Текст книги "Время скитальцев (СИ)"

Автор книги: Марья Фрода Маррэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

– А откуда ж ты знаешь, что задняя дверь заперта?

– А я сходил да подергал ручку, пока эти тут… совещались.

Он произнес последнее слово все с той же презрительной усмешкой.

– Ну что, селяне? Кто смелый? Кто постоит в карауле у задней двери?

Крестьяне переглядывались и молчали.

– Эй, садовник! – окликнул Родриго. – Пошли давай!

Слова эти ударили крестьянина, словно плеть. Он согнулся в три погибели и затрясся, словно припадочный.

– Не могу, – пробормотал он, со слезами глядя на Эрме. – Видят Благие, не могу… ноги не идут…

– Тоже мне – отец семейства, – проговорил Вилремон с презрением и сопроводил свои слова плевком, в слюне которого можно было утонуть. – Да как ты детей-то сделал⁈ Что стоите, люди⁈ Вся деревня, что ли, сплошные евнухи⁈

– Я пойду, – внезапно раздалось из толпы, и вперед вышел невысокий парень лет двадцати, с простоватым небритым лицом. В руке он держал дубинку.

– Не все, – оскалился Вилремон. – У здешних девок есть шанс. Звать тебя как?

– Лотаро.

– Понял, что сделать надобно, Лотаро?

– Дверь закрыть, как прикажете.

– Только на мой голос, понял? Не сбежишь?

Парень прищурился и посмотрел на дом.

– Не сбегу, – ответил он, и Эрме внезапно почудилась в его голосе какая-то обреченная решимость.

Вилремон шлепнул его ладонью по плечу и подошел к легионерам.

– Ваши парни, монерленги. Арбалетчики. Сторожить окна. Если гулена вздумает сбежать, добрый болт его задержит. А там и я подоспею…

Это было разумно. Эрме взглянула на Крамера, капитан кивнул в ответ.

– Матиас – к задней части дома, Стеф – здесь. Отто, идешь прикрывать Матиаса.

Вилремон слегка кивнул, изображая поклон.

– Благодарствую. Что ж, парни, цельтесь точнее. Ежели он после выстрела встанет и на вас кинется, перезарядить не успеете. Сваливайте. Он может лошадь опрокинуть, если остервенеет.

– А ты сам-то как выберешься, – спросил Крамер. – Если дверь велишь завалить…

– С парадного крыльца. Я ж дейз, мать его… Мне через черное крыльцо западло сбегать.

– Трепаться-то мы все умеем, – с сомнением проговорил Отто Эбберг, разворачивая коня вслед за Граве.

Легионеры скрылись за углом дома.

Вилремон вскинул топор на плечо и внезапно отвесил Эрме низкий поклон.

– Что ж, королева турнира, назовите меня своим рыцарем! Подарите мне цветок из своей прически! Повяжите шарф на рукоять моего топора!

Эрме не нашлась, что ответить. Крамер помрачнел и положил руку на оружие.

Вилремон вскинул голову и расхохотался во всю глотку диким смехом, заставившим Эрме усомниться в его рассудке.

– Где ты, Лотаро, единственный мужчина в этом аддирском серале⁈ Пойдем делать дело!

Ставни первого этажа остались запертыми, но второй этаж глядел на мир удивленно распахнутыми окнами, сквозь которые виднелись легкие занавески.

Однако Вилремон и не подумал воспользоваться шансом попасть в дом незаметно. Он вышел на лужайку перед домом, деловито оглядел фасад из-под ладони и решительно шлепая босыми ногами по траве, отправился к среднему окну. Быстро, без раздумий и остановок подцепил лезвием топора ставень и с неожиданной для такого истощенного тела силой рванул. Ставень сорвался и повис на одной петле.

Не медля ни мгновения, Вилремон перемахнул через подоконник. На миг обернувшись, он ощерился во весь рот и скрылся внутри.

Настала тишина. Замолкли крестьяне, перестал всхлипывать садовник, молчал, держа наготове арбалет Ройтер. Выпрямившись в седле, ждал Крамер.

Над ступеньками кружили мухи. Пахло сухим навозом и конским потом.

Дом не так уж велик, думала Эрме, слушая тишину. Сколько нужно времени, чтобы обыскать нижний этаж. А ведь гулена мог и подняться по лестнице… Она с подозрением посмотрела на занавеси, что слегка колыхались на ветру.

