Текст книги "Имя моё - любовь (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Марьяна Брай
Имя моё – любовь

Глава 1

Имя мое – щемящая в сердце боль,

Коли лечить, то буду уже не я.

Ветром лихим заброшенная в юдоль,

Где уже больше нечего потерять.

Имя мое – тонкой надежды свет,

Ласковый, теплый, словно в реке вода.

Дам себе в жизни только один обет:

Все, что нашла, больше я не отдам.

Имя мое – тернии и пески,

Имя мое – и молоко и кровь.

Имя мое, больше не знать тоски.

Имя мое?

Имя мое: любовь.

Марьяна Брай

Ощущение холода на лице было не терпимым даже, а приятным. Так прихватывает щеки, когда выйдешь в солнечный морозный день. Мороз имеет запах, и я помню его с самого детства. Смешанный с дымом от березовых дров, который канатом тянется от каждого дома в небо. Это один из любимых запахов.

То ли сон слишком уж объемен и реален, то ли я запуталась в этом сне, и сейчас не весна, а самая настоящая зима. Потому что лютый холод уже пробрался под одежду.

Я открыла глаза и ошалела: темное холодное небо, усыпанное звездами, то и дело перекрывала дымка. И когда я поняла, что это пар от моего дыхания, стало страшновато.

Если я вижу небо до окоёма, значит… я лежу на земле? Повернула голову в одну сторону, потом в другую. Сугробы, темнота, лай собак и запах дыма. Но не того, привычного и родного из детства, а смешанного с запахом готовящейся пищи. И это не пироги. Больше похоже на копченое пригоревшее мясо.

Перевернувшись на бок, поняла, что сильно замерзли ноги. Мороз щиплет голени и колени, пробирается к бедрам. Во рту привкус крови. Я встала на колени и чуть не запуталась в подоле. Ощупала себя и обнаружила, что под юбкой нет ни колготок, ни вообще каких-либо штанов.

– Что за чертовщина? – только и смогла выговорить я, но, услышав свой голос, замерла. Он был тоненький, слабый, словно девчоночий. – Кхе– кхе, – прокашлялась я, но в горле ничего не мешало. Мой голос изменился до неузнаваемости.

Осмотревшись и привыкнув к темноте, увидела глубокую тропку в снегу, возле которой я и лежала. Вдали несколько темных домов. Света не было ни на улице, ни в окнах. Дома больше походили на странные кособокие развалюхи. Присмотревшись, разглядела подобие трепещущего огонька. Свеча? Может, электричество отключили?

Я встала и на замерзших ногах побрела по тропке. Когда чуть отвлеклась от ледяных ног, поняла, что болит грудь: дышать так тяжело, словно грудь закована в латы. Провела ладонью по груди, обнаружила, что на мне одежда, похожая на зипун. Я никогда не видела зипуна, но сейчас была твердо уверена, что это именно он: стеганая, как фуфайка, куртка, завязанная на три пары веревочек. Под ней я то ли туго обмотана шарфом, то ли еще чем-то. Видимо, для тепла.

В голове было ясно, но я напрочь не понимала, где я и что случилось. И не могла вспомнить, что было до этого.

Куцая собачонка выбежала навстречу и виляла не только хвостом, но и своим тощим задом, прыгая на меня, пытаясь лизнуть в лицо. Я поняла, что кусать она меня явно не собирается, но все же убавила шаг. Ведь это на улице они такие ласковые, а зайдешь на территорию дома и все: добрая животинка становится яростным алабаем.

Но собака не собиралась менять своего ко мне отношения и даже отстала, когда я по тропке пришла прямо к двери. Пахнуло сытной горячей едой. Желудок сжался так, что казалось, не ела пару недель.

Осмотрелась еще раз и, решившись, забарабанила по двери. Внутри грохнулось что-то, будто человек запнулся о железную бадью. Потом раздались недовольные голоса. Дверь распахнулась с такой силой, что будь я на пару сантиметров ближе, мне снесло бы половину лица тяжелой железной щеколдой.

– Я уж понадеялась, что ты подохла в лесу, – голос женщины был горловым, злым и еще… ненавидящим.

