Текст книги "Единственная наследница (СИ)"

Автор книги: Мария Комягина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Глава 17

Девочку тут же подхватили на руки. Без сопротивления она дала себя унести. Кажется, наше присутствие здорово напугало ее. Возможно, ещё больше, чем было до этого момента.

Пропустить эмоции на лице Фридриха никто даже не подумал. В одном синхронном движении гости обернулись к хозяину.

Я потом, конечно, сверюсь с мнением Грандмастера дедукции, но, по-моему, Фридрих нисколько не расстроился, не впал в ярость, не схватился за сердце в испуге, – ничего слишком живого и чересчур эмоционального, даже с поправкой на принадлежность к другому народу. В целом, он все также расслабленно сидел в удобном кресле, положив ногу на ногу, разместив руки с парочкой перстней на подлокотники. Всем своим видом выдавал себя за обыкновенного семьянина, слегка досадующего на заминку в беседе с гостями, существенно не обремененного кроме того другими заботами.

Да и с девочкой какая, в общем-то, беда? Ребенок, будучи не слишком сообразительным для своего возраста и не постигший азы культуры, воспитания и этикета, ворвался в комнату, прервал разговор, помешал, но так ведь ребенок, младенец, что с него взять.

То есть ничего в мужчине не проявилось такого, чтобы прямо или косвенно можно было отнести к его участию в преступном заговоре. По крайней мере, я не увидела, как бы пристально не всматривалась. Да и, признаться, расстояние между нами было чуть ли не с длину всей гостиной. С препятствиями. В глаза пристально с таким взаимным расположением уже не заглянешь со словами: "Где девочку достал? А, ну быстро сознавайся!.."

– Полагаю, мне нужно объясниться, принимая во внимание причины, побудившие вас посетить мое имение. Эта девочка, – он повел рукой в сторону двери, – моя дочь. Вера Фридриховна Немрих.

Вера!..

Но почему? Но почему Фридриховна-то? Вера – уже хорошо. Немрих – пусть так. Но почему не Генриховна?

Чуть не спросила у Фридриха напрямую. В установившейся на мгновения тишине в комнате вопрос прозвучал бы предельно нелепо.

– Не знал, что у вас есть дети.

– Она до недавнего времени жила в Кёнигсберге на попечении моей матери, – начал объяснять Немрих. – Я давно вдовствую. Но мое здоровье в последние годы серьезно ослабло. Мне наш врач рекомендовал источники Бад-Эмса. Насколько затянется лечение никому не известно, поэтому совместно с братом приняли решение перевезти девочку в Россию и... – он прервался на вздох сожаления, – и оформить удочерение на Генриха. Собственно, вот бумаги.

Фридрих проворно для своей комплекции поднялся на ноги и подошёл к секретеру. Откинув верхнюю панель, вынул из кармана жилета связку ключей, отомкнул ключом один из внутренних ящичков и, пошуршав бумагами, достал одну, вложенную в конверт с уже сломанной печатью, и ещё две, слегка измятые с нижнего края.

– Свидетельство о рождении, – передал он бумагу с огромными черными буквами Stadt Konigsberg и длинное каллиграфически выверенное послание немецких представителей государственной власти к тем, кто желает удостовериться в рождении Веры в году 1867. – Документ об отдаче в удочерение и перемене отчества...

– Отчества? – это уже я.

– Да, отчества, – не глядя в мою сторону, как будто вопрос возник сам собой в воздухе, ответил он неспешно, но опять очень выразительно, чтобы не оставалось сомнений в тяжести принятого решения, вздохнул Фридрих. – Вера Генриховна.

Фух. Вот это поворот.

Бывало ли с вами такое? Казалось бы, всё, задача выполнена, грандиозная тайна раскрыта, самое сложное и трудное позади, закончить с деталями и готово. Свободен. Но, странная штука, положенное удовлетворение от завершения не приходит.

Вот совсем. Как зияла мрачным туманом неизвестности финишная прямая, так и не стало на ней светлее и понятнее.

Нелогично. Так же нелогично, как и отдавать брату дочь в удочерение со сменой отчества с целью рвануть на лечебные воды немецкого курорта. Такое можно было бы допустить, если бы при смерти был отец... Однако, Фридрих вполне себе жив.

