Текст книги "Время скитальцев (СИ)"

Автор книги: Марья Фрода Маррэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

Свет факела, который зажег Ройтер, падал на лицо Вилремона, укрупняя морщины и вычерняя круги под глазами. Эрме попыталась поймать его взгляд, но бродяга щурился на пламя, и она, как ни старалась, не смогла уловить ни малейшего признака лукавства в его облике.

Либо он говорил, что думал, либо в совершенстве владел собой.

Что он видел на самом деле? Что понял? Неважно. Слово бродяги против слова Саламандры – пустой звук. Никто не поверит оборванцу. Она жива и в разуме, значит, ржавое безумие прошло стороной…

Прошло ли? Эрме старалась гнать от себя смутную мысль, что частичка заразы могла задержаться в голове. Что-то случилось в те мгновения, когда она смотрела в глаза Лотаро, что-то очень важное…

– Дурень, – внезапно сказал Вилремон.

– Кто? – Эрме очнулась от размышлений.

– Да парень. Погиб ни за медяк. Дурень. Думал, поди, что любовь поможет. Спасал то, что спасти нельзя. И сам погиб. Никого эта любовь еще не спасла. Что толку-то? А может, и нет ее любви?

Он харкнул в траву и закашлялся, потирая грудь.

– Ты болен, что ли? – с подозрением спросил Крамер.

– А, плевать. Рана старая тянет.

Через луговину шел Клаас, ведя в поводу оседланную Блудницу. Эрме протянула ладонь, потрепала кобылу по гриве, внутренне боясь, что животное отпрянет.

Но нет. Кобыла приветственно ткнулась в плечо в ожидании угощения.

Клаас с некоторой брезгливостью воззрился на Вилремона. Младший Крамер был тот еще аккуратист и щеголь, и растрепанный нищий вызывал у него явную неприязнь.

– Мы и впрямь возьмем его с собой? – не скрываясь, спросил он брата и командира.

Капитан кивнул.

– На кой нам сдался этот оборванец?

– Предлагаешь мне нарушить слово? – обернулась Эрме. Клаас тут же смолк.

– Посадишь его позади себя, – велел старший брат.

Клаас обиженно запротестовал.

– Его на мою лошадь⁈ Почему я?

– Потому что я приказал, – ледяным тоном ответил капитан.

– Он в грязище! От него смердит, как от помойной ямы!

Это, кстати сказать, было правдой.

– Ну, так дай ему свою сменную рубашку, чистюля!

Клаас поморщился и, смирившись с неизбежным, повернулся к бродяге.

– А ну, пошли! Выкупаешься и сменишь одежду, иначе мой конь тебя не подпустит!

Вилремон широко ухмыльнулся и поскреб ногтем щеку.

– А побриться не надо? – донеслось до Эрме. – Твой конь как, щетинку одобряет?

– Четверть часа! – крикнул капитан вслед.

Четверть часа, мысленно повторила Эрме, утыкаясь лбом в гриву лошади. Четверть часа и домой.

Было, наверно, уже к полуночи, когда маленький отряд снова тронулся в путь. Правда, на сей раз присутствовало непривычное пополнение: позади Клааса, как и было обещано, восседал Вилремон.

Крамер-младший заставил-таки бродягу выкупаться в пруду и, скрепя сердце, отдал ему свою сменную одежду. И нижняя рубашка, и штаны болтались на бродяге, точно лохмотья на огородном пугале, он был привычно бос, а топор в самодельной перевязи висел за его спиной рядом с тощим мешком, делая похожим на бродячего палача – героя одной страшной сказки, что бредет ночами поздней осени по дорогам, от деревни к деревне, ища работы и беря за каждую казнь лишь медную монету.

Впрочем, сейчас Вилремон был вполне платежеспособным человеком. Перед тем как сесть на лошадь, Крамер, по требованию Эрме, отсчитал ему пятьдесят декейтов. Бродяга, не проверяя, ссыпал деньги в какую-то тряпицу, сунул за пазуху и смачно харкнул наземь. Точно подпись поставил.

На коня Вилремон сумел влезть со второго раз и только с ограды. Жеребец Клааса воспринял второго седока, словно личное оскорбление, и понадобилось некоторое время, чтобы заставить его принять присутствие Вилремона как жизненный факт.