Зря она вспомнила про Лестницу. Скоро полнолуние, а значит, она снова увидит этот проклятый сон. Если доживет, конечно…

Тишина все длилась и длилась, беспредельная, словно жаркое предполуденное небо над головами.

Зачем я позволила этому странному человеку зайти внутрь? Глупая идея. Он либо уже погиб, либо увеличит число гулен… Что за наваждение заставило ее поверить словам этого безумца? Что виной – непререкаемая его уверенность или ее желание переложить ответственность на чужие плечи. Нашла за кого прятаться…

Крамер повернул голову.

– Гиблое дело – в одиночку, – начал он, но не успел договорить.

Тишина кончилась.

Крик пришел откуда-то из глубины. Орал явно Вилремон – сквозь стены доносились обрывки ругани.

Что-то ударило о стену. Зазвенело. Снова ударило. Звуки то отдалялись, то приближались, создавая впечатление, что противники непрерывно перемещаются по дому. В полураскрытом проеме среднего окна метнулись и пропали тени.

Крестьяне испуганно сбились в кучу. Ройтер водил арбалетом по окнам, готовый стрелять. По его щекам катились капли пота.

– Может, пойти помочь? – проговорил он. – А, капитан? Что ж, мы все за одну спину-то спрятались?

– Стой, где стоишь! – ледяным тоном приказал капитан. Лицо его закаменело, пальцы сжимали поводья так, словно Крамер в любой момент мог послать коня вперед.

Звуки отдалились и, казалось, смолкли. Эрме и Курт переглянулись.

– Дверь! – крикнул Отто Эбберг, и Эрме торопливо развернула Блудницу, посылая за угол. – Дверь отворяется!

– Монерленги! – протестующе крикнул Крамер, но Эрме ему сделала знак оставаться на месте.

Она успела увидеть, как дверь распахнулась настежь, и на заднее крыльцо чуть ли не кувырком выпала женщина, а за ней опрометью выбежал подросток. Он подцепил женщину под руку и волоком стащил вниз на землю.

– Затворяй! – донесся окрик Вилремона, и в этот миг в доме снова загремело и взвыло.

Лотаро на миг промедлил, устремив взгляд внутрь. Лицо его сделалось белее мела.

– Затворяй, кретин!!!

Внутри что-то с громоподобным шумом обвалилось. Парень, опомнившись, навалился на дверь и, закрыв ее, подпер кольями и стал баррикадировать пустыми бочками.

Подросток тащил мать, пока она не упала на траву без движения.

– Стойте оба! – приказал Отто Эбберг. – Зажмурьтесь!

– Назовите свои имена! – крикнул Матиас, наводя арбалет на женщину. – Каждый сам за себя!

Та оперлась руками о землю и простонала.

– Благие! Берта, Берта меня звать…

– Луиджи, садовников сын!

– Читайте Звездный канон! – крикнул Эбберг. – В полный голос. Оба!

Звездный Канон, иначе Круговой Речитатив – единая молитва Девяти, которой начинаются праздничные службы. Считалось, что ни один вновь зараженный гулена не сумеет прочитать канон полностью трижды – безумие сотрет память прежде, чем молитва закончится.

Женщина плакала, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Читайте, а то застрелю! Ну же!

Подросток вскинул голову, закрывая глаза ладонями.

– Безымянному Творцу, Владыке Ветров! – выкрикнул он прямо в облака.

Женщина слабо поддержала:

– Царице Правды… чьи крылья – пламя пурпурное… на небе сумрачном…

– Повелителю Времени, расстелившему Звездный Путь…

– Трем Истинным, Трем Совершенным…

Голоса звучали испуганно. Женщина плакала. Сын ее то и дело запинался. Но голоса звучали. Имели смысл. Это было главным. Один кругречитатива. Второй. Третий.

Голоса смолкли. Настала тишина. И на улице. И в доме. Везде.

Эрме вернулась к парадному крыльцу. Капитан и Ройтер ждали, напряженно вслушиваясь.

– И что теперь? – спросил Стефан. – Кто следующий?

– Я, – произнес Крамер, и Эрме поняла, что никакие ее приказы капитана не остановят.

Но проверять не пришлось.

Натужно заскрипел засов. Дверь отворилась, и на крыльцо вышел Родриго Вилремон с окровавленным топором в руке. Он, шатаясь, спустился вниз, скользя по рыжим пятнам, зажмурился и, вслепую повернувшись в сторону Эрме, хрипло проговорил:

– Дерьмово дела, монерленги. Девки нет. Утекла, гулена.

