Текст книги "Единственная наследница (СИ)"

Автор книги: Мария Комягина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Глава 46

Ни один документ, взятый на вооружение сыщиками, не дал ответа на вопрос: откуда в детском приюте трудолюбия мадам Ливингсон неучтенными оказалось девять детей. Именно столько пытался вывести из заведения черным ходом изрядно потрёпанный, скажем, помощник мадам. Кем он и ещё двое в кабинете ей приходились в действительности, тоже не удалось выяснить. Службу в приюте по бумагам несли только имеющие отношение к воспитательному и учебному процессу, обслуживающий персонал.

Сама мадам внезапно почувствовала себя скверно. Ей вызвали доктора, правда не того, которого требовательно попросила она. Доктор осмотрел, постановил, что что-то с нервами. При таких-то делах, коими воротила между делом сия прекрасная женщина, я бы и на сердце поставила. На его обращение в камень и в связи с этим закупорку сосудов, может даже на фоне этого воспаление какое или отек развился. Не стала подсказывать доктору, он все равно без должной диагностики не поверит мне. Вполне возможен вариант и с истончившейся душой, вся которая сплошь в дырках и лохмотьях. Тут уж никакая медицина не подсобит.

В общем, Ливингсон полулежала на козетке с компрессом на голове и была не в состоянии толком объяснить, что за посторонние мужчины у нее тут в приюте околачиваются, и откуда ей достались дополнительные дети. Мужчины в свою очередь (функция обморока им, стало быть, была недоступна) справедливо отметили изменение ветра и не рискнули пойти против государственных чиновников. В тайне, вероятно, надеясь на смягчение вины, свалили всю ответственность на мадам. Она приказала, она требовала, она угрожала, она чуть ли не держала в качестве рычага влияния в подвале приюта семью каждого из них, включая близких и всех дальних родственников. А дети: "Знать не знаем, откуда взялись. Этим всё мадам ведала".

Единственными искренними участниками всех событий оказались сами дети. Мне, потому как Антип стал моим поручителем, удалось расположить напуганных и угнетенных навалившимися бедами детей к себе, и каждый из них поведал все про себя: и как увезли из родных мест, и как изобретательно удерживали от побега или попыток позвать на помощь. Тяжёлые минуты откровенных признаний, когда, наконец-то, можно было отдать часть страхов и ужаса от пережитых потрясений кому-то другому, тому, кто, наверное, не навредит.

Наши слезы останутся на совести мадам Ливингсон и всех тех, кто выполнял в цепочке преступной схемы свою роль.

Тихон, сидя в сторонке, все тщательно записал. Из их рассказов мы поняли (вернее сказать, только Тихон, потому что я уже мало, что анализировала, все силы направляла на моральную и психологическую поддержку), что прибыли они в Варшаву тремя группами: одна из трех детей и две по четверо.

Одиннадцать.

– Одиннадцать? – переспросил главный сыщик.

– Да, одиннадцать, – подтвердила я. – Они точно знают, кто с кем приехал, поэтому число должно быть верным. Девять плюс Антип и, говорят, что с ними был ещё мальчик возраста Антипа, сын некого дворянина, и увели его вчера после обеда. Все. Но ведь в записке речь велась про двадцать два.

– Тихон, достань записку.

– Вот она, – положил помощник листок на стол перед нами.

– "Третья группа из шести. Четверо. Всего двадцать два", – прочла я для всех вслух. – Вот видите, так и есть.

– Не совсем, Василина, – мягко поправил Александр меня. – Из этого следует, что переправлено в приют было действительно только три группы. Остальные три или в пути, или вовсе ещё не готовы.

– А, – мысленно треснула себе по лбу. – Ну, конечно! Вот почему мадам Ливингсон удивилась, когда я потребовала с нее всех.

– Я удивлен другому, – серьезно ответил Александр. – Как вы ещё живы и даже не ранены при таком стремлении к приключениям.

Буду считать, что объяснение тому простое. Погибель моя, которая иголка в яйце, съеденное уткой прямо целиком со скорлупой и кем-то там ещё, не в этом времени. Там, в современности. А здесь меня ничем не взять: ни пулей шальной, ни шашкой роковой. То есть, если продолжить цепочку выводов, то останься я здесь, доживу до самой старости и... дальше буду дряхлой старушкой мозолить всем глаза. Вот, значит, как становятся бессмертными! Но лучше не распространяться, а то сожгут ещё на костре. Попытаются, по крайней мере.