Нет, понятно, что "жив" – это все условно. Сегодня жив, завтра не очень, особенно после пятницы вечера и встречи с друзьями. Но, согласитесь, вот так вести размеренную беседу с, по сути, малознакомыми людьми, зная, что срок твой вышел, надо иметь большое мужество и смирение. Я бы не смогла.

С другой стороны, перестает быть странным внезапный побег Генриха к доходному дому Антонова после моего неловкого сообщения о дочери. Мало ли там какие дела, но, как факт, дочь-то номинально уже была, хоть и неродная.

И вроде сходится, и в тоже время, чувствуется недосказанность. Что-то такое, что тщательно прикрыто красивой вуалью. Что-то не то. Не так.

Мои сыщики, наверное, тоже не поверили документам. Александр покрутил, повертел бумагу и отдал своему помощнику. Тот не стал стесняться, даже понюхал листы.

– А давно ли подали прощение?

– Да недели как три назад, – растерянно отвечал Фридрих, с изумлением наблюдая за носом Тихона, исследующего периметр каждого документа.

– Быстро, однако, получили свидетельства.

– Быстро, – согласился мужчина. – Знакомства иногда выручают.

– Скоро ли вам отправляться в путь? Ваша дочь сможет перенести разлуку с отцом?

– На днях уже. Она мала ещё, чтобы горевать об отъезде родителя. Полагаю, Ольга Константиновна окружит ее необходимым материнским теплом и заботой.

Ольга Константиновна – это жена Генриха Карловича.

– Все в порядке? – уточнил с лёгкой улыбкой Фридрих, когда ему подали обратно обнюханные бумаги. – Я был уверен, что дочь Федорова звали Катериной. Поэтому, уж вы меня простите, но она никак не может быть моей Верой.

Будто бы только по именам людей различают. Тут бы очную ставку провести. Поставить ребенка в центр, пригласить братьев Немрихов, чету Федоровых и спросить: "Господа, ну чья дочь-то на самом деле?"

Хотя у Немриха же документы... Можно сказать, неопровержимые доказательства. Не прячет же он ещё какую-нибудь трёхлетнюю дочь...

– Да. Не теряли ли вы золотой перстень с надписью "Pax"?

Фридрих опустил голову, будто бы занялся своими бумагами, переложил из одной руки в другую, что-то в конверт убрал.

– Не припоминаю такого, – наконец, выдал он, глядя прямо на Александра.

– Благодарю, – Александр поднялся, следом за ним и мы с Тихоном.

Откланялись и покинули общество Немриха. В молчании дошли до лошадей. И опять неведомым мне образом совершенно явственно ощущались эмоции главного сыщика. Негодование, злость, бессильную ярость.

Понятное дело. Это мне повезло, что Вера отыскалась так просто-запросто. А Фёдоровым-то что сказать? Цепочка оборвалась, надо новую версию прорабатывать и искать, а время идёт. Может её голодом морят или где-то в холодном подвале держат...

Но сказать слова поддержки или что-то вовсе отстранённое, про погоду, например, которая, кстати, заметно ухудшалась, язык не повернулся. По-моему, заикнись я на любую тему именно сейчас, то Александр сожжёт меня взглядом, как отпетого еретика или рыжую ведьму на костре. Тихон, к слову, тоже хранил обет молчания.

Рядом со Снежинкой мне галантно подали руку, подсадили в седло, подали поводья... И все молча... Аж мурашки по коже... Брр.

Вот, если бы он скрипнул зубами, нахмурил брови или что-то в таком духе, было бы не так гнетуще. Ладно, про зубы – это ещё разумно. Не скрипеть ими. Всё-таки время, знаете ли, ещё такое, когда особенно не научились ещё зубы лечить. У дантистов на вооружении пока только ручные дрели. Поэтому зубы стоит поберечь.

Но я вам говорила уже, что характер у меня такой себе? В общем, надолго меня не хватило.

– Где же теперь искать Катерину? – ливанула я масла в огонь.

Александр пригладил белоснежную гриву и поднял на меня взгляд.

– Мы ее видели сегодня, – у масла срок годности вышел видимо, потому что парадоксально, но Грандмастер вдруг вернулся в умиротворённое состояние. – Сейчас.

– Это была Вера, – напомнила ему.

– Тихон, что скажешь по документам. Хороши ведь, да? – усмехнулся Александр.

– Отменные, – подтвердил Тихон. – Я таких подделок не видывал ещё. Ни одного изъяна.