Небо становилось выше, как всегда по вечерам. Солнце ушло за холмы, но еще не село.

Эрме с Ройтером в который раз шли деревенской улицей, всматриваясь в тени между домами. Эрме уже едва переставляла ноги. Усталость и жара изматывали, притупив чувство опасности. Было одно лишь желание – сесть в тени и задремать.

Вилремон, еще более грязный и оборванный, чем прежде, с топором, с которого он даже не потрудился стереть кровь, на плече, тащился следом за ними. Получать расчет оборванец не спешил, заявив, что «дело-то доделать надобно».

Дело и впрямь не доделали.

Девка, как выразился оборванец, – дочь садовника, девица на выданье, на свое горе помогавшая матери прибирать дом, сгинула, как сквозь землю провалилась. Вилремон клялся, что видел, как «девка ноги сделала», но куда именно она подевалась, не углядел – слишком был занят дракой. Дом прочесали дважды и на второй раз все ж таки обнаружили не учтенную лазейку – узенький проход, ведущий из винного погреба в старую, полуразвалившуюся беседку над заводью.

Легионеры, что через полчаса после окончания боя галопом влетели в липовую аллею, тут же окружили деревню. Крамер заставил селян присоединиться к караулу, но толку было мало. Никто не пытался пройти сквозь оцепление. Вопрос – успела ли девчонка вырваться из деревни или еще обретается где-то здесь, повис в воздухе, сначала, знойном, затем вечернем.

Одного из крестьян на муле послали на Виа Гриджиа – предупредить сторожевые посты.

Эбберг, взобравшись на чердак сельского святилища – самую высокую точку деревни, в зрительную трубу осматривал окрестности, но тщетно: дороги и тропы были пусты, и ни в поле, ни в рощице не было видно человеческой фигуры.

– Прячется где-то, – сказал Вилремон. – Ночью пойдет. Одно радует: к ночи окончательно обозначится. Тут уж не ошибутся.

Эрме кивнула. Разум при заражении всегда страдал первым, но через час-другой и тело начнет разрушаться, а уж к ночи процесс разовьется вовсю.

Опознать станет легко. Обезвредить – сложнее.

…Когда Вилремон отчитал (точнее отрычал) Большой речитатив, и появились легионеры основного отряда, Эрме в сопровождении Крамера и Ройтера все же рискнула зайти в дом. И тут же пожалела о своем решении.

Она никогда не любила вида крови. А с того осеннего дня восемь лет назад и вовсе с трудом выносила вид ран и трупов и перестала ездить на публичные лекции Верратиса, где он обучал анатомии, делая вскрытия.

Ее уделом остались травы, смеси и аптекарские весы и ступки. Третья, низшая, ступень лекарского искусства. Большего она и не желала.

А в доме было слишком много крови. И когда, пройдя по разгромленному вдрызг, с разбитой и поваленной мебелью первом этажу мимо хозяйского тела, которое Крамер наскоро прикрыл покрывалом, она дошла до кухни и едва не наступила на отрубленные пальцы, то ей стало как-то душновато, А чуть позже – при виде искромсанного трупа – поплохело по-настоящему.

Впрочем, не ей одной. Мэтр Фабио Лысый, увидев, то, что осталось от пошедшего, позеленел, зажал рот ладонями и бросился прочь из дома. После этого крестьяне к Вилремону не приближались вообще. Легионеры, особенно побывавшие в доме, смотрели на бродягу со смесью уважения и опаски, как на человека, от которого можно ждать чего угодно.

– У мясника, что ли, учился, – пробормотал Ройтер.

– Да уж, не у этого вашего Руджери, – осклабился Вилремон. – Это, братец, не из арбалета стрелять. Не каждый сдюжит.

Что ты знаешь о Руджери, оборванец, с внезапной злостью подумала Эрме.

Внезапно вспомнилось: маэстро стоит у отворенной двери, а позади него из кабинета по светлым плитам пола через всю приемную цепочкой тянутся кровавые следы. Эрме коротко вскрикивает, но маэстро быстро подносит пальцы к ее губам.

«Мальчик не проснулся, монерленги. Я проверил. Не разбудите…»

Эрме стряхнула непрошеные воспоминания. Внезапно захотелось, чтобы маэстро был здесь. Он бы, конечно, раздраженно кривил тонкие губы, смотрел исподлобья, язвил и действовал всем на нервы, но обязательно бы нашел выход.