Вскоре нас нашел барон Нолькен. Ни меньше минуты прошло в неловкой паузе. Барон не начинал разговор, пристально глядя на графа. А граф делал вид, что занят весьма важной задачей: контролировал, как ценная улика в виде бумажного листка возвращается в сумку Тихона. Но все же нашел в себе силы оторваться от такого притягательного процесса и не очень довольно указал на меня, назвав просто по имени и обозначив как помощника сыскной полиции Петербурга.

Вот оно оказывается, что ждал барон. Когда меня представят ему.

– Впечатлен вашей смелостью, сударыня, – наконец обратился он ко мне. То-то же! – И изобретательностью! В наше время сообразительность все больше стала направляться во вред государству. Поэтому ваш поступок вдвойне достоин похвалы и широкой огласки. Должен быть поставлен в пример многим молодым особам, стремящимся к свободам прав. Александр Яковлевич, мадам Ливингсон вдруг припомнила некоторые обстоятельства дела. Начертала адрес, по которому должны отвезти одного из прибывших детей.

Он протянул графу помятый лист с адресом.

– Предместье Варшавы, – ознакомившись с адресом, сообщил мой сыщик. – Отправляемся немедленно. Можем ли рассчитывать, что дети будут устроены до нашего возвращения? – спросил он у барона.

– Разумеется, Александр Яковлевич. Все будут под бдительным присмотром. Никого не упустим.

Барон предлагал ещё в помощь взять одно-двух его обер-офицеров, но граф Ростовцев вежливо, но твердо отказался, причем молниеносно. Показалось, что даже ужаснулся одной такой мысли. На мой скромный взгляд, подмога бы не была лишней. Но кто их поймет, этих графов. Не надо, так не надо.

Добираться пришлось верхом. В этом вопросе Александр спорить не стал, принял без единого слова поводья бравого гнедого. Мне и Тихону лошадей тоже быстро сыскали. Правда, седло в этот раз было обычным, не женским. Разоблаченный собственноручно образ я не стала восстанавливать. Прятать волосы уже не имело смысла, раз уж все все знают обо мне. Прибрала их в косу.

– Чтобы мы не делали, – сказал главный сыщик своему помощнику, помогая мне взобраться в седло, – а доверие между народами никогда не будет абсолютным. Потому что сколько бы мы не договаривались, а они все равно сделают по-своему.

На что это был намек, не знаю. Не вдавалась в суть, сосредоточившись на навыке седока, влетающего в седло на ходу, с врождённой лёгкостью. Получилось, по ощущениям, на пол процента.

К слову сказать, к концу недолгого пути, я подумала, что экипажи – это ценнейшее изобретение человечества. Пусть медленнее, где-то с трудом проходимые, но по крайне мере, позволяющие сохранить в целости некоторые части тела.

Нас встретил замок. Нет, скорее, дворец. Великолепный, величественный, возвышающийся над прекрасным садом с фонтанами. Резиденция европейского вельможи.

Если у графов Ростовцевых родовое имение можно было отнести к потрясающе красивым архитектурным ансамблям, то здесь виделось чистейшее произведение искусства.

Проходя мимо ухоженных кустарников в живых изгородях, мимо цветочного рая клумб, мимо ровных дорожек, разбегающихся к гротам и оранжереям парка, к идеальной лестнице крыльца, к совершенному дому, я уже в подробностях напридумывала себе владельцев этих земель. Благородных и благопочтенных людей, чуть ли не посланников просвещения и мудрости.

Двери дворца перед графом открылись. Нас впустили. Ожидания мои по поводу хозяев разбились о суровую реальность. Ни в чем не было искренности: ни в улыбках, ни в движениях, ни в радушии. Все показное, гротескное. Достопочтенностью тут не помышлял никто.

Надо отдать должное моему сыщику, он в миг адаптировался к новой обстановке, отбрасывая личины начальника сыскной полиции, всех бродяг и стариков, возниц, степенных господ, вставая графской ногой на одну ступень с четой Роттербраунов, выходцев Германии, довольно сносно знающих русский язык.

Разговор благородных мужей шел больше о политике, о будущем Царства Польского, плавно переходя к искусству. Хозяин вдруг припомнил, что у него имеется личная коллекция уникальных работ, и мы, будучи гостями его дома, непременно должны ее оценить.

