Текст книги "Единственная наследница (СИ)"

Автор книги: Мария Комягина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Глава 40

Вокзал, в каком бы он городе мира не находился, имеет свою особенную атмосферу. Это всегда движение, что транспорта, которым владеет вокзал, что прибывающих и отбывающих людей, что местных сметливых и деловых.

Такое место, где свое собственное время и, оно вечно торопливое.

Мы, конечно, добрались до Варшавы, как и хотели. Достигли свою маленькую цель, но, ступив на перрон и попав в сети стихийного духа станции, со всей ясностью осознали, что проделанный томительный путь ничто, всего лишь шаг к первой двери, которую предстояло открыть, чтобы обнаружить за ней новую. Потом открыть следующую, затем еще, надеясь, что где-то совсем близко будет та, что прячет за собой преступников.

А с ними нас разделяло почти шесть часов. И так невеликие шансы с каждой секундой промедления решительно таяли, ускользали сквозь пальцы словно песок. Если я и рассчитывала на душ, точнее на полотенце и воду, на мягкий диванчик, то исключительно из любви к порядку.

С привокзальной площади в другую часть города мимо Виленской заставы отходила варшавская конка, крытый вагон, поставленный на рельсовые пути. Тянула экипаж пара лошадей, управляемых возницей. В Петербурге, к слову, тоже такие были. Но здесь конка пользовалась особой популярностью, так как позволяла перебраться по Александровскому мосту через Вислу на левый берег. К гостиницам, дворцам, обширным садам, торговым рядам, жилым домам и другому вокзалу до Вены.

– По пути посетим одно место. После в гостиницу, – вопросительных интонаций в голосе Александра никто не слышал. Начальник он и в Варшаве начальник.

Посещать мало что хотелось, но определенно главный сыщик не стал бы выбирать в день, вернее, в первые часы приезда в новый город здания музеев или театров. Наверное, он предпочтет более значимое место, имеющее прямое отношение к нашему расследованию.

Более значимым оказалось какое-то аккуратное, вытянутое в длину, здание вблизи Саксонского сада. Первый этаж занимали магазинчики и лавки с примерно такими же вывесками, что украшали наши проспекты.

Граф Ростовцев, ведя нас за собой, как непотопляемый ледокол, направился прямиком в оружейный магазин. Витрины, полки и прилавки этого торгового заведения блестели холодом лезвий, приглушаемого теплыми оттенками кожаных рукоятей, кожаных ножен с вощеными нитями.

Магазин не пустовал. Иван Андреевич позавидовал бы своему коллеге по цеху, увидев насколько сильнее горожане интересуются оружием, чем простой утварью и бытовыми товарами. К примеру, здесь работало два приказчика и столько же подростков в роли помощников. Четыре человека – это не то, что один Иван Андреевич, он же хозяин лавки, и его подмога, которая то есть, то нет. Впрочем, как при таком потоке клиентов узнавать новости города?

Один из приказчиков, завидев новую компанию, внимательными маленькими глазами вгляделся в Александра и, кивнув ему, указал глазами на скрытый полотном ткани проход к лестнице на второй этаж.

Лаааднааа. Раз направили, отчего бы и не пойти.

На втором этаже дверью ошибиться было крайне сложно. Она была одна.

Постучав три раза, главный сыщик дождался незамедлительного пригласительного окрика с другой стороны двери и вошёл в комнату, взглядом подгоняя нас следовать за ним.

– Ваше Сиятельство! Какими судьбами? – с радушием подскочил на ноги хозяин кабинета. Рослый мужчина с усами, одетый в серый костюм. – Присаживайтесь. Вот прошу вас сюда к моему столу. И вот сюда прошу ваших спутников, на диванчик. Матеуш, – крикнул он на лестницу, – принеси-ка нам поднос, дружочек.

Матеуш, один из помощников, обернулся очень быстро. Видимо, этот поднос у него был всегда наготове. Не прошло и трех минут, как на дубовый стол, отодвинув все прочие бумаги и документы, выставлялись чашки, кувшинчик, от которого сразу повеяло чем-то ягодным, и корзиночка с вкусностями.

Какой приятный и обходительный хозяин! Таких можно с удовольствием посещать, хоть сразу с вокзала, хоть через минут двадцать...

– Что же такого случилось, что привело несравненного Александра Яковлевича, звезду сыска Петербурга в нашу скромную обитель? Вы же знаете, я всегда готов подсобить в любом деле. Долг платежом, как говорится в России, красен.