– Какой ко Спящему псу, дейз, – проворчал Матиас Граве, наблюдавший за этими усилиями. – Так и крестьяне на осла не садятся.

Наконец Вилремон утвердился на своем месте, Крамер придержал Эрме стремя, помог разобрать поводья. Правое запястье болело и, кажется, уже отекло. Лотаро надолго оставил свою память, подумала Эрме, осторожно ощупывая руку под перчаткой. Придется править одной левой и коленями. Ладно, главное сейчас оказаться дома, а уж там найдется кому заняться ее синяками. Правда, выскажут ей многое, ну да она привычная – потерпит.

Отряд двинулся от святилища улицей, но внезапно наткнулся на препятствие. От одного из домов, где горели огни и толпились люди, наперерез лошадям бросилась растрепанная простоволосая женщина, в которой Эрме узнала Берту, жену садовника. Мать погибшей девушки.

– Ты! – крикнула она, указывая на Эрме дрожащей рукой. – Убийца! Убийца! Гадина!

Эрме едва успела удержать Блудницу. Кобыла всхрапнула, ударив копытами в шаге от женщины.

– Что⁈ – в недоумении спросила Эрме. – Что ты такое говоришь, женщина⁈

Мэтр Фабио выскочил на дорогу вслед за женой садовника.

– Ничего, монерленги! – торопливо крикнул он, оттаскивая женщину в сторону. – Простите, монерленги! Она от горя! Несет, сама не ведает что! Простите! Иди сюда, дура!

Но Берта оттолкнула старосту и вновь загородила дорогу.

– То, что случилось с моей дочерью, случится с твоей! – крикнула она. – Слышишь ты, тварь!

Эрме словно получила удар в лицо.

Как эта неблагодарная дрянь смеет касаться Лауры⁈ Как смеет предсказывать ей злую судьбу⁈

Рука сама дернулась ударить. Крамер, предугадывая ее желание, свистнул плетью над головой Берты, но та даже не дрогнула – лишь взметнулись распущенные волосы.

– С дороги! – приказал капитан. – Следующий удар – по твоей спине!

Женщина упала на колени. Лицо ее, искаженное мукой, внезапно словно потемнело, глаза закатились, пальцы рванули ворот сорочки.

– Истинно говорю, – выкрикнула она каким-то гулким голосом – Обречена ты и проклята, Последняя! Те, кто могли бы спасти тебя, пройдут мимо. Ты никого не узнаешь, потому что черное сердце твое пусто!

Пуст будет путь твой! Пуст и темен. Ни воды, ни земли, ни могилы тебе, дрянь! Ни воды, ни земли, ни могилы! Ни воды! Ни земли! Ни могилы! Последняя! Последняя!

Эрме застыла – словно порыв ледяного ветра закружился вокруг, вымораживая кровь. Что она несет, эта сумасшедшая⁈

– Заткнись, дура! – взвыл староста. – Заткнись!

Легионеры замерли.

– Благие, – прошептал Эбберг. – Да никак она прорицает! Гальдера! Она – гальдера! Нечаянная вещунья!

Слишком громко прошептал. Она обернулась, но тут в дело неожиданно вмешался Вилремон.

Эмейрец спрыгнул с коня – и враскорячку, словно черная паучья тень, скользнул вперед, между лошадьми и Бертой.

– Давай предсказывай мне, песья душа! – прорычал он прямо в лицо обезумевшей женщине. – Давай, расскажи-ка мне, как я сдохну! Как я сдохну⁈ Вот он я – убийца! Головорез! Палач! Говори же! Громко говори! Как я сдохну⁈

Женщина ошалело уставилась в его оскаленное лицо, шлепнулась наземь и мелко затряслась.

– Оставь меня, – простонала она. – поди прочь, выродок…

Вилремон выпрямился.

– Вот так оно всегда, – проворчал он. – Не делай добра – не получишь зла. Что встали, жлобы! С дороги ее оттащите!

Несколько мужчин бросились к Берте и уволокли ее в дом. Муженька ее среди них не было – прятался, поди, где-нибудь в сторонке.

Вилремон сплюнул под ноги и потащился обратно к лошади. Клаас молча протянул ему руку. Вилремон с трудом вскарабкался обратно на конский круп.