– Прошу вас, господа, – степенно вошёл Роттербраун в галерею.

Картины, картины, картины. Если вы любите такое, вы бы остались жить прямо на полу его галереи. Ценителем высокого мне за свою жизнь становиться было некогда, поэтому, когда хозяин стал рассказывать про каждую картину, я чуть не выругалась. Про каждую. И не про сюжеты полотен, а именно, как ему достался тот или иной шедевр. Нескончаемый поток однотипных историй, сводившийся более к тому, каких издержек стоило пополнение коллекции.

Кроме стен, в комнате были заняты все углы.

– А вот это моё недавнее приобретение. Невероятно удачное. Старинная китайская ваза. Не меньше века ей, а продавалась за гроши.

Ваза! Пионы и журавли! Это определенно была та самая ваза! Похищенная из лавки Ивана Андреевича!

Один в один!

Тихон легонько тронул меня за рукав, едва заметно, ненавязчиво, указывая мне на находку. Будто я сама не вижу.

Но было ещё кое-что.

Вазам предназначались специальные постаменты. По высоте их можно было разделить на группы две-три, из-за которых создавался эффект волны. Пониже, повыше, ещё выше и опять повыше, пониже. Китайская ваза, вероятно, по той причине, что вписалась в коллекцию не так давно, установлена была на низкой подставке, накрытой сверху шелковой тканью в тон цветкам на фарфоре. Чуть в стороне.

Но для меня эта композиция не была новой, только что увиденной.

Как наяву, в мыслях пронеслось видение со все той же вазой на розовом шёлке. На таком уровне, что даже ребенок может заглянуть внутрь.

Отчётливое. Детальное.

Я уже видела подобное. Не в лавке Ивана Андреевича. А раньше. Намного раньше!..

Автор не знает, как это называется)) Он помнит, что обещал свернуть всю эту похитителькую деятельность, но герои шепнули, что кое-что забыто ещё в седьмой – восьмой главе. Поэтому вот.

Скромное жилище Роттербраунов:

Глава 47

Привидится же такое!.. Да еще в какой момент. Вообще не до всяких там вывертов мыслительного процесса.

Александр обсуждал с Тихоном по пути стратегию, но по итогу всё сводилось к тому, чтобы действовать по обстоятельствам. Мне же строго-настрого запретили предпринимать хоть что-то. Да и пожалуйста.

Но вазу-то забрать надо. Однако, каким образом? Роттербраун, конечно, не виноват, что купил уже украденное. Получается, надо как-то официально что ли заявить на нее права. По-человечески. Перекупить?

– Вот эта ваза совершена! – вставила я в разговор про какой-то портрет. Не слишком изящна, что сама похвала, что момент ее подачи. Если ждать, когда в речи барона появится пауза, то можно состариться. – Не сочтите за бестактность, но за сколько вы приобрели ее?

Ко мне обернулись все, а кое-кто умудрился незаметно для остальных покачать головой. "Мол, Василина, вы невыносимы. Я просил же вас". Но разглядев предмет искусства с танцующими в пионах журавлями, Александр с немым вопросом повернулся к Тихону. Тот, разумеется, победно кивнул. Настало моя очередь удивляться: какую такую победу он мысленно уже отмечает? Мало же найти украденную вещь. Ваза не на дороге валяется сейчас, чтобы просто поднять и возвратить Ивану Андреевичу. Тем более у нас еще виды на ребенка, которого никто и вовсе не собирается нам показывать. Хотя тем поднималось обширное количество, но супруги ни разу не упомянули детей. Не принято, может, такое в семьях с высоким положением в обществе?

– Кхм.. кхе, – прокашлялся обученный манерам немецкий господин на подобную бесцеремонность русской девицы в мужском одеянии. – Ваза обошлась мне... в двести рублей, – с гордостью закончил он. Показалось, что чуть даже выше стал. Может нос подрос?

Ни от кого не ускользнула заминка перед озвученной суммой. Причем и сумма расходится с его прежним "продавалась за гроши". Это какие надо иметь в виду гроши, что через десять минут оценивать их в сотнях рублей. Я рассчитывала на меньшую сумму. Иван Андреевич выставил за пятьдесят рублей. А тут накрутка в четыре раза.

Все больше и больше не нравился мне этот благородный вельможа иностранного происхождения.

Неожиданно наше культурное мероприятие прервалось.