– А кто с таким делом может услугу оказать? Тот самый делец, занимающий комнаты на четвертом этаже доходного дома Антонова. Но сам бы он, разумеется, не отправился бы бумаги везти в эту глушь. Снарядил бы кого-то из необременённых любопытством, готовых, возможно, за денежное вознаграждение с задачей управиться, но и не из простого люда... Я бы послал кого-то вроде... Микишина. Да, Тихон?

– Зачем всё это, не возьму в толк? – Тихон вдру сник. – Дитято-то как будет? Без матери родной теперь.

Ничего не понимаю.

Наверное, это я сказала вслух, потому что Александр похлопал Снежинку и пустился в рассуждения.

– Да все просто. Федоров отдал дочь Немриху-старшему, Генриху, как настоящему отцу. Тут, вероятно, имел место факт шантажа или угрозы. Но дочь не может у одного вдруг исчезнуть, а у другого появиться сразу трёх лет от роду. Тогда выходит на сцену то ли больной, то ли притворяющийся больным Немрих-младший. У него в Германии обнаруживается дочь со свидетельством о рождении, а в России оформляется удочерение, скорее всего даже подлинное. И вскорости в дом Генриха Карловича будет привезена племянница, ставшая дочерью. Федоров же заявляет о пропаже.

– Погодите, но ведь все элементарно. Показать Веру госпоже Фёдоровой и, она подтвердит, что это ее родная дочь, узнает ведь.

– Не подтвердит, – покачал головой Тихон.

– Согласен. Отрекутся Фёдоровы. Федоров, потому что вскроется неприглядная истина, за которую придется нести ответственность. А она... потому что...

– Потому что много всего. Измена, страх, опасность остаться в положении без мужа, которому грозит наказание.

Жестоко. Вот такое драматичное детство подарили родственники маленькой Катерине-Вере.

– Не расстраивайтесь. Нет никого без пороков. Тот из нас наилучший, кто их имеет поменьше.

И споро оседлав Коршуна, граф Ростовцев направил его в обратный путь. Дело о похищении развалилось.

Еще одна глава и вернёмся в настоящее. Надеюсь, вас не разочаровал исход дела с Верой. Кстати, у нас ещё ваза. Ее ж не могли удочерить... И ещё дети Марфы... В общем, пишем и читаем дальше. Ну кому нравится.

Старинный секретер. Акварельный скетч. Кстати, согласитесь, интересный предмет мебели:

Глава 18

– Но ведь можно доказать, если бумаги поддельные. Запросить копии или какие-то подтверждения из Кёнигсберга.. Проверить было ли прошение здесь, кто сделал документы об удочерении. Наверняка, где-то выяснится ошибка. А ещё должны быть свидетели! Из прислуги, из извозчиков... Кто-то что-то видел, слышал. Даже соседи. Вон, помните, из комнат третьего этажа госпожа жаловалась на детский плач...

Я пыталась догнать сыщиков, но Снежинка, как специально, и не подумала утруждаться, плелась за красавчиками конной наружности.

А всадники их, как специально, и не подумали оборачиваться, что-то ответить стоящее. Будто бы не слышали. И глухота на них нашла конкретная, потому что вопросы, заданные мной чуть громче, тоже достались лишь лесу.

Лаааднааа...

Сыскная служба в этом времени ещё во многом зависит от общественного мнения и особенностей межклассовых и межтитулярных взаимоотношений. Перевод: что хорошо, полезно и уместно для дворянина, для крестьянского населения несправедливо и невыносимо, принципиально невозможно. Ещё один перевод: если вопрос касается чьей-то репутации, причем именно благородного происхождения человека, то его лучше не выяснять, не поднимать и сделать вид, что не существует.

Через часа два пути с короткими остановками, свернули на просёлочную дорогу в сторону, а немного погодя въехали в какое-то поселение. Зачем мы сюда прибыли выяснилось почти сразу же, как только перед нами нарисовалось унылое деревянное строение больницы.

– Это ближайшая, – бросил мне этот Грандмастер дедукции, полагающий, что вокруг него все тоже исключительно незаурядного ума люди.

Я к таковым себя не относила, поэтому до меня все смыслы дошли постепенно, при разговоре с женщиной, своей одеждой напоминающей сестру милосердия. Белый платочек, закрытое полностью платье в пол, какой-то то ли передник, то ли белая юбка поверх платья.