– Я? – только и смогла спросить, пытаясь рассмотреть ее лицо. Она была крупной, с огромной грудью, какие любил изображать Кустодиев. Платок или тонкое одеяло, накинутое на голову, закрывало лишь плечи. Грудь, того и гляди должна была выпасть из щедрого выреза на платье или кофте, я не разобрала в темноте.

– Либи явилась. Только без дров! – крикнула женщина куда-то внутрь дома, и за ее спиной возникло мужское лицо, а потом и вся его тушка. Он был тощий, высокий, с нечесаной бородой и такой же шевелюрой. Серая рубаха висела почти до колен, а вот широкие штаны были ему явно коротковаты. Выглядел он как деревенский сумасшедший из какого-то фильма.

– Я замерзаю. Впустите меня, – прошептала я. – Дайте остаться до светла. Утром я уйду, – продолжала я, борясь со страхом. Бояться было чего! Эти двое, словно персонажи какого-то странного фильма, называли меня еще более странным именем и выглядели как черт пойми кто.

– Иди, – мужчина отстранил женщину, чтобы я могла войти. – Сам схожу. Там убрать надо, – он махнул куда-то вглубь темного жерла дома, и я сделала шаг, потом второй. Запах пота от них был просто сумасшедший. Несмотря на то, что я вошла во все еще холодное помещение, этот мерзостный «аромат» заполнил мои ноздри. За открывшейся второй дверью был свет. Именно его я видела, лежа в сугробе. Две свечи в разных сторонах вонючего помещения освещали его быт. Вернее отсутствие оного.

– Я уж думала, мы повольготней спать будем, – новый голос раздался справа из-за занавески, и после оттуда вышла женщина. Лицо в жирных прыщах, потрескавшиеся губы, спутанные волосы цвета соломы. На груди у нее висел голый годовалый карапуз. Когда я опустила глаза, увидела еще двоих, лет трех от силы. Рубашки не скрывали их пола, и я поняла, что все трое мальчики.

– Простите. Я только на ночь. Утром уйду. Мне надо найти телефон, чтобы позвонить. Я не помешаю вам, – очень тихо сказала я своим невыносимо тонким голосом.

– Уйдешь? – из-за той же занавески вывалила еще одна персона. Эта была такой же огромной, как баба, встретившая меня у двери.

– Уйду, – подтвердила я. – Можно от вас позвонить?

– Чего? – прыщавая, ростом пониже, но с такой же мощной грудью, что и две других, уставилась на меня так, словно я заговорила на японском. – Совсем выжила из ума? Раздевайся и корми его, – не дав мне раздеться, перевалила малыша мне, и он заорал.

– Что? Вы куда? – я стояла в полном непонимании.

Теперь уже я боялась не замерзнуть на морозе, а пострадать от этих странных людей, которых людьми можно было назвать только потому, что они имели две руки, две ноги и были прямоходящими.

– Корми, я сказала. Тебя оставили только за этим. У меня молоко вышло все. Он с голоду умрет так! – заорала на меня светловолосая. Вторая, здоровая, как печь, захохотала. На все это представление из-за второй шторины вышли еще трое детей. Эти были постарше. Девочка лет десяти, похожая на свою огромную мать и ту бабу, которая так и не вошла следом за мной. И два мальчика лет пяти.

Я осмотрелась. Две длинные лавки с двух сторон огромного стола в центре, на котором и стояла одна толстая, как батон докторской колбасы, свеча, у стены – печь. Скорее печь и была частью стены. Рядом с печью еще одна занавеска, из-за которой на меня смотрел мужчина постарше того, первого у входа. Этот был не такой чахлый, да и лет ему было побольше. Сильно побольше.

– Раздевайся, убогая, – так и не убрав свою огромную грудь в разрез странного платья, баба выхватила у меня орущего ребенка и потянула за ворот. Потом, переместив младенца под мышку, дернула полы моего зипуна и стащила его. Бросила одёжку на пол и, посмотрев на меня, замерла.

– Это она назло тебе, Марика, – спокойно, с какой-то зверской ухмылкой сказала огромная баба.