– Господин, – в дверях мялся низенький мужичок в форменной одежде, – там спрашивают вас. Опять.

Слово "опять" как-то необычайно подействовало на Роттербрауна. Магически. Из ценителя прекрасного немец обратился в рассерженного, буйного властолюбца.

– Дождешься у меня. Высеку! Разве не приказал тебе не пускать его? Господа, дамы, прошу меня извинить. Общество ваше весьма приятно. Здесь, в глуши, давно не удавалось поговорить с образованными людьми. Буду рад встречи в будущем, – выпроваживал он нас, тут же прикрикивая на своего слугу. – Проводи!

А как же... А ваза?! Но шагнуть к притягательной вазе мне не дали. Главный сыщик вовремя перехватил за локоть и потянул к выходу. Сопротивляться такой крепкой, но аккуратной хватке было бесполезно.

Мы еще не успели пройти весь лабиринт коридоров, как уже где-то издалека истошно зазвонил колокольчик.

– Мы знаем, куда идти, – разрешил трудное положение слуги Александр.

Тот еще посомневался с секунду, но второй, еще более требовательный, звонок ускорил принятие решения. Мужичок, бросив на нас подозрительный взгляд, рванул на звуки колокольчика.

– Сюда! – Александр мгновенно свернул в другое крыло дома, откуда-то, действительно, зная, куда нам идти.

По коридору вслед нам уже неслись отчетливо различимые крики об оплате, деньгах, об угрозах, что кто-то кого-то кому-то там выдаст. Вот она обратная неприглядная сторона жизни коллекционеров!..

Повезло, что никто не встретился нам на пути. Впрочем, так гладко, конечно, не могло быть. Стоило мне об этом подумать, как на лестнице мы столкнулись лицом к лицу с женщиной в простой одежде, все больше серо-черных тонов, вероятно, она тоже была одной из слуг. Она испуганно вскрикнула, наткнувшись на нашу большую компанию в чужом доме, но... Звать на помощь не стала.

Мы молчали. Она тоже ни слова не произносила, внимательно рассматривая нас со ступеней выше. Так и держали немую сцену в напряженном ожидании первого хода противника. Кто, что сделает. Сдалась женщина.

– Что вы хотите? – наконец, произнесла она очень тихо.

Наученная опытом с мадам Ливингсон, я только собиралась подсказать Александру не торопиться с ответом, но он, видимо, и сам со всякими мадамами умеет вести переговоры. Понятное дело, мужчина! У них как будто такой навык встроен должен быть.

– Мы обер-офицеры из полицейского управления, – сказал он несусветную чушь, до чего я бы никогда в жизни не додумалась, но удивительно то, что это оказалось правильным ответом, ключом к ее лояльности.

– Пойдемте, – что-то надумав, она кивнула и, развернувшись, заторопилась по лестнице на второй этаж и повела нас к какой-то неведомой цели. К самой дальней комнате с узкой дверью.

Из бездонного кармана, коротко прозвенев, взлетела к замочной скважине связка ключей. Отточенными движениями, женщина провернула ключ два раза и отворила дверь.

Погруженная в мрак, отрезанная от дневного света одного оконца плотными портьерами, комната безмолвствовала.

– Он здесь, – женщина уверенно пробиралась сквозь тьму.

Не сразу, но вскоре очертания обстановки комнаты начали проясняться. Глаза привыкали к темноте. В углу, привязанный за ногу к ножке детской кровати, сжавшись в комочек, сидел маленький мальчик. Он занимал настолько мало места, что можно было пройти мимо и не заметить эту крохотную тень.

Ужасающее зрелище.

Мои сыщики, не теряя времени, бросились освобождать ребенка. Тихон отрезал путы, Александр подхватил на руки худое тельце, женщина руководила нашим отступлением. А я, будто со стороны наблюдала за всем происходящим, находилась в каком-то зыбком оцепенении, делая лишь то, на что мне указывали.

Нужно повышать, видимо, иммунитет к подобным картинам. Это вам не портреты и красочные пейзажи. Реальность, которую, казалось бы, мы сами и формируем, рисуем красками своей жизни, собственноручно, почему-то превращается в то, чему бы поразились даже бесы в аду. Почему так?

Не заметила, как в моих руках вдруг оказалась ваза. Что с ней делать? Как-то все смешалось...

Сквозь шум в ушах, а может быть просто прочла по губам, уловила только, что Александр приказал бежать.