Никого здесь нет, кроме тебя, со злостью подумала она. Тебя, лекаря-недоучки, получившей знак лишь потому, что травники – единственные в Школе не сдают практическое анатомирование. Воспользовалась лазейкой и радуешься…

Сколько можно прятаться за кого-то?

Они дошли до крайнего дома. Дальше был огород – Эрме видела гряды с тощей морковной ботвой, репой и плетьми бобов. В стороне, ближе к ограде виднелось дощатое длинное строение.

– Там смотрели? – спросила она Ройтера. – Что это вообще?

– А как же, – доложил тот. – Свинарник. Ребята пошарили.

Он замялся.

– Монерленги, можно я отлучусь на чуть-чуть. Очень надо. Прямо очень.

– Иди, – кивнула Эрме. Жизненная вещь, как говаривал дядя Сандро.

– Ты, – Стефан ткнул пальцем в Вилремона. – Смотри мне здесь… без дури.

– Иди уже, – хохотнул тот. – А то не удержишь…

Эрме сделала вид, что не слышит. Ройтер метнулся за угол.

Со стороны свинарника вроде бы слышались голоса. Неужели крестьяне сбежали из оцепления и прячутся в свином загоне?

– Пойдем посмотрим, – сказала она Вилремону. – Разгоним дезертиров.

– Зачем? – поморщился он. – Разве что порося какого зашибить ненароком. Поросенок да на вертеле – милое дело…

– Плети не пробовал? – спросила Эрме. – Мародерить в одиночку будешь.

– Вам легко говорить. Сытый голодного не разумеет…

Невыносимый тип, подумала Эрме. Но пока нужный.

Перед свинарником стояла лужа полужидкого навоза.

– Обождите, – сказал Вилремон. – Плащ я вам под ноги кидать не стану, за неимением. Да и был бы, не стал бы. А вот доску, завсегда легко…

Он отодрал от забора доску и перебросил через грязь. Прошел первым и, дернув дверь, распахнул перед Эрме, словно учтивый кавалер.

– Как говорится, добро пожаловать…

Я его сейчас прибью, решила Эрме. Она шагнула вперед и прищурилась, глядя в полумрак.

И вздрогнула, наткнувшись на чей-то пристальный взгляд.

– Лотаро? Ты что здесь делаешь?

Парень заморгал и чуть отодвинулся. Эрме поморщилась: внутри стоял спертый тяжелый запах скученных животных, вынужденных пребывать в собственных фекалиях. Жара усиливала смрад.

Но все равно лучше, чем в том доме…

– Так не выпускали же сегодня скотину наружу. Они не поеные. Так я пришел…попоить…

И то правда. По летней поре свиньи сами себе господа: бродят, где желают, жрут, что найдут, пьют из любой лужи. А тут заперли на длинный знойный день.

– С кем ты разговаривал? – Эрме огляделась. Длинный проход, загоны по обеим его сторонам, кучи соломы у дальней стены. Над головой настил сеновала.

– Я… так… с ними…

– Со свиньями, что ли? – Вилремон, обогнув Эрме, прошел в свинарник, бестрепетно ступая босыми ногами по грязной соломе. – Ну-ка, каковы здесь животинки⁈ Сосунки есть?

Он ринулся к загону, демонстративно покачивая топором.

Лотаро с тревогой следил за оборванцем.

– Вы куда это? – спросил он. – Вы… стойте… не надо туда… Они хозяйские… мне по шее дадут, коли убыток будет.

– Да не боись ты, – Вилремон перегнулся через загородку, откуда доносилось солидное похрюкивание свиноматки. – О, вот эти красавчики… Прямо созданы для вертела.

Он нагнулся так, что рваная рубашка задралась, наполовину обнажив спину. Эрме невольно отметила, что полотно-то пусть и вдрызг грязное, но низ подрублен очень умело и вообще оно, кажется, льняное. Бывали у дейза лучшие времена. А вот спина жутко грязная. И с черно-багровыми синяками, полученными не так давно.

– Успокойся, – сказала Эрме. – Не тронет он твою скотину. Возвращайся назад, в оцепление.

– Да, да, – пробормотал парень, однако все топтался на месте, завороженно пялясь на топор с подсохшими потеками крови.