– Господин Грушецкий, о долге вашем давно уж позабыл. Но помощь потребуется, во времени ограничены. Не откажите, будьте любезны.

– Не откажем! Разумеется, не откажем.

– Сегодня на Петербургский вокзал первым поездом прибыл титулярный советник с семьёй. Назывался на станциях различно, оставляя неизменным только начало фамилии. Полагаем, что они всё фальшивые, но в паспорте значится Мирошин. Возможно и паспорт поддельный. Есть словесное описание этого господина. Впрочем, тоже весьма расплывчатое.

Александр подал Грушецкому бумагу с ровными и четкими линиями строк, набросанных им ещё в поезде.

– Да, действительно, описание такое, что и мой Матеуш под него подойдёт. Но четверо детей... Вторым классом? – он некрасиво присвистнул. – А что требуется? Найти? Или...

– Найти, проследить дальнейший путь. Ничего не предпринимать, – предупредил мой сыщик. А то человека ещё в глаза не видели, а уже того... Так мы никогда не узнаем, что кто они и что у них за схемы.

– Не переживайте, мои люди знают в городе всё закоулки. И дело свое тоже. Для нас сложнее потерять, чем найти. Послать потом как обычно в Европейскую?

– Да, думаю, мы остановимся в этой гостинице.

На этом разговор завершился, и мы уж собирались покинуть господина Грушецкого, как он окликнул нас. Обернувшись в дверях, заметила, что единственно моя персона заинтересовала его.

– Любопытно стало, – вставив в рот трубку, медленно проговорил поляк. – Зачем вы, Ваше Сиятельство, под мужской личиной скрываете столь милое создание?

Граф Ростовцев, уже преодолевший порог комнаты, вернулся и, прикрыв снова дверь, внимательно посмотрел на Грушецкого. Ни слова не говоря... Не отвечая на вопрос и не давая подсказок для собственных выводов.

– Создания, – поляк выпустил кольцо дыма, – черты лица которого кажутся знакомыми. Лицо... Глаза... Глазам чего-то не хватает. Подлинно одного штриха...

Не хватает! Не то слово! Очки бы этим глазам. Но скоро! Вот обратно на поезде в Петербург отправимся, и там уж сразу к господину Урлаубу забегу...

– Это, как вы выразились, создание, – стальным голосом вкрадчиво проговорил начальник сыскной полиции, – мой помощник, служебный чин. Как он выглядит и кого вам напоминает, я попросил бы вас, господин Грушецкий, держать при себе.

Грушецкий ничуть не обиделся такому обращению, даже слегка улыбнулся. Понимающе так. Кивнул, соглашаясь с просьбой-приказом и выпуская очередную порцию дыма.

Со второй попытки покинули здание без задержек.

– Думаете, сыщут? – поинтересовался Тихон, когда с комнатами в гостинице было решено.

– Сыщут, – с непоколебимой уверенностью ответил Александр. – Причем быстро. Боюсь, у нас не будет достаточно времени на отдых, – в голосе проскользнула вина.

Я могу ошибаться, но адресатом этой интонации скорее всего был не Тихон. Мои сыщики, как выяснилось в дороге, неприхотливы и привыкшие к разного рода трудностям и лишениям.

Сожаления щедро компенсировались проявленной заботой, при участии которой в моей комнате появилось все необходимое, чтобы элементарно привести себя в порядок.

Со сменой одежды я поспела, а вот заплести ещё влажные местами волосы в косу нет, когда в двери вновь постучали. Вообще до этого момента местная девушка, помогающая со всем и всяким, раз десять успела наведаться ко мне. То одно, то другое, то третье. Первые несколько раз я ещё спрашивала, кто там и зачем, а после не утруждала себя.

Кто же знал, что на этот раз пожалует не девица, а самый настоящий граф. Граф Ростовцев.

– Васи... – начал было он, но тут же осекся, жадно поглощая мой образ.

Вот ведь! Совсем из виду выпустила, что это же неприлично! Ходить с неубранными волосами. Как тут объяснить? Волосы распущенные? Да! Значит и их владелица недалеко ушла. Примерно такая логика любовно хранилась веками местным населением. Нашими предками. Так пристально рассматривать человека – это тоже из неприличного, кстати.

– Василина, – откашлявшись, Александр отвернулся и разговаривал больше со стеной. – Прошу вас поторопиться. От Грушецкого пришел мальчик. Ждём вас внизу.

И не отказав себе в удовольствии, он снова взглянул на мои распушившиеся волосы.

– Вы невероятно красивы, – бросил он и ушел.