Мы неслись опять мимо прекрасного сада, но теперь он уже не был таким очаровательным. Все, что восхищало меня при первом впечатлении, теперь покрылось безобразными трещинами и рассыпалось на части, открывая настоящее, скрытое за этой умиротворяющей ширмой. За внешним лоском и благополучием показались уродливые сцены действительности.

Александр первым запрыгнул в седло, устраивая перед собой мальчика, поданного ему Тихоном. Откуда-то взялся плащ, уже накинутый на плечи ребенка. Тихон помог взобраться и мне, все время обеспокоенно посматривая на меня, поторапливая словами.

– Держите крепче поводья! Что же вы? Знал ведь, что не сдюжите. Держите, милая, держите крепко! – уже почему-то просил он.

– Тихон! Быстрее. Они уже за нами! – конь Александра гарцевал на месте, нетерпеливо отфыркиваясь.

– Давайте ее мне, – Тихон потребовал вазу себе. – Тяжело вам будет. Ну!

Промедления. Все эти секунды промедления сложились в серьезную потерю времени. Преимущества, которое у нас могло бы быть для побега.

– Стой!

– Не стрелять!

– Догнать немедленно! Схватить всех!

Крики неслись со всех сторон и казались все ближе и ближе. Громкие хлопки. В какой-то миг они слились в один свистящий звук. Неприятный, резкий. Разрезающий воздух, словно острым клинком.

Один. Второй. Третий.

Этот свист преследовал нас. Выстрелы. Напуганные лошади рвались вперед, но каждая пуля, заставляла их дергаться, вставать на дыбы. Управлять ими становилось сложнее, но мы все равно понемногу все же уходили от пешей погони.

Наконец выстрелы начали стихать, крики оставались позади. Вера в счастливый исход воспряла с новой силой, как раз в тот момент, когда внезапный удар в бок чуть не снес меня из седла. Отрезвляющая боль. Будто раскаленную головешку воткнули в бок и вкрутили для надежности. Тело горело в огне, а глазах темнело.

Но нельзя сдаваться. Отпустить поводья, уйти в небытие – любой из вариантов приведет к одному финалу. Руки сами собой вцепились в кожаные ремни, а тело пригнулось ближе к корпусу бедного животного, от которого теперь зависела моя жизнь.

Я уже не слышала ничего, не видела, что происходит вокруг, сосредоточившись на одном: непрестанно повторять себе держаться, не терять ускользающую нить сознания. Ход лошади помогал в этом, но, когда она замедлилась, последние силы иссякли, и я, которая ни при каких обстоятельствах не должна была бы погибнуть в этой эпохе, начала свое падение в бездну.

Можно попереживать немного за Василину.

Кажется, не показывала вам Тихона. Вот может быть такой он :

Глава 48

Доколе!.. Хотелось мне прокричать всякой чайке в этом океане. Сколько можно?! Бескрайние океанские просторы уходили к горизонту и были совершенно равнодушны к моим мольбам. Как и чайки. Как и палящее круглосуточное солнце, по меньше мере сбежавшее с неба африканской Сахары. Как и отлучившийся по делам ветер, без которого моя лодка ни на узел не продвигалась вперед. Лодка, правда, без паруса. Но что и в борт подуть нельзя?!

А я все вычерпывала и вычерпывала китайской вазой династии Мин воду из океана. Зачерпну с одного борта, вылью за другой. Опять зачерпну, снова вылью. А куда мне ее? Не в лодку же. Тут и так места не особо.

Спина, бока, ноги, руки – все тело нещадно ломило и ныло. Ни единой тени, чтобы спрятаться от жара дня. Чуть легче становилось в те минуты, когда холодной водой удавалось смыть с себя липкий пот, попутно охлаждая разгоряченное тело. Да и вся проблема в том, что вдруг появись тень с мягким ложем и прохладой, все равно бы не соблазнилась на сей притягательный уголок.

А все почему?

Потому что впереди маячил крохотный островок благословенной земли, который постепенно уходил под воду. Волны накатывали на берег, с каждым разом все больше пожирая твердую сушу. Зачем он мне тогда, спросите вы.

Все бы ничего, да только на берегу ровным рядком сидели, согнув ноги в коленях и обнимая их, одиннадцать детей. И никого и ничего кроме них остров не содержал. А ведь на детей тоже солнце лило свои неумолимые лучи, не разбирая нужны они им или нет.