А был ли он вообще в оцеплении? Эрме поняла, что Лотаро не попадался ей на глаза с той поры, как забаррикадировал заднюю дверь дома. Смельчак внезапно струсил?

Вилремон потянулся к поросенку и вдруг резко выпрямился, шлепнув ладонью по голой спине.

– Ай, зараза! – рыкнул он. – Колется!

Он с удивлением продемонстрировал Эрме ежик репейника.

– Не лазил вроде по репьям…

Он осекся и поднял глаза к потолку.

Сквозь щели сыпалась сенная труха.

Вилремон спрыгнул с загородки и перехватил топор со стремительностью молнии.

– Кто на сеновале, парень?

– Н-никто, – пробормотал Лотаро. Глаза его забегали.

– Не ври!

Сенная труха продолжала сыпаться, обозначая путь. Тот, кто прятался, решил спуститься. Вилремон развернулся вполоборота, переводя взгляд с лестницы на Лотаро и Эрме.

– Монерленги, быстрей на улицу! Зовите этого вашего… заснул он, засранец, что ли?

Эрме развернулась, готовясь выбежать, но Лотаро внезапно преградил ей путь. Парень, казавшийся вроде бы невысоким и спокойным, как будто вырос, заслонив дверной проем.

– Не трогайте ее! – задыхаясь, крикнул он. – Она тихая! Она никому зла не сделает! Пусть идет!

– Дурень! – заорал Вилремон. – Дурень безмозглый! С ней пойдешь⁈ Оба подохнете!

– С ней и пойду! Не остановите! – Он раскинул руки, мешая Эрме вырваться наружу.

За спиной Эрме раздался яростный женский вопль. Тихая была очень громкой.

– Монерленги, кинжал! – заорал Вилремон. – Кинжал в печенки и наружу!

Эрме выдернула кинжал из ножен, но нанести удар не успела – Лотаро сжал ее запястье так, что кости затрещали. Они глядели друг на друга в упор, топчась на месте, но Эрме поняла, что еще чуть-чуть и парень сломает ей запястье, оружие выпадет и…

– Лотаро, как тебя зовут? – пробормотала она. – Как тебя зовут?

– Я, – лоб его покрылся испариной, губы тряслись и кривились. – Я… я… не… пом…

Он захрипел и вцепился второй ладонью Эрме в горло, прямо в кольчужный шарф, вплотную приближая свое лицо к ее лицу.

Кинжал выпал, канув в солому и навоз. Выла девчонка, вопил и ругался Вилремон.

Эрме не видела больше ничего и не слышала – осталось лишь искаженное гримасой лицо Лотаро и стекленеющий безумный взгляд, из которого стремительно исчезала человечность…

* * *

Глаза в глаза.

Черный зрачок пульсирует, то сужаясь, то расширяясь. Сердце против воли начинает подстраиваться под пульсацию зрачка. Вдох-выдох-вдох-выдох-вдох-выдох. Часто-часто-часто, до изнеможения, до боли.

И вдруг – сбой. Сердце словно падает куда-то вниз, и падение это отзывается во всем теле острым ужасом. Время замедляется, черный зрачок стремительно выцветает, становясь тускло-серым, словно подернутым призрачно-серой пеленой тумана.

Туман клубится, медленно растягиваясь на тонкие нити, и сквозь его редеющее облако вдруг проступает мерцающая дорога. Она чуть искрится – то мерцает серебристая легкая пыль, устилающая древние камни.

Дорога притягивает, дорога манит, а над ней сквозь клубы тумана, словно маяк над морем, горит одинокий свет. Он медленно разрастается, подсвечивая туман, касается лица, заглядывает в глаза. Свет этот ласков, но словно бы отстранен, он не дает тепла, но все, что за его пределами, отступает, становится неважным, ненужным, далеким…

И остается лишь желание идти на этот свет, приблизиться к его источнику, раствориться в его мерцающей пустоте, стать его частью…

Один шаг, и мерцающая тропа ляжет под ноги. Один шаг.

Она делает этот шаг, и мир вокруг нее взрывается пламенем и болью…

* * *

Плакала женщина. Плач этот, отдаленный, но назойливый, то и дело готовый сорваться в вой, бил в уши, заставляя даже теплый желтый свет колебаться и дрожать, покрываясь рябью.

Эрме моргнула и поняла, что это всего лишь луна, отраженная в стоячей, чуть пахнувшей тиной воде.