– Что назло? Вы что делаете? – попыталась закричать я. Но та, которую назвали Марикой, передала визжащего карапуза своей товарке и налетела на меня, как ястреб. Я думала, она вцепится мне в лицо и опешила. Но тётка принялась развязывать тряпку на моей груди. И я поняла, отчего мне так сжало грудь. Как только она распутала перевязь, крутя меня, как веретено, дышать стало легче.

Толкнула меня на лавку, двумя руками разорвала на груди платье и, выхватив ребенка у своей помощницы, почти бросила его мне на колени.

Одной рукой я придерживала его, второй собирала на голой груди обрывки платья.

– Вы что творите? – я не могла кричать просто от страха. Да и этот чертов тихий голосок даже я слышала едва-едва, не то, что эти…

– Корми, сказала, – Марика была уже пунцовой, как и орущий мальчик на моих руках. Он дрожал от крика, заливался что было сил.

Я подняла на нее глаза, и сердце ушло в пятки. Она стояла надо мной с огромным тесаком. Самодельный нож был черным, с прилипшими к острию остатками какой-то еды.

– Дай ему грудь, не спорь с ней, иначе и правда зарежет. А Фаба тебя свиньям скормит, – спокойно сказал мужик, все еще наблюдающий за происходящим с неизменным пресным рылом.

– Откуда у меня молоко? – попыталась я закричать, но бешеная баба с ножом подскочила, больно толкнула и снова дернула за края оборванного лифа. Грубо взяла голову ребенка и толкнула в мою грудь. Он вцепился в меня так, словно это было единственной возможностью выжить, будто он висел над пропастью, вцепившись в меня.

Мне стало дурно от всего происходящего, но жить хотелось больше, чем спорить с этими животными. Дети играли на полу, словно ничего и не произошло.

В груди что-то тянуло с такой силой, будто ее разрывает.

«Когда закончится этот ужасный сон?», – только и думала я. Но все было столь реально и последовательно, сколь и невообразимо страшно. Здесь присутствовала хоть и жестокая, но логика, которой нет во сне.

Я смотрела на все еще дрожащего от слез ребенка, на свою большую налитую грудь и чувствовала, как начинает ныть вторая. Двое близнецов, заметив, наконец, что маленький замолчал, облизываясь, потянулись ко мне. Один залез на колено и по-хозяйски принялся высвобождать вторую грудь, а второй пытался его откинуть и занять более удачную позицию.

– Эй, вы куда? – как можно добрее постаралась я отбиться от малышни. Но Марика с ножом дала понять, что кормить мне придется всех.

С трудом терпя укусы старших, я старалась рассмотреть все вокруг, но глазу негде было отдохнуть в этом страшном месте.

Вернулась та, которую мужик назвал Фабой. Она несла огромную бадью со снегом в одной руке и пару поленьев под мышкой второй. Бросила все у печи, скинула толстое, больше похожее на банный халат, пальто и села на лавку напротив.

Следом за ней вернулся тот, щуплый, с огромной охапкой дров. Дети, поняв, что хозяйка дома, попрятались за занавеской. Я опустила глаза и, наконец, кроме своей неузнаваемой груди, увидела свои руки. Белые, как молоко, тонкие и хрупкие, но в то же время натруженные. Я видела каждую косточку на своих пальцах и недоумевала, потому что за последние несколько месяцев сильно… можно сказать поправилась, да так, что пришлось снять кольца. Крепко сжав ладонь в кулак, уверилась, что рука моя.

– Забери их! – скомандовала Фаба, все так же глядя на меня. Марита послушно подошла и буквально оторвала от меня двоих своих отпрысков.

У меня кружилась голова от всего этого кошмара. Мысль теперь была только одна: уйти отсюда.

Глава 2

Страхов в моей жизни было не много. Но те, которые мне удалось испытать, не закалили меня. Продолжая верить людям, продолжая надеяться, что жизнь повернется ко мне лицом, я снова и снова наступала на грабли. Выросшая в детском доме и хорошо знающая, что правда не всегда полезна, я научилась притворяться. Мастерски, буквально вживаясь в то состояние, которое и требовалось изобразить. По мне плакал и «Оскар» и все подобные премии. Но не плакала я. Никогда. Потому что «ревунов» бьют, травят и причисляют к стукачам.