Быстро так. Стремительно. Не думал же он, что я погонюсь за ним? Я была не уверена, что услышала все правильно. Ну сами подумайте, с чего бы графу такую романтику вдруг придумывать? Да и в отношении кого? Девицы там какой-то безродной... Нечего и мечтать.

А вот момент был! Надо было узнать про наше знакомство, и почему его важно сохранить в тайне.

Упустила!..

Мальчик, а то был Матеуш, торопился поведать, с чем его послали.

Мирошин и женщина, вероятно, его супруга, подходящие в общих чертах под описание, три часа назад покинули Варшаву, наняв в частном порядке свободный экипаж. Детей при них не существовало. Им вдогонку, на всякий случай, послали людей. Они дадут знать, где перехватят пару.

– А дети? – от волнения, от самых жутких мыслей, какие в миг пролетели в голове, голос сорвался, вопрос прозвучал как комариный писк. – Что стало с ними? Где они?

Глава 41

Если бы хоть кто-нибудь знал ответы на эти вопросы... Но перед нами открывалась безрадостная картина: тот, кто вывез группу из четырех детей из Петербурга в Варшаву, вероятно, имел целью лишь сопроводить. А дальше они вверяются на попечение кому-то ещё. Сам же сопровождающий и его напарница (были ли они в действительности супружеской парой, я сомневалась) в виду того, что сообщение со столицей регулярное, но не беспрестанное, вынуждены были либо временно укрыться где-то во избежание преследования, либо отбыть в иное место, могущее им помочь в обратном пути.

Такой маршрут, судя по разговору между собой сыщиков, они могли составить из Киева железной дорогой, либо из Германии пароходом. И тому и другому сопутствовали бы дополнительные траты и дорожные неудобства.

– Они явно намерены затаиться в окрестностях Варшавы, где-нибудь в глухих землях, с тем, чтобы возвратиться аккурат к отправлению поезда на Петербург. А ещё лучше не с Петербургского вокзала, а, к примеру, из Гродно или Вильно. С ближайших станций по дороге, – рассуждал Александр.

– Даже если и так, – Тихон уже добыл у портье нашей гостиницы расписание поездов, – мы успели бы перехватить их. Если бы знать, где они вознамерились схорониться до того времени. Перехватить и расспросить о судьбе детей.

– Вот что, Тихон. Давай-ка не будем терять время зря. Пройдемся по торговым рядам, по женским магазинам и лавкам. Они могли заглянуть туда, не каждый день выпадает случай и расчет получить, и быть вблизи с инакоязычным торгом. А после и по трактирам. Удачный исход дела не отметить – навести беду на другое предприятие.

Сыщики сразу засобирались, ничего на мой счёт особо не указав. Ну не сидеть же мне стены караулить? Тоже стала готовиться к выходу: заправлять косу под кепку свою рабочую. Заметив это, граф Ростовцев пресек сборы.

– Василина, я попросил бы вас остаться в гостинице.

– Почему? Что здесь делать?

– От Грушецкого могут новости быть. Да и обременительными вам покажутся наши прогулки.

Я вам скажу, что совершенно точно есть такая интонация или оттенок голоса, может быть в совокупности с чертами лица, проявляющимися в определенный момент, при которых вам доподлинно известным станет неискренность произнесенного. Вот прямо как частички пыли щедро осядет эта ложь на вас. Аж в глазах режет, и хочется отряхнуться, смахнуть с себя эту гадость.

– Вы не это хотели сказать.

Не знаю, кто меня дёрнул так выразиться. Выяснять отношения, когда на кону чьи-то жизни, – последнее дело, и для совсем уж истеричных дам, положа руку на сердце, имеющих на то законные основания. Например, статус жены или невесты.

Но черта, которую лёгкой рукой провел между нами Александр, в мгновение ока выросла до плетеного забора. И это к дополнению ко всем прочим обстоятельствам и преградам. Что-то с отблеском обреченности кольнуло в сердце.

– Не это, – видимо, что-то такое же почувствовал и сам главный сыщик, не зря он дедукцией своей похвалялся. – Мужское одеяние не скрывает полностью ваш истинный образ. Я должен быть уверен в вашей безопасности.

Сиди-ка ты, девица-краса, дома. Чтобы никто не украл. И нос свой никуда не суй.

Все это понятно и должно быть разумно. Забота, внимание и реализация функции защитника в отношении тех, кто в ближнем круге. Своих.

Но осадочек остался.

Мы разъединились. Сыщики отправились по своим сыщиковским делам. Я... А я, прихватив сумку с мелочью, вышла на улицу.