– Монерленги… прошу не наказывайте ее… разум ее помутился от горя…

Мэтр Фабио мялся, опустив голову.

Эрме смерила его взглядом и медленно ответила, стараясь, чтобы голос звучал как можно бесстрастнее. Никто не должен видеть, что слова ударили и ударили больно.

– Я не воюю с матерями, что оплакивают детей. Этой осенью деревня заплатит полуторный налог в казну герцогства. Жди лекарей из Виоренцы и посмей только нарушить предписания. Иначе деревня заплатит трижды.

В толпе охнули, но Эрме уже не слушала. Гнев и дурное предчувствие гнали прочь от людей, от домов, туда, где была лишь серая прямая линия дороги и звезды. И плевать, будет ли кто-то рядом или она окажется одна на целом свете.

– Почему мы топчемся на месте, капитан⁈ Я желаю встретить рассвет на пороге дома!

И она, не оборачиваясь, послала Блудницу во тьму липовой аллеи.

Глава шестая
Порог

Ночь текла над миром, словно темная река, и звезды казались погруженными в ее глубины. Черные тени кипарисов, будто древние башни, сторожили долины, и луна пряталась за ними одиноким недреманным глазом, следящим за путниками, что гнали лошадей сквозь мрак.

Виа Гриджиа – Великая Серая, как порой называли ее, ложилась под ноги коней, разматываясь старым свитком. Древние камни ее, помнившие еще поступь воинов-квеарнов, воинов, что шли на завоевание Греард, под знаменами Девяти и знаком Лунного сокола, может, и поистерлись от времени, но держались крепко – достанет не на один век. Подковы с лязгом били по камням – казалось, вот-вот и высекут искры.

Крамер догнал Эрме у самого поворота на Виа Гриджиа. Она слегка придержала Блудницу – не греардскому жеребцу соревноваться в скорости с легкой беррирской скаковой, и капитан занял место справа. Остальные друг за другом возникали из клубов пыли, и постепенно отряд приобрел почти прежний порядок. Разве что Клаас выбивался из общего строя – его коню было тяжелее, чем остальным.

Сначала они долго молчали, но когда Виа Гриджиа вытянулась в обе стороны серой змеей, и ощущение открытого неба наполнило души, Стефан Ройтер внезапно вскинул голову к луне и завыл волком. Низкий голос его наполнил долину, отозвавшись дальним эхом. Едва оно смолкло, как вступил Матиас – более звонким, нервным, вызывающим тоном. Два волка перекликались в ночи, и, казалось, ветер примолк, вслушиваясь.

Кони, приученные к такой музыке, не пугались: греардцы издревле считали себя детьми волков, и никакие увещевания фламинов не могли истребить старинного воинского обычая. Блудница тоже не слишком переживала: все это было далеко не внове.

Эрме и сама едва сдерживалась, чтобы не заорать, не завыть, не выплеснуть криком к небу свою усталость и злость.

В лагере, что раскинули обозники-торговцы неподалеку от дороги, всполошились часовые. Эрме слышала, как перекликаются люди, видела, как беспорядочно мечутся огоньки факелов. Но вскоре и лагерь, и огни исчезли за деревьями. Теперь еще некоторое время будет лишь ночь, и луна, и звезды, и ветер, что бьет в лицо, выдувая из души все лишнее, словно приставшую к подошве грязь.

Эрме чувствовала, как остывает гнев и тяжелый камень на сердце словно бы уменьшает свой вес.

– Рысью, джиоры, рысью. Побережем коней.

Перед рассветом они остановились на привал в маленькой рощице. Пока легионеры поили лошадей из каменной колоды, в которую тонкой струей сбегала по замшелому желобу вода, Эрме решила пройтись выше по склону туда, где за грушевыми деревьями виднелась ограда заброшенной виллы.

Когда-то эта вилла принадлежала Лео ди Марко, но ни сам он, ни его родня здесь не жили, сдавая дом внаем. Позже этот кусок земли покупался и продавался несколько раз. К сегодняшнему дню Эрме и припомнить не могла, кто именно владелец, но что собственностью своей он пренебрегал, сомнения не составляло. Рощица заросла густым подлеском, как сад, где плодовые деревья стояли вперемежку живые и высохшие, а жимолость и дикие розы распространились во все стороны столь густо, что преградили все тропы на вершину склона.