– ...Да, как же не помнить... Ребятишки бедные! Привезли поздно, в ночи уже, и все закрытые тряпицами... В пути унесла их жизни хворь окаянная. Нам и подходить к ним не велено было. Сразу прислужника созвали, отпели и предали земле. Пойдёмте.

Женщина вела по заросшей дороге за больницей к окраине села. К кладбищу, сплошь усеянному лесом простых деревянных серых крестов.

– Здесь, – указала она на одну свежую широкую могилку.

Петр, Степан и Антип значилось на одном кресте. Сыновья крестьянки Марфы Егоровны.

Александр с Тихоном что-то ещё выспрашивали, но я не слышала ничего. Без предупреждения свалилась камнем печальная весть. Не ошиблись. Все, как есть, так и отправили в деревню матери.

А цыганка... А что цыганка? Возможно, подпитывает слабой надеждой человека, чтобы горем того не затопило, чтобы жил дальше мыслями о будущей счастливой встрече с родной кровинушкой.

Моя же роль, вероятно, стала ещё одним кусочком для укрепления веры. Спектакль, о котором я не ведала, но сыграла прекрасно, как по нотам.

Отчего-то только больно все это. Что Федоровы перекидывают свою малышку, словно ненужного котенка, в другую семью. Что эти инфекционные болезни, лечить которые с толком, вакцинировать, начнут ещё только через два – три десятка лет.

Нужно ли мне вернуться в деревню, найти цыганку и Марфу и разнести в прах всякую их надежду? Правда же ведь ценнее всего? Кому хочется обманываться всю жизнь?

Нужно ли возвращать Веру Фёдоровым, разворошив в официальных документах, которые потом попадут в архивы и станут достоянием общественности, всю историю о ее рождении, о псевдопохищении, продуманным и реализованным мужем матери? Нужна ли кому-нибудь, кроме ведущего дело сыщика и галочки в его послужном списке, эта правда? Справедливости ради...

Я не знаю ответа. Но, кажется, что произнеси я вслух, что правда никому не нужна, то небо расколется на две части, а землю накроет горящей лавой из всех вулканов сразу.

– Тихон.

– Да понял я. Пока коней напою.

Оказывается, меня, как маленькую потерявшуюся девочку, за ручку отвели с кладбища, а женщина давно ушла. Как теперь и Тихон скрылся в хозяйственной пристройке.

– Василина, посмотрите на меня. Вы ничем не поможете Марфе, – будто прочитал мои мысли, – рассказав о смерти ее детей.

– Но она имеет право знать, – не то, чтобы я собиралась мчать обратно к ней, скорее даже, не собиралась вовсе. Просто хотелось поковырять в душевной ране сильнее. – Знать, иметь возможность навещать, молиться.

– Я уверен, она молится и тем паче, чем верит в их возвращение. Действительность убьет ее окончательно.

– И с Фёдоровыми тоже самое?

– С Фёдоровыми... Если мы сокроем часть фактов и возвратим девочку матери, то каждый день, каждый месяц все семейство будет ожидать разоблачение. Разоблачение событий трехлетней давности, событий текущего периода. И то, и другое осядет несмываемым пятном прежде всего на репутации самой девочки. Это перечеркнет ее будущее. Бесповоротно. Сейчас же, можно надеяться, что оно будет. Не такое титулованное, но безбедное, позволяющее ей рассчитывать на хорошую партию по достижению совершеннолетия.

Иногдаправда никому не нужна.

– Поэтому среди сыщиков нет женщин, – с улыбкой закончил Александр. – Слишком ранимая, впечатлительная и чувствительная натура.

Это почему-то не мешает им, например, организовывать покушения на императора...

– Созданы для семьи и театров... – в лёгком реверансе поддержала я мужскую гордость.

***

Спустя два дня я совершенно выбилась из сил, размышляя над всей этой историей.

Как и обещал Фридрих, уже на следующий день Вера была передана его брату Генриху. Ольга Константиновна искренне рыдала, приняв девочку в объятия.

Да, я не удержалась, околачивалась около лавки Немриха, порядком надоев своей назойливостью, как местным извозчикам, так и паренькам из помощников немца. Собственно, один из них сжалился и обещался прибежать за мной (по большому секрету, конечно), когда станет известно о приезде Фридриха.

Слезы жены Немриха для меня вышли успокоительным. Все-таки, переживала я за Веру. Нерациональная "чувствительность" победила над разумом. Наверное, граф Ростовцев посмеялся бы надо мной.