Не плакала я: когда меня обманул любимый, оставив «на полянке». Не плакала, когда под нажимом тетушки сделала аборт. Не плакала, когда оказалось, что детей иметь не смогу. Да, сердце разрывалось на тысячу осколков, ранящих каждый уголок души. Да, казалось, хуже уже не будет, но становилось. И я снова не плакала.

Плакали только мои денежки, мое здоровье и моя вера в людей. К сорока годам у меня не осталось ничего из этого списка. Родная тетка, которая «не имела возможности забрать к себе по причине плохого здоровья» после смерти родителей навестила меня в детском доме пару раз: когда нужно было сделать фото со мной для умирающей в далеком Хабаровске бабушки. И в день, когда я получала комнату в убогом общежитии.

Потом она ворвалась в мою жизнь, как ураган, потому что лишние руки в саду пригодятся. Я отшила ее через пару недель, когда она принялась приговаривать меня к церкви. Сначала я соглашалась и даже находила успокоение в этом. Но когда она начала агитировать за передачу комнаты этому приходу, хозяином которого был толстогубый, рыхлый, хоть и молодой еще поп.

– Поживешь и у меня. Квартира тебе отойдет, а вместе повеселее. Так и эдак, как ни крути, Анюта.

– Я не Анюта, тёть Надь. Я Аня, – недовольно бурчала я и получала от нее недобрый взгляд и очередное: «Бог дает смиренным.».

Потом появился Киря. Он тоже был детдомовский. Появился он не потому, что я раньше его не знала, а потому, что старше был года на три. Его знал весь наш лихой коллектив этого страшного места, где дети должны вырасти, получить минимальные знания о жизни и выйти в мир если и не полноценными, но все же членами общества.

Он вышел, но членом не стал: сразу попал на несколько годков в другое общественное место специального воспитательного характера. Только я об этом не знала.

Киря был красавчиком, балагуром и душой любой компании. Он даже мог не материться, если судьба закидывала его в приличное общество. В него влюблялись девочки из хороших семей, но он, еще не умея тогда отсеивать послушных, нарывался на их отцов и терял то зуб, то палец, то пару лет жизни.

Ко мне он заявился с цветами. Рассказал, что сдает свою комнату, а сам хочет переехать в Англию. К слову, одет он был как приличный тип из сериала, который ходит на работу, исправно платит налоги и играет по вечерам с парой карапузов.

Недолго я выбирала между ним и тетей Надей с ее смирениями. Продали мою комнату, переехали к его знакомому на пару дней, пока продастся его угол. И все. Больше я его не видела.

Зато увидела, как выглядят тесты на беременность, купленные на последние деньги. Два. Разных, как научила аптекарша. И, посетив туалет на вокзале, уселась на лавочку у церкви, чтобы принять Бога в сердце, а также надежду на эту самую Надежду.

Тетка молча отвела к врачу, и после недолгого осмотра и анализов проблему решили. Это потом я сложила два и два, получив в результате, что грехи – они кого надо грехи, а не всех. И тем более не Наденьки, приведшей меня на «богоугодное» дело.

Жила я потом в ее садовом домике. Приходилось лопатить землю, все лето содержать ее кур и свиней, которые, к моему удивлению, осенью переезжали в тот же храм, а далее, видимо, “во чрево коллектива заведения”. Зимой я жила там же. Для этого тетушка пригласила печника, чтобы поправил небольшую печурку, обшила дом утеплителем и, перекрестив меня и себя, вернулась в город.

Я научилась пилить и рубить дрова, воровать с дальних участков заготовки и даже вязать. Благо журналов по вязанию и шитью было предостаточно на чердаке. Из развлечений у меня было радио, украденное там же, где клубничное варенье, дрова, чужие кофты и свитера, распускаемые мною для будущего вязания.