Не знаю, как я планировала уместить всех на своей плоскодонке, на руках, на плечах или на головах, – не это меня волновало. Непременно спасти! Единственная цель, которая, казалась, мне главной потребностью и смыслом жизни.

Поэтому и избавлялась от воды с одной стороны от лодки, чтобы побыстрее добраться до несчастного острова.

В моей голове все складывалось очень логично. Ветра нет. Весла, видимо, потеряны в океанской пучине. Плыть надо. Если не плыть, то перемещаться поступательными движениями. Скажем, заменять место, освобожденное от воды, лодкой. Воду смещать за лодку обратно в океан, тем самым пополняя его объемы и проталкивая мое судёнышко в нужном направлении. Нормальный же план?

Вот и я также посчитала!

Собственно, из подручных средств на дне лодки достойной оказалась ваза. Откуда она взялась, сложно сказать. Скорее всего прежний владелец лодки оставил. Знаете, это как квартиру в аренду сдают с мебелью. Так здесь с вазой этой вышло. Предположительно. Потому как вспомнить, что-то более здравое никак не удавалось. Голова раскалывалась от одной лишь попытки изъять из нее, что-либо не касающееся океана и цели.

По ощущениям, я около месяца двигаю лодку к острову, перекидав порядка двух-трех тысяч ваз океанской воды, успеха при этом никакого не достигнув. То ли ваза с дыркой и есть потери при выкачивании воды, то ли тактика изначально была провальной.

Пришлось проверить вазу. С внешней стороны она вроде бы была целой. А внутри как ни пыталась заглянуть, подняв ее дном к солнцу, чтобы хоть на свет определить наличие несанкционированных отверстий, да все безрезультатно. И солнце в глаза бьёт, и темно в вазе, как в глубокой пещере. Будем считать, что целая.

Что делать с тактикой вообще не ясно.

А, вот! Про гору что-то я слышала в свое время. Если гора к Магомеду, то и Магомед к горе. Нет, наоборот. Погодите-ка!.. А, действительно, почему бы не наоборот!

– Эй, там на острове! – дети синхронно оторвали головы от коленей и посмотрели в мою сторону. И как только услышали? – Дети, а вы можете сами до меня дойти?

Поверхность океана вроде гладкая, не должны споткнуться.

По очереди они поднимались с песка и, осторожно ступая на гладь воды, направились ко мне. Но, к моему удивлению, не доходили, а улыбнувшись исчезали на полпути, словно выцветали до прозрачных фигур и сливались с пространством.

Странно. Это, скажу я вам, не совсем спасение. Полуспасение. Я должна была, и ведь почти получилось, но в конце все пошло не по плану. Наперекосяк. Помощница, называется. Не умеешь, как говорится, не берись.

– И что теперь? – спросила у вазы, расположив ее, как главную героиню неудавшейся боевой операции, перед собой на дно лодки.

Остров давно поглотила стихия. Вокруг ничего, если не считать закипающей и бурлящей воронки на синей поверхности. Из потока вдруг вынырнул в воздух дельфин, щедро обрызгивая мое лицо водой, неся на своей спине... шкатулку! Как только она не падала? Нашел, вероятно, потерянные сокровища. Драгоценности.

Показался из воды и, сделав полукруг, красиво ушел вместе со шкатулкой в кипящий омут.

– Шкатулка! – заверещала я, распахивая глаза.

– Очнулась! – тихо сообщила кому-то неизвестная мне девица. Но мне она сразу понравилась. От громких звуков моя бы голова взорвалась.

– Можно мне воды? Только пресной, – от океанской у меня уже губы просолились.

– Да-да, я мигом. Вот! – она помогла мне привстать, удобно подкладывая под спину подушки, и поднесла ко рту бокал чистой воды. – Потихонечку. Маленькими глоточками, сударыня.

Теперь воспоминания начали атаковать мой разум. Дельфин со шкатулкой смешался с Витькой и девочкой Верой на руках, дети – с варшавским поездом, а ваза с пионами – с Иваном Андреевичем. И, кстати, комната тоже.

В квартире Ивана Андреевича над мелочной лавкой! Я лежала на своей узкой кровати в комнате, выделенной мне хозяином лавки для жилья. А до нее был океан, до которого в свою очередь, кажется, была Варшава. Уф, какой разброс локаций!

В коридоре нарастал гул такой силы, что возникало опасение за безопасность двери. Они что там? Бегут что ли?..