Фридрих тут же раскланялся и, по словам того же знакомого паренька, в тот же день укатил в Германию к целебным источникам. Желаю ему подлечить заодно совесть, чтобы не мучила в старости и в сырую погоду.

Лишь однажды заметила я темную фигуру за углом здания, напротив дома с лавкой Генриха. Заметила, ибо она заняла мою излюбленную точку наблюдения. Постояла-постояла, сгорбившись, да и ушла, стуча каблучками. В этот момент из лавки как раз выходила Ольга Константиновна, держа за руку в милом новеньком платьице красавицу-девочку. Они... улыбались друг другу. Не буду гадать, что за фигура следила за антикварно-букинистической лавкой в ту минуту. Наверное, какой-то любитель "высокого".

Мне, к слову, за эти два дня удалось собрать на Немрихов столько всего (помните, да, про паренька?), что в пору было писать биографию этой семьи. В целом, кстати, довольно положительную. Что не сказать про Федоровых, о которых я тоже кое-чего разузнала. Все же поступок главы семейства не на пустом месте возник, почва там с нехорошими корнями ещё не раз мелькала в роду у Федоровых. Замечу, что в день, когда Вера появилась у Немрихов, Федоров вдруг получил в дар от знакомого из-за рубежа несколько уникальных произведений искусства, стоимость их (по мнению Тихона) равна была его годовому доходу. Нужна ли нам правда о том, в честь чего произошло сие дорогостоящее дарение? Мне вот таких подарков ещё никто не дарил... А если бы такое случилось, я бы задумалась над своей жизнью...

Вот как бывает. Порадуешься неожиданно, что в Вере ни одной капли крови от Фёдорова нет.

Однако, размышления, которые мой мозг поставили в тупик, касались меня самой. Ибо почему я не возвращаюсь? Может из-за вазы?

Ваза так и не нашлась, ни в порту о ней не слыхивали, не видывали (Тихон поделился тайнами следствия, как с названной сестрой), ни где-то в другом месте ни одной зацепки не выскочило. Пропала так пропала. Иван Андреевич горевал, но вроде отошёл от потери, хотя нет-нет, да и вздохнет, взгрустнет. С чем-то дорогим связывала его эта ваза.

А переключиться с вазы ему, без ложной скромности, помогла я. Очень он на меня был обижен и зол, что не ночевала и пропала на двое почти суток. Отругал, надо отметить, со всей серьёзностью и ответственностью, будто отец неразумное дитя. После его пламенной речи и я чуть-чуть пришла в себя. Взаимовыгодная беседа.

С графом Ростовцевым мы нигде не пересекались, ходили по разным улицам и в разное время. Может он и прокатывал мимо на какой-нибудь коляске в обличье извозчика, но я не присматривалась. Старалась, по крайней мере, честно. Ну может пару раз показалось, что он... Или раз шесть... Кажется, я сбилась после седьмого...

– Васька! А, Васька! Ну, Васька! – кто-то шипел под окном вечером, прерывая очередной виток мыслей, как бы вернуться к тому времени, где есть интернет и горячая ванна без ограничений. Это после того, как я повторила про себя все полученные сведения о семейных связях Веры. Если вернусь, то надо же ничего не забыть, записывать-то бесполезно, отсюда ничего не унесешь в будущее, только в собственной памяти.

– Ну чего тебе, – шикнула в ответ пареньку из лавки. Он, вообще-то, Савелий.

– Попросили позвать тебя, – смущаясь, пролепетал Савва.

– Кто? – честно говоря, в воображении очень даже явственно представился некто. Сердце неистово заколотилось. Странное какое-то. С чего вдруг-то?

– Дама одна, – совсем тихо и печально.

– Дама? – сердце расстроилось. А вот не будешь, что попало творить, выпрыгивая, как ненормальное!

Савва привел к "даме" какими-то подворотнями. Она оказалась той самой фигурой с моей точки наблюдения за лавкой. Как уж она на меня вышла – загадка. Хотя, зная болтуна Савву...

– Василина, прошу простить меня великодушно, если моя просьба покажется вам циничной. Вы кое-что знаете... обо мне...

Она отвела взгляд, начав судорожно копаться в шелковой дамской сумочке с берлинской вышивкой. Искала что-то, но размеры сумочки не позволяли вложить в нее слишком много предметов. Поэтому, надо полагать, что поиск всего лишь попытка потянуть время.