Она сидела на берегу пруда, прямо на песке, сгорбившись и опустив руки на колени. Листья тростника щекотали затылок. Позади шелестели деревья. Впереди расстилалась вода, и луна проложила по ней светлую полосу.

Что она здесь делает? Почему уже ночь, когда еще и солнце не садилось?

Эрме пошевелилась и тут же вскрикнула от боли – одновременно в правом запястье и в горле. Дышать было трудно, глотка саднила, и каждое движение отдавалось неприятными ощущениями.

Послышались негромкие шаги.

– Монерленги? – очень осторожно и нерешительно позвал с обрыва смутно знакомый голос.

Как его имя?

– Монерленги! Слышите меня⁈

Крамер! Точно, именно он.

– Да, Курт, – отозвалась Эрме. – Что такое?

Почему я сижу здесь, одна, ночью? Что я вообще здесь забыла? Что произошло?

Она с трудом поднялась на ноги. Пошатнулась, едва не свалившись вновь наземь.

– Курт, – окликнула она. – Спустись и помоги мне!

Шаги топтались на краю обрыва. Вниз с шуршанием посыпался песок.

– Монерленги, – в голосе Крамера слышались странные нотки. – Монерленги… не могли бы вы…назвать свое имя…

– Капитан, ты с ума сошел! – рявкнула Эрме. – Я тебе, что, гуле…

Она остановилась на полуслове. Откуда-то из тьмы вдруг, словно чудовище из морской глубины, всплыло жуткое: пальцы, сжимающие горло, туманные глаза и обжигающий, пронизанный искрами, пепел, кружащийся вокруг. Пепел? Откуда пепел?

– Монерленги? – осторожно спросили с обрыва.

– Эрмелинда Диаманте ди Гвардари ирэ Ожьерэ, графиня Армини и Таоры! И тебя, Курт Крамер, я знаю почти двадцать лет! И если ты сейчас же не спустишься, я припомню тебе арантийскую клетку!

Воцарилось молчание. Затем песок обрушился вниз, а вместе с ним на берег спрыгнул Крамер. Даже при свете луны лицо греардца казалось бледным и решительным. Он остановился в паре шагов, не сокращая расстояние. Боится? Курт боится? Ее боится⁈

– Что случилось, Курт? – спросила Эрме. – Отчего я сижу здесь одна?

– Вы правда ничего не помните? – уточнил Крамер.

– Кое-что припоминаю, – ответила Эрме. – Мы с этим… Вилремоном зашли в сарай. И там был Лотаро и была пошедшая девушка. И… мы дрались…

Она умолкла.

– А как вы вышли?

Мягкость голоса просто поражала. Так лекарь разговаривает с тяжело больным ребенком. Не всякий, правда, лекарь, вспомнила Эрме манеры своего учителя, когда он чуть ли не силой вливал в нее ядренейшую смесь от лихорадки. Только что зубы ножом не разжимал.

– Вышла? – Эрме задумалась. Память молчала.

– Не знаю, Курт, – призналась она.

– Зато я знаю, – отозвались сверху голосом Стефана Ройтера. Эрме подняла голову и увидела, что греардец сидит на обрыве, свесив ноги. Они, что, ее здесь караулили? И арбалет наверняка наготове? Впрочем, учитывая все обстоятельства, оно и правильно… И даже почти не обидно…

– Знаешь – расскажи, – проворчала она.

– Я побежал на крики, – начал Ройтер. – Дверь свинарника была нараспашку, и я увидел, что тот парень, который Лотаро, вас, с позволения сказать, за горло держит. Я за арбалет, но и болт не успел зарядить, как вы, монерленги, сами справились.

– Я⁈ – изумленно переспросила Эрме.

– Вы, – подтвердил Ройтер. – Уж что произошло, я толком не понял. Только Лотаро этот вдруг руки от вас отдернул, закричал и давай пятиться. А вы на него пошли и все смотрите, ровно ему в глаза. Я уж обмер: все, пропала монерленги…

– Проворонил, болван, – сквозь зубы процедил Крамер. – Я тебе еще припомню, когда домой вернемся.

– Припоминай, капитан, – с готовностью ответил Стефан. – Моя вина, мой ответ.

– Дальше что? – рявкнула Эрме.

– Что? Вы идете, он пятится, я арбалет заряжаю, тороплюсь. А вот дальше совсем непонятно, – признался Ройтер. – Вы остановились и что-то парню сказали. А он ответил.