Но дверь аккуратно приоткрылась, и по очереди в мою скромную комнатушку вошли мужчины, заполняя собой практически все свободное пространство. Смутно знакомый в круглых очках и с саквояжем в сюртуке под самое горло. Александр, которого я вообще не узнавала. Где он свою невозмутимость растерял? Как будто бы не брит, причесан на скорую руку. Или это очередной профессиональный образ? Человека, прошедшего через суровые испытания. И бледный усталый, будто не спал не меньше недели, Иван Андреевич. Что у них тут стряслось?

– Что же вы так, голубушка? – доктор в отличие от других был свеж и бодр, поставил саквояж на маленький столик и повернулся ко мне. – Напугали нас до смерти. Как чувствуете себя?

Доктор Илья Ильич, припомнилось мне его имя, встал рядом с кроватью. Остальные выстроились у изножья.

– Неплохо, – прислушалась к себе, прежде чем ответить.

– Вот и славно. А-то дальше-то, как без главного действующего лица сей драматической пьесы?

Он то одно спросил, то другое. Выпроводил всех, рану проверил, про которую вспомнила наконец и я. Затем вызвал всех обратно.

– Голубушка, вы молодец! Долго боролись, карабкались изо всех сил, но добились своего. Даже, голубушка, не представляете насколько сильно и серьезно, – хохотнул Илья Ильич.

– Что с ранением? – не поддержал веселого разговора Александр.

– Все отлично. Угрозы больше нет, затянется, но с небольшим шрамом. Место удачное, увидит только избранный. Постельный режим более не следует соблюдать. Как сможете, советую вам прогулки и свежий воздух. Начните с непродолжительных, без фанатизма. Лекарства продолжаем принимать до полной поправки здоровья. Ольга проследит. Что ж, разрешите откланяться.

– Васенька, – кинулся к моей постели Иван Андреевич. – Знал ведь, что не надобно пущать тебя с этими. Пускай бы сами свои расследования вели. Чуть девочку мне не загубили.

– Иван Андреевич, а мы же вазу вашу нашли!

– Вашу! Да какая она моя? Один барон мне отдал ее за кое-какую услугу. Сказал, пора избавиться от того, что тянет в прошлое. Но будто от сердца оторвал, так несчастен был в тот момент. А я хранил, думал, передумает. Услуга-то моя копеечная. Хранить такую лучше на виду, считал я, старый дурак. Выставил в лавке, стало быть, за большую цену, у меня бы ее никто не купил. А как тебя впервые встретил, так один день вроде бы ещё более уверовал, что вернётся когда-нибудь барон за вазой, а другой день сомнения меня снова брали.

– Отчего же не послали ранее за ним? – мрачно заметил граф Ростовцев.

– Так ведь, слишком невероятно, чтобы давать ложную надежду. Да и семья у Василины есть настоящая.

Ничего пока не поняла. Лаааднааа. Вернули и вернули.

– Александр Яковлевич, а дети?

– Не беспокойтесь за них. Всех возвратили в Петербург, уже некоторых и в семьи. Антип, помните его? – он дождался моего кивка и продолжил. – Вместе с братьями и их матушкой просили приехать вас к ним, как поправитесь.

– Но вы же дальше ищете? Других?

– Да, но пока все в пустую.

Мы замолчали. Неловкая повисла пауза под взаимными пристальными взглядами. Все-таки не обошла меня шальная пуля. Если ты жив, то можешь погибнуть... Не важно в каком времени. Как бы это прошло в современности? Пропала без вести? Или просто не существовала? Переживал ли за меня кто-то так искренне, как эти мужчины, там? Нет, не здесь мое место. Надо возвращаться, как бы мне уже этого не хотелось. Дело с детьми закончат мои талантливые и смелые сыщики. Нужна только шкатулка.

– А про барона, к слову. Давно ли я постельный режим соблюдаю? – надеюсь не пропустила прием. До него три недели было.

– Весь путь по железной дороге. И здесь второй день.

Фух, три дня всего миновало. Успеваю к приему прогулками выздороветь.

Так, по плану автора осталось не более десяти глав. По приблизительным прикидкам, если ничего не, за недельки две справимся. Надеюсь, вам все еще нравится история, ну или просто интересно, чем все закончится.

На всякий случай, автор по Магомеда знает, как правильно)) А к Василине будьте снисходительны, все же океан, жара и прочее...