Под ногами лежал такой густой ковер листвы, что ноги иногда проваливались вглубь по щиколотку. Где-то здесь должен был быть источник, откуда в желоб текла вода, но как видно ручей скрывался в самой гуще зарослей и лезть туда в предутреннем сумраке было глупо – расцарапаешься без толку. Эрме пошла правее, туда где в подлеске виднелись просветы, и вскоре оказалась на окраине рощи, на круче, склон которой обрывался над затянутой ряской заводью. Раньше она соединялась с Риварой протокой, но сейчас протока пересохла, и заводь, лишенная свежей воды, обмелела, заросла тиной и медленно, но верно погибала. Эрме не смотрела вниз, взгляд ее был устремлен вперед, туда, где в светлеющей мгле, словно прорастая сквозь сумрак, поднимались стены, башни и шпили древнего города. Они казались светлыми, даже сейчас, когда ночь еще не иссякла. Когда рассвет разольет свои краски, теплый известняк вспыхнет румянцем зари и покажется, будто город объят пламенем.

Виоренца. Виорентис Нагорный, как называли его во времена первого расцвета Лунного Города. Гордый, своенравный и своевольный город, всегда живший по своим правилам. Ее дом – здесь не было сомнений.

Но ее ли город?

Раздался надсадный кашель. Она обернулась и увидела, что под грушевым деревом стоит Вилремон. Когда только он успел подойти?

– Что ты здесь делаешь?

– Решил осмотреться, монерленги. Давно здесь не бывал.

– Что будешь делать в городе? – спросила Эрме. – Ты отличный боец. Можешь пригодиться. В легион тебя не возьмут, но есть армейские части.

Вилремон почесал щеку.

– Благодарствую, монерленги, но откажусь. Я к солдатской лямке призвания не имею. Не привык над собой командиров иметь, по приказу левой-правой делать. А человеку при топоре всегда работа найдется.

– Так ты брави? – поморщилась Эрме.

– Я, монерленги, на все руки от скуки мастер. Крови на себе много имею. Но за мзду не гроблю. Не мараюсь. Гулены не в счет, в гулене человек исчезает. Сами видели.

– Видела, – согласилась Эрме. – Не боишься ты с смертью в гляделки-то играть?

– Я, монерленги, давно ничего не боюсь. Как там Седьмой Свиток-то учит: все на свете есть мираж, да песок колкий, да пепел, что ветры развеют.

– Не так, – поправила Эрме. – Есть иллюзия да морок, да пыль секущая, да зола, что ветры…

– Это ежели староквеарнский перевод читать. Амвросия Лекарта. На эмейри и экелади иначе читают. До сей поры. Смысл иной.

Эрме изумленно приподняла брови. Вилремон мало напоминал человека, способного вообще прочитать Седьмой свиток, не то что порассуждать о различии в переводе. Она, конечно, знала, что экелади и эмейри, будучи одного корня с квеарной, претерпели значительное влияние «языков моря и пустыни», но как-то не задумывалась, что различия столь велики.

– И какова разница?

– Важная, монерленги. Пепел на эмейри – субстанция, склонная к жизни. Зола – склонная к смерти. На тормарском без разницы, на экелади уже стирается. По крайней мере, на Внешней Эклейде уже путают…

– Не знала, – слегка удивилась Эрме. Она думала, что отлично знает экелади, но такие оттенки смысла ускользнули от нее. – Удивлена, что ты знаешь.

– Меня, монерленги, в нежном возрасте всякой книжностью, словно микстурой, пичкали. До сей поры порой подташнивает. Никак не изблюю. Пойдемте, что ли, капитан ваш вон маячит. Не чает от меня избавиться.

– Как знаешь, – сказала Эрме. – Дважды не предлагаю.

– Такая моя доля – шансы упускать, – вздохнул Вилремон.

* * *

Одо торопливо отступил к стене, пропуская кортеж.

Кони ступали уверенно, и загорелые высокие легионеры, лихо заломившие береты набок, смотрели браво, несмотря на запыленные латы. Неужели они были в дороге всю ночь?