Раба Божья Наденька приезжала ко мне раз в месяц, и мне полагалось для этого прочистить дорожку до основной дороги к станции, ибо она везла «несметное количество снеди» в виде пары куриц, пяти килограммовой упаковки макарон типа «ракушка» и кило сахара. Я встречала ее у вагона в одно и то же время, несла груз, угощала ее дома пустым чаем из листьев смородины, поскольку о богатстве в виде варенья она знать была не должна, иначе пришел бы мне трындец.

Потом провожала, выслушивая наставления, и, выдохнув, возвращалась в свой домик. Радуясь чахлой куре на ужин и доставая новый журнал, слушала по радио очередной аудиоспектакль.

Потом как-то резко закончились «девяностые». Приехав в Москву, я нашла ее не такой стервой, как привыкла о ней думать. Москва вдруг распахнула передо мной свои объятия: на магазинах висели объявления о найме, люди приоделись, запахло духами.

Я привезла на рынок свои свитера, связанные по журналам и по собственным рисункам, и, продав пять штук, присвистнула. Жить было можно!

Случайно нашла вакансию уборщицы на трикотажной фабрике. Еще на пороге, не дойдя до собеседования, поняла, что работать буду только здесь. Обрывков и обрезков нити, срезанных углов от полотна было столько, что на помойку их выносили огромными картофельными мешками.

Я не стала снимать комнату, продолжая жить на садовом участке. Но теперь у меня было немного денег, постоянно была курица, а главное, у меня была пряжа. Да, приходилось распускать обрезки, связывать ниточки, но я так привыкла к этому одинокому процессу, что не считала себя обделенной.

Мои пестрые кардиганы и свитера разлетались, как горячие пирожки в мороз. Все деньги я тратила на журналы по вязанию, семена цветов и еду. Через пару лет я по-хозяйски починила дачу, вставила хорошие окна, купила телевизор. Но мой старый краденый радиоприемник оставался основной связью с миром. На работе я считалась блаженной. Даже ходили слухи, что в моей комнате все забито обрезками, которые уношу. А кто-то добавлял к этому, что не гнушаюсь мусором с помойки.

«Меньше народа – больше кислорода», – считала я, продолжая косить под душевнобольную, стараясь без чужой помощи залечить все свои невыплаканные боли. Я помогала кладовщице, за что та мне приплачивала. Стало еще веселее жить: можно уже было купить больше журналов. Старые, еще родом из Советского Союза, я не торопилась нести на помойку. Перебирала их раз в год, бережно укладывая из одной коробки в другую. Придумывая при этом, как можно сочетать старые узоры и новые, яркие, сумасшедшие практически цвета.

Богатой я не стала, но счастливой была. Насколько я могла сравнивать с тем, что было до.

Наденька умерла, завещав квартиру и дачу приходу. Я взяла кредит и выкупила дачу дороже, чем она могла стоить. Толстогубый поп к тому времени заматерел, его рыхлость превратилась в одутловатость, видимо, от частого причащения. И он видел, что мне не просто необходимо, а дорого это место. И посему цену загнул выше раза в два.

Я прикинула свои потери и поняла, что купить на эту сумму смогу такой же садовый участок, даже получше и поближе к городу. Но этот бросить не могла. Еще и кур смогла спрятать до их приезда с бумагами у сердобольной соседки. В итоге в зиму ушла с запасом курятины, собственным домиком и долгом размером с айсберг, о который разбился Титаник. Тетку я не хоронила. Ее возлюбленный приход похоронил ее как нищенку. Но мне было даже не плевать. О таком говорят пусть и неказистое и неприличное, но мне было «насрать большую кучу».

Заболела я после сорока. Начала отекать, пухнуть, и ни один врач, так и не поставив мне диагноз, отправлял домой. Вода никак не хотела покидать мой организм и, будто готовясь к засухе, наполняла все клеточки моего тела. Я надеялась, что с приходом весны я, как мой маленький сад, оживу и все настроится и наладится.

Не наладилось и весной.

Вот тогда, именно в ту роковую ночь, я плакала. Навзрыд, захлебываясь своими слезами, сжимая зубы от душевной боли. Я никогда не знала любви. Ни любви ребенка, ни любви матери, которую не помнила, ни любви мужчины. Во мне самой было столько ее нерастраченной, что иногда я думала: это не вода заполняет меня, а любовь, которая не потребовалась в этой жизни никому.