– Что сказала? Что ответил?

– А я не понял. Вроде и отчетливо, вот только не по-тормарски. И не по-нашему, по-горному. И не на экелади.

– Квеарна?

– Нет, квеарну я сколько раз слышал. Сам не умею, но узнаю легко. А это какой-то совсем незнакомый язык был, совсем чужой.

Эрме озадачилась. Квеарна, разумеется экелади (бабушкино наследство), немного беррирский (стараниями учителя), и слегка греардский (что неизбежно при общении с легионерами – само липнет) – это был ее языковой набор.

– И парень отвечал?

– То-то и оно, что отвечал. Голос у него какой-то странный был, сонный. И вообще как-то оно сонно вдруг все стало, – смущенно добавил Ройтер. – Как-то медленно. Вроде и крутишь ворот арбалетный, а он и крутится, и нет.

– Сонно ему, – проворчал Крамер. – Медленно ему.

– И что потом?

– А потом, – Стефан понизил голос, словно сообщая некую тайну. – Вы, монерленги, руку вперед вытянули, и он упал… и не шевелится. А тут из сарая этого вылетает Вилремон, весь в кровище и прямиком к парню. Топор вскинул, а бить не стал. Присмотрелся да и говорит: готов, мол, гулена. Отошел навсегда.

– Я, что, кинжалом его ударила? – без особой надежды уточнила Эрме.

– Какое! Кинжал ваш мы после в соломе нашли. Говорю, вы руку – и он упал… Как тогда с бродильцами, да? – осторожно спросил Ройтер. – Это все перстень ваш, да? Он силу колдовскую имеет, да?

Эрме едва не взвыла. Мало того, что проблемы сыплются одна за другой, мало того, что вокруг творится какая-то бесовщина! Так еще и собственные легионеры подозревают в колдовстве! Того и глядит обереги начнут носить!

– Кто еще видел? – резко спросила Эрме.

– Я да капитан – он как раз появился. Еще Эбберг был, но он видел только самое начало, потому как он когда в трубу-то узрел, что заварушка началась, так сразу с крыши-то, а там целая улица. Пока спустился, пока добежал… словом, не понял он ничего толком. Ну, и Вилремон само собой, куда ж без него?

– Молчите оба, – приказала Эрме. – Я не знаю, что сие значит. И пока не узнаю, вы будете держать язык за зубами.

– А мы что? Мы и не видели ничего, – тут же согласился Стефан. – Да, капитан?

Крамер молча кивнул. Эрме знала: эти двое не проболтаются.

– А с голодранцем что? – поинтересовался Ройтер. – Он, правда, все время в сарае был. Но все ж таки…

– Посмотрим, – ответила Эрме. – А какого… я здесь очутилась?

– Так вы, когда Вилремон сказал, что гулена отошел, словно бы встрепенулись. Огляделись, только вид у вас какой-то был… ошарашенный. И пошли прямо сюда, будто век дорогу знали. Сели и сидите. Час, два, три. Солнце село, луна поднялась, а вы сидите. Мы уж и не знали, что делать-то…

В голосе Ройтера звучало искреннее облегчение. Крамер молчал. Так же вот он молчал когда-то на проселочной дороге, когда из промозглого тумана навстречу крошечному отряду вышел одинокий всадник виорентийского авангарда.

– Обошлось, – устало сказала Эрме. – Снова обошлось.

Смерть играла с ней в кошки-мышки. Эрме знала, что когда-нибудь проиграет. Все люди проигрывают в этой игре, и задача одна – продержаться подольше. Вот только правила игры внезапно стали безумны и непонятны. Реальность менялась, плавясь, словно воск.

Бродильцы объединялись в одну стаю и нападали сообща. Одноглазые чудовища следили из тьмы, а ястребы смотрели в глаза умирающим. Пошедшие стучались в дома и говорили на языке, которого не знали при своей человеческой жизни. И зеленый камень на ее пальце словно проснулся и обрел собственный разум, вовлекая ее в безумие.

Был лишь один человек, способный разрушить это наваждение и восстановить порядок в ее воспаленной голове. Единственный человек, к кому она еще могла прийти за советом и чьим словам могла полностью довериться, как авторитету. Как другу. Как учителю.

И если меж ними лежало расстояние, то следовало его немедленно сократить.

Они поднялись на обрыв и в молчании пошли через луг к деревне. Жесткая трава шелестела, задевая сапоги. Луна плыла над головами – плоская, усталая.