Одо порой жалел, что в Черный Легион принимают только греардцев. Вот где был бы шанс прославиться, как Двуручный Аксель. Или продвинуться, как вот эти крепкие парни, что стоят в легионе на особом счету – личная охрана Саламандры, постоянно сопровождающая монерленги в ее долгих поездках и публичных выходах.

Саламандра скользила взглядом по горожанам, но лицо ее казалось сосредоточенно-отрешенным. В своей причудливой и смелой дорожной одежде она как всегда выглядела изящно и спокойно, но, пожалуй, по мысли Одо, чересчур высокомерно и угрюмо.

Саламандру в Виоренце уважали и побаивались куда больше герцога Джеза. Того любили за веселый нрав и юношеский задор, но все знали, что все важные решения принимает его кузина в союзничестве с канцлером и Советом.

Одо считал, что это неправильно. Герцог на то и герцог, чтобы править. Так должно. Но Саламандра безусловно была человеком необычным. История о том, как она без оружия, считай голыми руками, расправилась с наемным убийцей, стала уже городской легендой, обрастая новыми подробностями. Что уж там случилось на самом деле, кто знает, однако же тот факт, что неудачливая поначалу внучка Лукавого Джеза внезапно сумела не только выжить сама и спасти все юное поколение Гвардари, но и удержать семейную власть, внушал невольное уважение.

В семье Гвоздя придерживались того же мнения.

– Своего отца дочь, – как сказал однажды джиор Альфонсо – Кровь-то не водица.

Но то понятно: все те беженцы с Истиары, что нашли новый дом в Алексаросе, почитали Гвардари еще и как потомков Оливии Истиарской, а Саламандра, как слышал Одо, здорово напоминала покойную герцогиню.

Легионеры завернули за угол, и улица вернулась к прежним занятиям. Одо собрался было тронуться в путь домой, но тут его внимание привлек некий занятный персонаж.

Это был непонятного возраста мужчина, одетый лишь в черные штаны и нижнюю сорочку не по размеру, босой, с тощей котомкой и топором на длинной рукояти, висевшими за спиной.

Он стоял под воротной аркой аккурат на середине моста. Людской поток обтекал его, толкая и пытаясь увлечь за собой, но бродяга стоял на месте, словно не решаясь сделать последний шаг. Путники ругались, но мужчине было все равно.

– Эй, босяк, чего застыл⁈ – не выдержал стражник. – Или туда или сюда! Путь преграждаешь!

– А я, братец, прикидываю: достоин ли сей город моего визита! – отозвался бродяга, с неожиданной ловкостью уворачиваясь от свистнувшего рядом бича, которым погонщик волов пытался согнать его с дороги. – А путь преграждать – то судьба моя…

Однако же он все же принял решение и шагнул из-под арки на городскую мостовую. Закашлялся, сплюнул и, заметив Одо, произнес:

– Что, пацан, есть в вашем городишке где промочить горло?

Одо смерил оборванца взглядом и решил, что «Бравой мыши» такие клиенты не надобны. Еще сопрет что-нибудь или драку затеет.

– Ступай себе вниз, к реке. Там полно заведений тебе по кошельку, – ответил он тоном ровным и чуть высокомерным – как следовало почтенному горожанину обращаться с перекатной голью, что шляется по дорогам без цели и смысла.

– Да ты ясновидец, пацан. Мой кошель насквозь видишь. За своим лучше следи.

Одо торопливо схватился за карман, но вспомнил, что оставил деньги Гвоздю. Оборванец расхохотался, цыкнул зубом и неспешно пошел прочь, порой вскидывая нечесаную башку и разглядывая дома с видом знатока. Двигался бродяга медленно, но направление выбрал верное, и нарастающая суета улиц его не смущала. Топор за спиной покачивался в такт шаркающей походке. На лезвии виднелись рыжие пятна.

Мясо, он, что ли, рубил, подумал Одо и тут же забыл о босяке, оттого что произошла поистине удивительная вещь.

Кто-то тронул его за плечо. Одо обернулся и вздрогнул: перед ним стояла высокая женщина в одеянии Сестры-Молчальницы – черном плаще с коричневой вязью по вороту и рукавам. Капюшон-полумаска был слегка приподнят, так что Одо видел седые пряди, впалые щеки и морщинистую шею.