Глава 3

Резко вдохнув и вздрогнув, я проснулась. В той же темноте и вони, где уложила меня Фаба. У входной двери на лавке. И я вспомнила свой последний день там… дома. Вернее, ночь, когда, выпив горсть таблеток, прописанных разными докторами, выключила свет, легла и уставилась на квадрат маленького радио, висящего с самого первого дня на раме окна. Я не помнила, заснула ли я тогда или даже проснулась утром. Последним моим воспоминанием была моя истерика, мои слезы и мое стенанье об этой самой любви.

Храпели в этой избе все. За стеной изредка всхрюкивали свиньи, которым меня грозились скормить. На улице начиналась вьюга. Судя по серой полосе в мутном окне, занимался рассвет.

Я неслышно встала и уселась на лавку. Сначала ощупала свои руки, потом дряблый и тощий живот. Тоненькие ноги и колени. Грудь наливалась снова не пойми откуда взявшимся молоком. Давило так, что при всей этой усталости и нервном потрясении думалось только о приходящем молоке.

«Ладно, даже если все это правда… откуда у меня молоко? Для этого я должна была родить. Неужели этот орущий мальчик, которого почти бросила мне Марика, мой сын?» – старалась последовательно думать я, но мысли возвращались все к одному: это не мое тело. «Я выше, крепче. Даже если исхудаю, у меня остаются бедра, не очень красивые полные щиколотки. Верх у меня миниатюрный, а нижняя часть тела грузная. Как груша. А это… Это тело даже не худенькой женщины, а девчонки».

Я подняла руки к голове, нащупала запутавшиеся, как пакля, волосы. Они ощущалист недлинными, но вьющимися. Мои же были прямые и жесткие, как щетка. Я носила всегда что-то вроде карэ с челкой, а тут и намека ни на какую челку нет.

Сначала недовольно закряхтел ребенок. Храп затих. Потом малыш заплакал. Через минуту Марита вынесла его и, бросив мне на руки, утопала обратно. Следом за ней вышли двое зубастых близнецов, понявших уже, где теперь базируется кормушка.

На этот раз я сама и с превеликой радостью дала ребенку грудь. Из второй полилось рекой. Я подозвала сонных, еще трущих глаза карапузов и позволила одному сесть ко мне на колени.

Боль стихала, сменяясь болью от острых мелких зубов. Младенец заснул, все еще продолжая сосать, а потом отвалился. Второй парнишка мигом сообразил, что грудь свободна и, притянув меня за шею, стоя, как теленок, принялся сосать.

Я не знала, чего во мне было больше – страха или боли. Мне казалось, я попала в какую-то страшную сказку, где меня сделали дойной коровой. И что мне еще здесь грозило, можно было только догадываться.

– Иди за снегом, – Фаба проорала из-за печи.

Ночью у меня была идея сбежать. Но в изорванном зипуне, с голыми ногами и в разорванном на груди платье – это мог сделать только полный псих. Убивать и скармливать поросятам меня явно не собирались. Я нужна была для другого.

– Иди, хватит сидеть, – повторила Фаба уже криком, и я осмотрелась. Старшие отпрыгнули от меня и скрылись за занавеской, чем вызвали недовольство Марики. А маленького мне просто некуда было положить. На стол или лавку я не решилась, потому что он мог повернуться и упасть, а на полу было так холодно для голого малыша…

– Марика, забери его. Мне некуда положить… – промямлила я.

– Неси, – заорала та. Ребенок взмахнул ручками и заревел от ее крика. Я принесла его в тот угол, который еще не видела. Там стояла широкая, сколоченная из кривых досок, даже не кровать, а настил. Сверху были наложены матрасы, одеяла, подушки. Их было так много, что ее тощего мужа я увидела не сразу.

Когда я подала ребёнка, она с размаху врезала мне по лицу.

– Ты принесешь снега или нет? – снова заорала Фаба. Мне захотелось найти тот нож, которым мне вчера угрожала ее дочь, и прирезать эту тварь. Но их было много, и меня тут же убили бы саму. Злость, кипящая внутри, напугала меня. Ведь я и правда готова была взяться за оружие.