Женский плач, казалось бы, умолкший, вновь ворвался в уши.

– Воет, – сочувственно сказал Ройтер. – Никак не уймется.

– Кто?

– Матерь ейная. Как девицу-то увидела, так и воет. Оземь бьется.

Эрме передернуло. Кто додумался допустить бедную женщину до тела? Если Вилремон был «весь в кровище», то что-говорить о его противнице?

– А Лотаро? Есть у него родные?

Вопрос остался без ответа. Эрме понимала, что легионерам нет особого дела до деревенского паренька, но ее совесть была неспокойна.

Лотаро был достойным человеком. Парень был не виноват ни в своей любви, ни в своей одержимости. Она была не виновата, что обязана была встать на его дороге. Вины не было, но…

Судьба. Горькая судьба, что словно серп Эрры не пощадит никого.

И последний удар судьба нанесла ее рукой. И с этим придется жить.

– Монерленги! – резкий голос Терезы разорвал молчание, в котором Эрме и легионеры дошли до окраины. Камеристка появилась из-за повозки, на которой перемещался отрядный скарб и решительно преградила им путь.

– Куда ж вы запропастились? – спросила она. – Эти бестолочи не говорят. Сказали здесь ждать. Я уж не знала, что и думать.

– Я перегрелась, Тереза. – ответила Эрме. – Весь день на солнце во всем этом, – она сдернула платок с головы и по неосторожности коснулась горла под кольчужной сеткой, тут же поморщившись. Какие, наверно, страшные синяки оставили эти сильные пальцы… – Сидела у воды, задремала.

Как бы она желала, чтобы все произошедшее оказалось лишь сном.

– Умыться да причесаться не желаете? – деловито спросила Тереза.

– Я желаю убраться отсюда и побыстрее. Капитан, поедем малым отрядом как и утром. Остальные пусть будут здесь, встретят лекаря из Виоренцы. Все надо будет сделать, как положено.

– А я? – Тереза с тревогой посмотрела на деревню, явно не желая туда идти.

– А ты поедешь завтра утром с повозкой и парой легионеров. За нами на муле ты не поспеешь.

– А можно мы сейчас выедем? А уже подале, около Виа Гриджиа заночуем? В вашей палатке?

Эрме посмотрела на камеристку. Лишь несколько дней назад эта грузная женщина стонала, что не состоянии более выносить ночевки в лагере и желает лишь одного: спать под крышей. Но вот представился случай, и что же?

– Можно.

– Только не ложись на раскладной кровати, Тере, – заговорщицким шепотом произнес Стефан, – мы ж ее потом не починим.

Сказано это было негромко, но и этого хватило, чтобы легионеры-обозники тихонько заржали.

– Солдафон! – отрезала Тереза и удалилась прочь, кроя почем зря греардское быдло.

– Клаас! – окликнул Крамер брата. – Готовь лошадей, скоро выезжаем.

– Где Вилремон?

– Да тут я, монерленги. – из травы под изгородью поднялась оборванная фигура. – Расчета жду, как поденщик какой.

Он подошел ближе. Рванина, заменявшая ему рубашку, заскорузла от грязи и крови.По губам бродила глумливая усмешечка. Бродягу явно не терзала совесть из-за того, что он лишил жизни пару человек. Сколько трупов на счету этого усердного лесоруба?

– Будет расчет, – ответила Эрме. – Смотрю, не взяла тебя ржавая зараза…

– Так и вашу светлость не взяла. А вы тоже немало подставились. Слава Благим, паренек хлипок оказался. Не сдюжило сердце-то. А с другой стороны, оно и лучше – не успел никого за собой утащить. И постареть не успел.

– Думаешь, сердце? – такой вариант как-то не пришел Эрме в голову. А что, объяснение вполне пристойное.

– А что тут думать? Вы его не сумели бы порешить, а я не успел.

– А ты сумел бы? Дивлюсь я твоей уверенности…

– А что тут дивиться? – Вилремон почесал пальцем щеку. – Удачлив я да рукаст. Умею дела делать. На тот свет отправлять – тоже умеючи надо. Топор опять же по руке пришелся. Я его с собой заберу, пожалуй. А вы, монерленги, как? Полегчало после пережитого? Сильно у вас, видать, голова-то закружилась… но обошлось. Парни ваши слегка с лица сбледнули, вот и весь убыток.