Одо вмиг вспомнилась черная фигура из его ночного приключения и он попятился, но Сестра-Молчальница сделала успокаивающий жест и поманила его за собой в подворотню. Конечно, можно было отказаться, но Одо был воспитан в почтении к религии, а перечить жрицам Эрры себе дороже. Сглазят еще.

Да и любопытство взяло свое. Словом, Одо с независимым видом свернул за жрицей за угол и оказался на пустыре, куда не глядели окна домов. Здесь у обшарпанной стены стояла оседланная лошадь, на спине которой полулежала молодая женщина. Светлые волосы ее рассыпались по конской гриве, руки едва держали поводья.

Женщина, казалось, дремала или пребывала в забытьи. Подойдя ближе, Одо заметил, что под багряным платком, наброшенным на плечи, на платье виднеются рыжие пятна.

– Это ваш Голос, сестра?

Голосом звались послушницы Ордена, еще не принесшие обет молчания. Обычно они сопровождали сестер и являлись посредниками между безмолвными и миром. Но женщина была не в сером одеянии послушницы, а в светском платье, сшитом по моде, но истрепанном и замаранном грязью. Может, Молчальница подобрала ее по дороге?

– Она, что, больна? Давайте я сбегаю в святилище Эрры, за вашими? – предложил Одо. – Они пришлют носилки…

Жрица Эрры вскинула к носу Одо костлявый кулак. Одо посмотрел на въевшуюся под ноготь большого пальца грязь и уразумел, что предложение не пришлось по вкусу. Странно, чего бы проще. Да и любой стражник был бы рад услужить Непреклонным…

– Тогда чего ж вы желаете?

Жрица протянула ему клочок бумаги, на котором на диво кривым почерком было выведено несколько слов. Буквы слегка оплыли, но адрес вполне угадывался. И был он до странности близок к тому месту, где Комар побывал ночью.

– Так вас проводить? – догадался Одо.

Сестра-Молчальница кивнула. Одо взял лошадь под уздцы и собрался было вывести на широкую улицу, но жрица вновь преградила ему путь.

– Надо туда, – запротестовал Одо. – Так короче.

Женщина указала на грязный путь, уводящий в сеть переулков.

Одо призадумался. Что-то здесь было сильно нечисто. Сестра-Молчальница явно желала избежать людной улицы. Одо украдкой присмотрелся и внезапно понял, что в облике жрицы отсутствует одна важная деталь: альмероновые браслеты с костяными вставками-черепами, которые по обычаю должны украшать оба запястья. Как Молчальница ни прятала руки в рукава, те были ей как-то коротковаты, и отсутствие браслетов бросалось в глаза.

Не иначе мошенница, подумал Одо. Безрассудная мошенница! Это ж надо решиться – нарядиться в жрицу Эрры. Это ж так вляпаешься, коли попадешься! Тут одним покаянием не обойдется… тюремный замок, как минимум…

Сестра-Молчальница не двигалась, пряча руки. Что это такое подозрительное она держит? Не кинжал ли? А ну как сейчас пустит его в дело?

Комар едва не бросил узду и не сбежал, но тут женщина в седле пошевелилась и застонала. Кажется, ей и впрямь было куда как худо. Наверняка в квинте Сальвиа есть лекарь, который поможет. Там, куда ни плюнь, попадешь в лекаря.

Какой же я буду рыцарь, подумал Одо, коли я даму в беде бросаю… Некуртуазно. Не по-людски, как сказал бы Гвоздь.

– Ладно, – решился Комар. – Пойдемте да побыстрее.

Только доведет и сразу даст деру. Может, даже к завтраку еще успеет.

* * *

Город хлынул на нее резко, точно волна так и не увиденного моря. Эрме покачивалась в седле, проплывая над утренними улицами и людьми, спешившими по своим рутинным делам.

Можно было сократить путь, свернув на улицу Кипарисов, но Эрме выбрала путь по Торговому тракту, шедшему по левую сторону Тернового разлома параллельно набережной. Здесь было не так красиво и зелено, но здесь было уже людно, несмотря на ранний час, деловито и уверенно.

Она желала проникнуться этой уверенностью, напитаться ею, как растение – дождевой водой после долгого засушливого периода.

Чтобы отступило тягостное чувство одиночества. Чтобы ощутить, что она дома.