– Могли бы вы передать Катеньке.. ой.. то есть Вере. Конечно, Вере. Передайте ей, пожалуйста, вот этот ёлочный шар. Не время ещё, – она нервно посмеялась, – но мне бы хотелось знать, что она... Что у нее что-то останется от... меня. В память, – тихо выдохнула она со слезами на глазах.

– Вы же виделись с Ольгой... На прогулке, кажется...

Это да, случайная встреча. Хотела узнать, какая она, Ольга Константиновна эта. Кстати, милейшая и добрейшая женщина с морщинками у краешков глаз...

– Хорошо, я постараюсь, – забрала я подарок.

– Благодарю вас, – потрясла она мне руки. – Не говорите от кого, просто я буду знать, и мне этого достаточно.

Сказала и рванула прочь.

– Лицемерка, – высказался Савва.

– Что ты знаешь о жизни? – щёлкнула его по носу. Сама-то я тоже не специалист...

Не без помощи Саввы удалось перехватить гуляющих по малолюдной в утренние часы набережной Ольгу Константиновну с Верой.

– Доброе утро, – поздоровалась я.

– Здравствуй, Василина. Как здоровье Ивана Андреевича?

– У него все хорошо. Ольга Константиновна, – прямо посмотрела на нее, – позволите ли подарить Вере одну вещицу. Только одну. Пусть будет от меня... Или Ивана Андреевича...

Видела по ее глазам, что все она поняла. И про дарителя, и что больше он не побеспокоит. Женщина молча кивнула, подавляя обречённый вздох.

Я присела к Вере, чтобы не нависать страшной глыбой над ней.

– Вера, у меня для тебя кое-что есть. Позволишь ли подарить?

Взяла у Ивана Андреевича в лавке какой-то вышитый мешочек, кажется, для хранения душистых трав. Не носить же шар в кармане. И сейчас вытянула за ленточку из мешочка шар себе на ладони, предлагая девочке самой решить, брать или нет.

Вера нахмурилась, опасливо прижалась ближе к мачехе, но в маленьких глазках уже сверкнули искорки интереса. Однако, она не стала набрасываться на подарок. Подняла голову на Ольгу Константиновну, молча испрашивая разрешение.

– Бери, коли нравится, – по-доброму улыбнулась та.

Маленькие пальчики тут же потянулись к шару. Захватили сюрприз в ладошки. Вера долго вертела шар, а я не могла взять в толк, что она хочет. Не досуг было до того момента рассмотреть дар дома.

Вдруг шар распался на две полусферы и на брусчатку вывалилась книжечка.

Краткая арифметика для детей. С пока ещё чистым форзацем. Без экслибриса Немриха.

Бесполезный, бессмысленный дар для трехлетней Веры, но сохранит ведь... И даст потомкам единственную ниточку, связывающую ее с ними. Фамильная драгоценность, которая, без сомнения, на вес золота и серебра.

Кажется, моя чаша сочувствия с надписью "Вера" переполнилась в этот момент.

Как жёстко с ней обошлись родители. Как должно быть ей было страшно и одиноко без матери первые дни разлуки, как должно быть плакала она, окружённая незнакомцами. Но ведь не самая печальная судьба, есть в миллион раз хуже и трагичнее. А тут всего лишь перемена имени и рода, неделя неизвестности. Но разве на сравнении она перестает быть в отношении самой Веры легче и приятнее?

– Василина, вы... плачете?

– Уверена, что Веру ждёт теперь только хорошее.

Не стала ждать ответа, неловко попрощалась и убежала. Слезы жгли кожу, словно кипяток. Слишком неправильно всё это.

Я слышала, что звали меня, что на голос откликалось бедное сердце, что кто-то настойчиво догонял. А мне не хотелось объясняться. Я и не смогла бы. Не понимаю, что происходит, отчего все ноет и разрывается изнутри.

В общем, фрилансер сыскного дела из меня не вышел совсем. Вообще никто не вышел...

Толком и не заметила, в какие двери влетела, но слух мгновенно взорвала массой звуков: машин, голосов, города. Большого современного, вечно спешащего, города.

Фух, этот виток истории завершился, идем дальше, у автора ещё много всего задумано. Извините, что эта глава на столько много букв вышла, хотелось закруглить.

Ну и традиционно визуал к главе. Дар для маленькой Веры: