не позволяя мне это носить? – сказала я вслух.

– Это мое приданое, – голос от двери испугал меня не на шутку. Это была Таис.

– Таис, но это ведь мое, – словно надеясь, что хоть в ком-то здесь проснется стыд, ответила я.

– Ты больше никто нам. Так сказала Фаба, так сказала моя мать, – совершенно без каких-либо эмоций ответила девочка. – Пойдем, а то матушка тебя всю исполосует за то, что ты пришла сюда.

Девочка спокойно вышла. Я за ней. Получается, теперь мне нужно бояться только одного: что у меня пропадет молоко. Как сказала Сирена, дети без молока будут болеть и могут даже умереть.

– Альби орал все время. Все молоко пил Фред, – словно пытаясь добить меня по дороге к дому, сказала Таис. – Пока Фред не напьется, его тебе не давали, так ведь? – девочка озорно улыбнулась, словно говорила о пустяках.

– Но он еще маленький и ему мало надо, – подыгрывала я, пытаясь дать понять, что я в курсе всего, что было. Картинка понемногу собиралась.

– Но все равно он кричал, а ты плакала и плакала без передыха. Не ела. И сказала, что замерзнешь на улице. Два дня сидела у печи привязанная.

Я понимала, что ненавидеть ребенка просто бесчеловечно, но я ненавидела эту девочку всем своим сердцем. Я представляла только одно: как я уйду, а они будут сходить с ума без молока, пытаясь накормить детей кашей на воде. Хотя детям пора бы уже перейти на твердую пищу. Молоко содержит все необходимые вещества, заменяющие антибиотики и множество других лекарств. Здесь же, кроме трав и воды не было ничего. Заболей и будешь валяться в горячке до самой смерти. Хорошо, если без сознания.

Я желала им всем всего этого. Потом меня отпускало и становилось стыдно. Но вот в такие минуты я не боялась даже Бога.

Фаба мучилась со своим давлением очень часто. Я предположила, что их травы для заварки не сильно полезны для нее. Я мало в них понимала. Знала только душицу и зверобой. Еще Иван-чай, который заваривала в своем дачном домике, когда больше ничего не было. Они же пили крепкий, как смоль, действительно бодрящий чифирь.

Но я молчала, подливая ей в кружку чайку погорячее. Потому что пока она болела, дома никто не орал. Все боялись хозяйку и ходили на цыпочках. В эти дни я могла спокойно выспаться, обдумать свое положение и погулять.

Ранним утром, когда все еще спали, наверное, недели через три после того, как очнулась, лежа навзничь под ночным небом, постучали в двери. Заорала Фаба, и Бартал поторопился открыть. Я спала с детьми у печи и надеялась вырвать еще хоть несколько минут сна. Но это было не суждено.

– Там пришли за налогом, – вернувшись в дом, сообщил Бартал. Мы не платили уже давно. Люди лорда приехали сами, – я видела, как он был напуган. Этот мужик с вечным покерфейсом на лице сейчас был в ужасе, как мальчишка.

Фаба молча вышла на улицу. Сначала я слышала бормотание, но потом ее голос начал набирать обороты. Я услышала много о своем муже, которого забрал молодой король на войну, не дав дождаться рождения сына, и теперь оставил его без отца. Я еле сдерживалась, чтобы не выйти и не выказать им всю правду.

– Дурная баба. Неужели ты думаешь, что мы не знаем, где его сын? Лорд дал тебе больше, чем платит за остальных детей, только поэтому, – захохотав, ответил мужчина. – Мы ждали долго. Кто-то не приходит, потому что намело снега. Но сейчас, когда снег осел, дороги есть везде. Вон след от полозьев. Вы ездите в лес за дровами. Этот лес принадлежит лорду Лаверлаксу. И он не отрубает вам за это руки. Но налог за земли вы оплатить обязаны.

– У нас нет денег, – коротко, но уже дрожащим голосом объявила Фаба.

Я вдруг поняла, что это люди того самого лорда, у которого сейчас мой ребенок. Именно он собирает так называемую «нежить». Я отцепила от груди пару жадных ртов и быстро оделась. Под видом похода в уборную я просочилась на улицу за спиной Фабы. Та даже не взглянула на меня.

– Мы приедем через неделю, – заявил высокий мужчина с бородой лет сорока или чуть больше. Одет он был куда приличнее наших обормотов, да и мужчин из деревни, которых я встречала. Плащ с богатым меховым воротником, меховая шапка, вышивка на камзоле, если это, конечно, называлось камзолом. Я ни черта не смыслила в местной одежде, но теперь еще больше уверилась, что вернуться к своей болезни и неподъемному кредиту у меня не получится.

Фаба вошла в дом и принялась с порога обсуждать ситуацию с налогами, а я воспользовалась тем, что «налоговые органы» в лице развалившегося в санях глашатая и возницы обдумывали, куда ехать дальше, подошла к саням и прошептала:

– Мне можно попасть на работу к лорду? У него мой сын. Я могу работать, я могу кормить грудью троих детей. Я могу мыть, стирать, варить еду, носить воду. Только помогите мне попасть туда.

Мужчины уставились на меня, как на чудо чудное. Они молчали, глядя то на меня, то друг на друга.

– Отойди, – только и крикнул мне возница, и они тронулись. А я молила Бога, чтобы колея от их саней оставалась как можно дольше. Обитые железом полозья оставляли не такой след, который я привыкла видеть в деревне. Он был глубже, ровнее. По нему я точно могла дойти до места. Только вот не знала, сколько времени это займет, а волки в лесу вряд ли поймут мои объяснения.

Благо, никто ничего не услышал, и жизнь вернулась к привычной. Иногда за столом все вспоминали про налог, а Бартал даже заикнулся про упомянутые «налоговиком» большие деньги. Но Фаба молчала. У нее точно где-то была заначка. И возможно, если мы ходили вместе, я должна была знать, сколько она получила всего.