– Иду, – перемотав расхристанную грудь платком, который служил мне ночью подушкой, я накинула свой зипун, взяла от печи ведро, почти пустое после ночи, и вышла на улицу.

– Твари, какие же вы все твари. Я не знаю, где я и кто я, но. Но если я не проснусь, вам хана. Я клянусь: вам всем, за исключением детей, крышка! – шипела я, боясь закричать, поскольку меня могли услышать.

Я стояла и пинала снежный сугроб растоптанными до ужаса тонюсенькими кожаными сапогами, надетыми на голую ногу. Потом взяла снег в ладони и протерла лицо. Попыталась мокрыми руками пригладить волосы. Но то гнездо, которое там свилось, похоже, поддастся теперь только ножницам.

Сходив за угол, справила нужду, как могла, поправила одежду и набрала снега. Фаба растапливала печь. В доме было уже очень холодно. Особенно на моей лавке у входа. Ведро я поставила туда же, где оно стояло. Снег со дна рассыпался по полу. Хозяйка, завидев это, пнула по ведру с такой силой, что оно влетело в ножку лавки, вернулось к ее ногам и ударило по ним. Она заорала и, подняв деревянную бадью весом не меньше пяти килограмм, бросила ее в меня. Как я успела пригнуться, не знаю, но бадья просвистела над моей головой, сбила шторку в комнату Марики и упало прямо перед ее «ложем». Заорали дети. Кто от страха, а кто за компанию. Заорала третья баба, выскочила, чтобы понять, что произошло, и кинулась на меня. Я выбежала на улицу, пробежала по тропке вдоль дома и, увидев еще одну тропинку за угол, забежала туда. Там тоже была дверь, за которой был сеновал. В сено я и села. Слез снова не было. Как и сил. Это просто не могло быть правдой! Не могло и все!

– Иди, иначе она тебя за волосы притащит и побьет вдобавок, – мужской голос, последовавший за скрипом снега под ногами, заставил затаить дыхание. Это был тощий муж Марики, которого она называла Киром.

– У меня нет сил. Я хочу уйти. Скажите мне, куда идти? – шепотом спросила я. За закрытой дверью было тихо. Видимо, он ушел. – Понятно.

Я вышла и осмотрелась. Снег еще не валил сильно, но ветер гнал его по сугробам, заворачивая в поземку, поднимая ее в воздух. Чуть поодаль я увидела еще несколько таких же невзрачных построек, как и эта. Гористая местность, густые зеленые леса – все было сейчас как в молоке. Когда вдали кто-то завыл, по моей спине побежали мурашки.

Я прошла в дом и разделась. Сложила вещи на своей лавке и подошла к Фабе. Она что-то ставила в жарко горящую печь. Рядом было тепло. От этого тепла становилось даже сносно.

– За что ты меня так ненавидишь? – спросила я. Та опешила, замерла, поставила в печь котелок и медленно развернулась. Во мне было столько усталости и боли, что было плевать: побьет она меня или сразу задушит.

– Ты же гнилое отродье, Либи. Говорила я Жаку не брать тебя в жены, а он не послушал. И теперь, когда его нет, ты повисла на мне, – совершенно спокойным и от этого еще более страшным голосом ответила женщина.

– А мой ребенок? – совершенно не задумываясь, спросила я. В секунды, когда женщина с огромной выпуклой родинкой на скуле молчала, я обдумывала ее прежний ответ. У меня есть муж? Был? То есть я ее сноха?

– Ты совсем рехнулась, Либи? – вышла из-за занавески старшая дочь хозяйки.

– Сирена, поднимай своего Бартала. Скотина уже горло сорвала, орать за стеной. Кир поехал за дровами. Говорит, пурга начинается. Потом до леса не добраться будет. Пусть встает. Дел сегодня невпроворот, – Фаба обратилась к дочери, словно меня здесь и не было вовсе.

– Так что? Мой ребенок?.. – напомнила я о себе, глядя на Фабу и надеясь, что ее настроение не переменится.