Лица сменяли друг друга – молодые и старые, веселые и озабоченные, задумчивые и безалаберные Эрме скользила по ним взглядом, не утруждая себя узнаванием. Сейчас все эти лица были словно отдельные стеклышки городского витража, что вроде бы и не имеют ни малейшей ценности по отдельности, но все вместе составляют яркую картину.

Мой город – так когда-то говорил дед. Она так сказать бы не могла – ни раньше, ни теперь.

Мой город – это надо было заслужить. Виорентис не дастся любому, лишь потому что его имя – Гвардари. Это город, где живут сильные люди, и покоряется он лишь сильному – не из страха, но признав право владыки.

Последним герцогом, всей жизнью подтвердившим право держать Виорентис в кулаке, был Лукавый Джез. И Эрме часто не давала покоя мысль, что, переживи ее отец тот пасмурный осенний день, Виоренца бы забыла о законе престолонаследия и признала бы его своим повелителем.

Но случилось то, что случилось.

Города должны стоять, когда владыки умирают. В этом и есть смысл. Закон жизни. Ребенок переживает родителей. Владение – владетеля. Творение – творца…

– Это еще что такое? – спросила Эрме.

Вопрос был риторическим. Она и сама прекрасно видела каменный обелиск посреди площади с недлинной железной цепью, одним концом накрепко прикрепленной к столбу, а другой к кольцу кандалов, что в свою очередь пребывало на ноге человека, сидевшего на грязной мостовой.

Человек, несмотря на рассветный час, был пьян. Он покачивался, озираясь, и, казалось, уже слабо понимал, где обретается. У ног его валялась глиняная кружка с растекшейся винной лужицей, над которой кружились мухи.

– Что ты здесь делаешь, Данчетта?

Сидящий поднял отекшее лицо, откинул жиденькие спутанные пряди волос.

– Монерленги-и-и, – пьяненьким голосом протянул он. – Подайте на бедность скромному служителю изящного искусства… Дайте декейт, а?

– Я спросила, что ты здесь делаешь?

– Сижу-у. Отбываю-ю нак… – он икнул. – зание. Эти дуболомы, – он высокомерно кивнул в сторону стражника, который как раз появился из-за угла, как видно, с намерением проверить наказуемого. – Они ж не понимают…. Тупые, как пробка от бочки.

Он брезгливо передернулся.

– Снова? – спросила Эрме у подошедшего десятника городской стражи.

– Снова, монерленги, – с поклоном сообщил он. – Опять-таки.

– За что на сей раз?

– Так это, – с некоторой запинкой начал стражник. – Он шалашовок по Второму спуску гонял.

– Что⁈

– Ну, девиц непотребных. С палкой за ними скакал. Еле угомонили.

– У меня два вопроса, – сказала Эрме. – Что эти твои «шалашовки» делали на Втором спуске, если они должны обретаться в Латароне…

– Так это… они не работали. Шли просто по улице, а он прицепился, – с готовностью пояснил стражник.

– Они лик земной оскверняют! – выкрикнул Данчетта. – Бесовские создания!

Ну да, ну да. А когда ты устраивал гулянки на весь Латарон, тебя это не смущало…

– А второй вопрос: почему в столь ранний час человек, отбывающий наказание у позорного столба, столь беспросветно пьян?

– Так это не мы! – заверил десятник. – Поить-то ведь не запрещено, вот она и поит. А чем поит, мы ж не проверяем.

– Она? – в недоумении спросила Эрме.

Стражник указал налево, в подворотню.

– А ну, предстань!

Из подворотни выползла женщина, обряженная в яркие лохмотья. Наверно, когда-то она была вызывающе красива, но годы и возлияния почти уничтожили и красоту, и вызов. Лицо обрюзгло и огрубело, под глазами то ли набрякли темные мешки, то ли чернели синяки.

Женщина улыбнулась, явив желтые зубы, и попыталась сделать некое подобие поклона, отчего ее растрепанные космы взметнулись в разные стороны.

– Прогнать? – спросил стражник.

– Не сметь, изверг! Она благодетельница моя! – запротестовал Данчетта. – Подательница влаги живительной! Дитя блаженной гармонии! Увековечена будет за доброту свою!

Он простер руки к женщине с такой энергией, что та попятилась.