– Мы же решили все. Зачем ты спрашиваешь? – Женщина взяла кочергу, засунула в печь и поправила котелок и горшок, стоящие там.

– Я на улице упала. Когда очнулась… не могу вспомнить, – придумывала я на ходу. Вариант с тем, что я живу где-то в другом месте, отпал после того, как я увидела себя в отражении стекла с улицы. Молодая светловолосая девочка лет шестнадцати. Темноглазая, темнобровая, с потухшими глазами и пухлыми детскими губами.

Даже в этом слюдяном окне я прекрасно рассмотрела черты лица, которые утром изучила пальцами.

– Иди помогай Киру. Некогда тут рассиживаться, – Фаба махнула на меня рукой. И по смене ее тона я поняла, что если продолжу, будет только хуже.

– Мне нужна одежда. Где моя одежда? – я села, давая понять, что не сделаю шага. Когда Фаба посмотрела на меня, я размотала шаль на груди и показала разорванный лиф платья.

– Марика, отдай ей вещи, – крикнула хозяйка дома.

– Еще чего, – огрызнулась та. И ребенок заорал снова.

«Неужели это мой сын? Но ведь он не младенец. А у меня столько молока», – подумала я.

– Быстро отдай ее узел. Или будешь кормить своих выродков сама! – заорала Фаба и вдруг схватилась за голову.

– Давление, – не задумываясь, сказала я, но та меня даже не слышала.

«Под утро погода поменялась с морозной на снежную, а значит, и давление, если она гипертоник, тоже пришло неожиданно. Сейчас для Фабы любой крик, как молотком по гонгу», – подумала я, продолжая сидеть, ожидая свои вещи.

Мешок вылетел из комнаты с таким размахом, что чуть не угодил на стол. Я подняла его и пошла к своей скамье. Спать на ней было неудобно. Лавка шириной сантиметров сорок, хорошо хоть стояла возле стены. Но за стеной был свинарник, и из щелей шел только холод. Ну и вонь, если лечь на правый бок.

Я вывалила все на пол. Нашлось: бывшее когда-то синим шерстяное платье со шнуровкой на груди, что-то похожее на одеяло, безрукавка, юбка и небольшая берестяная коробочка. Я открыла ее и выдохнула: там лежали толстые суровые нитки и иглы. Небольшие ножницы, деревянная расческа, в которой недоставало трети зубьев, и свернутый колечком черный, совершенно новый кожаный шнурок с узелками.

Как только на улицу ушел муж Сирены, которого хозяйка называла Барталом, я скинула с себя одежду и увидела под платьем ужасно грязную рубаху.

– И что, у меня даже смены нет? – не смотря ни на кого, спросила я.

– Нет у тебя ничего. Нищенка, попрошайка, – Марика вышла из-за занавески в рубахе и накинутой на плечи безрукавке.

– У меня есть молоко, а вот коровы я тут не видела, – сказала я так тихо, что услышать меня могла только она.

– Ах ты тварь, – завизжала Марика, кидаясь в меня моими грязными вещами.

– Закрой пасть или выгоню на улицу, – взявшись за виски, сказала Фаба и присела на лавку. – Отдай ей рубаху.

– Мама, – снова на своих визгливых нотах заорала Марика и получила очень точный удар ковшом прямо в скулу. Завыла, убежала за свою занавеску, выкинула оттуда грязную рубаху и принялась выть. В голос ей подвывал ребенок.

Я решила больше не отсвечивать. Чужую грязь надевать хотелось еще меньше. Решила позже постирать или хоть вывесить на улицу, чтобы просвежить. А пока быстро натянула платье, пришила к зипуну оторванные веревочки, осмотрела изорванный лиф снятого платья, оторвала от него рукава и намотала на голые ноги. Потом натянула сапоги. Стало приятнее, да и болтаться перестали.

– Неси солому, – услышав, что я вышла, сказал Бартал. Его я боялась тоже. Эта компания походила на семью из фильма ужасов. Каждый нес в себе какое-то сумасшествие и угрозу. И, как это обычно бывает по сценарию, самый спокойный в результате оказывался всегда самым страшным.