– А ведь ты мне обещал, Данчетта, – заметила Эрме. – Клялся. В грудь себя кулаком бил…

– Душа у меня горит, монерленги! – дурным голосом завопил Данчетта. – Горит, плавится, пеплом покрывается! Вижу, как мир разъедают пороки, как ржа души точит! Пожар в груди моей!

– Я смотрю, пожар сей ты тушишь…

– Успокаиваю, – согласился Данчетта. – Ибо сказано: есть вино, на радость сердечную человеку данное, сердце врачует, воодушевляет и поддерживает…

– Понятно. Можешь не продолжать. Десятник, ты помнишь мои распоряжения в прошлый раз?

– Отцепить прикажете? – растерянно спросил стражник.

– Ни в коем случае, – ответила Эрме. – Пусть сидит, сколько приговорил префектор. А как срок истечет, отмыть и привести в палаццо. Вина не давать. Слышала ты, дитя блаженной гармонии?

Женщина ошарашено кивнула, то ли потрясенная фактом, что придется обойтись без вина, то ли тем, что к ней обратились подобным образом, и торопливо скрылась в подворотне.

Эрме тронула ногой Блудницу, и кобыла, недоверчиво косясь на грязного нечесаного человека, пошла вперед.

Данчетта затряс цепью и завопил на всю площадь:

– Душа у меня горит, монерленги! Душа!

Площадь осталась позади, но бряцание цепи еще долго раздавалось по улице.

– С позволения сказать, монерленги… Зря вы на него время тратите, – заметил Крамер. – Ну, протрезвеет, ну, поживет, как человек, с неделю, но ведь все одно: сорвется. Помните, еще дед ваш его в палаццо запирал, а он простыни порвал и с третьего этажа спустился. И первым делом в Латарон, в кабак и по бабам. У него уже и руки-то дрожат… Не будет толку.

Эрме промолчала. В глубине души она склонна была почти согласиться с капитаном. Данчетта давно утратил то, за что его так ценил дед. Стоило ли оживлять то, что ушло безвозвратно?

Они проскакали по Торговому тракту по Первого Спуска, и свернули, поднимаясь насквозь через квинту Черрено прямо к палаццо. Мощеные кремовым камнем улицы далеко разносили лязг подков, узкие окна домов строго и пристально смотрели на кортеж, и цветные гербовые вымпелы, обозначавшие особняки знати, еще сонно покачивались на утреннем ветру. Народу здесь было немного: раннее утро – время слуг и ремесленников. Эрме смотрела на розы, что, презрев приличия, перевешивались через высокие стены, мешая внешней строгости вида.

А потом улица расширилась, словно устье реки, впадая в площадь. И Эрме увидела всадника.

Всадник ждал на площади прямо перед Храмом Истины Крылатой, чуть в стороне от главного входа, вскинув копье в воинском приветствии.

Высоко над всадником поднимался правый придел. Огромное окно, когда-то полностью забранное многоцветным витражом, сейчас зияло осколками, щерящимися над пробоиной, сквозь которую внутрь здания свободно лился свет солнца.

Сам всадник на первый взгляд казался почти мальчишкой, по недосмотру взобравшимся на боевого коня. Но тяжелые доспехи, покрытые чеканкой, были пригнаны точно по фигуре, и рука держала поводья так твердо, что не оставалось ни малейшего сомнения, что только прикажи седок, и конь сойдет со своего возвышения, ударив копытами о булыжники площади, и будет повиноваться каждому приказу.

Но всадник медлил. Скептическая улыбка гуляла по его губам, и в улыбке этой Эрме подчас видела то укор, то насмешку – не над собой, но над всем этим торопливым изменчивым веком, последним рыцарем которого он был.

Солнечный луч играл на наконечнике копья – верный сигнал того, что утро снова посетило Виорентис Нагорный и было встречено во всеоружии. Утренний Всадник, навечно состоящий в свите Владычицы Зари.

На постаменте было выбито лишь одно слово «Таорец».

Боль потери, которую Эрме испытывала, когда монумент устанавливали на площади, и толпы народа (не только виорентийцы, но и приезжие) окружали подножие статуи, давно притупилась, пусть и не исчезла совсем. Сейчас она ощущала скорее смутную тревогу – от того, что так и не смогла выполнить все те обещания, что давала безлунной ночью на старой площади.