Ну придет Матеуш от Грушецкого. Расскажет мне свои вести. Я их как перетранслирую товарищам сыска? Какими голубями почтовыми? Предупредила портье, чтоб задержал человека, если что, и пошла.

Никаких приключений, разумеется, я не планировала. Добавлять проблем тоже. Так, пройтись на расстоянии вытянутой руки от гостиницы, чтобы не заблудиться, не потеряться, чтобы на виду, в людных местах. Решила проветрить ненужные мысли в голове, которые уже что-то там себе напридумывали, усилились за время поездки. И самое страшное, я стала привязываться к этому миру сильнее, чем того стоило. К вообще жизни здесь, к людям, с которыми свела судьба.

Я все больше и больше думала о Иване Андреевиче, о Тихоне и, бесконечно много, об Александре. Последний, кажется, серьезно оккупировал часть не только мыслей, но и замахнулся пробраться куда глубже. Именно поэтому эта ложь во благо и утаивание задели меня.

Меня волнуют события в жизни этих новых моих знакомств. Я переживаю за них, за их отношение к себе. Сколько раз за эти дни я вспомнила о Виталине? А о родителях? О брате?

А все это неправильно. Не должно быть так. Эта Васька не я. Похожая. Она тоже не очень-то задумывается о своей родне. Но все равно я же не могу быть ей по-настоящему? Человек не может жить две жизни одновременно. Родиться сразу в двух местах. Не может же?

Саксонский сад, кем бы ни были те саксоны, которые его разбили, был равнодушен к моим душевным терзаниям. Зелёные аллеи тянулись в разные стороны, то и дело пересекаясь друг с другом. Мраморные статуи смотрели на прохожих глазами богов и героев прошлого. Фонтан в центре парка ловил каплями солнечные лучи, будто бы только ради него они и существовали.

Парочки дам неспешно прогуливались, переговариваясь и сдержанно улыбаясь. Дети под присмотром многочисленной братии из тётушек резвились на траве.

Все у них тут хорошо и замечательно. Никто не знает и не тревожится, что где-то там пропадают чьи-то дети, а где-то здесь их пристраивают или переправляют куда-то дальше. Все эти беды эфемерны, пока не касаются собственных семей.

Даже местные зверьки в парке ведут себя показательно-прилично. В кустах среди опрятных деревьев прячутся, никого не пугают, на дорожки впечатлительным дамам под ноги не выскакивают. Сидят тихонечко, наблюдают.

Никак только не могла понять, кто это? Слишком большим кажется для белки, зайца... Хотя зайцы бы в парке быстро бы перевелись... Тогда...

Когда я сделала маленький шаг к кромке парковых деревьев, то мой зверек, затаившийся среди веток и листвы, отпрянул в чашу. Резко, испуганно.

Но...

Вы видели когда-нибудь зверьков в живой природе, облаченных в одежду? Вот и я нет. Поэтому намерение не идти за ним, не пугать ещё больше, выбросила из головы за ненадобностью.

Началась наша маленькая погоня. Я не знаю, кто это был, девочка или мальчик. Не успела рассмотреть ни лица, ни одежду толком. Сделала один шаг ближе, и он, развернувшись, припустил вперёд. Небольшой рост и хрупкое телосложение позволяли ему нырять под ветками, уворачиваться от крепких ударов, скрываться за стволами деревьев. Мне же мешало все: корни, паутины, отбивающие такт по моему лицу и плечам ветки-барабанные палки.

Когда я подумала, что, наверное, какая-то сила защищает его от того, чтобы быть пойманным, он вдруг упал. Теперь я точно распознала в нем мальчика. Не старше десяти лет, совсем худой, но при этом одежда, со свежими следами пыли и грязи, новенькая, недавно пошитая. Пшеничные волосы растрёпанные, взъерошенные, но чистые.

Не брошенный и не беспризорный.

Я пыталась удержать его за руку, обнять. Но он отбивался. Брыкался руками и ногами, со всей своей детской силой. Впивался зубами в руки, царапался. Даже пару раз поддал головой в бок.

И все это молча, изредка хрипя и сопя через нос.

Бился так, будто это последнее, что он должен сделать в жизни. Агрессивно, яростно, совсем не похоже на игры буквально в нескольких метрах от нас на красочных полянках.

– Да стой же ты! – шикнула на него, не выдержав очередного болезненного укуса.

Но он ничего не слышал. Возможно и вовсе не знал русской речи.

– Я могу помочь тебе! – крикнула ему. – Не знаю, как это на польском будет...

Не подействовало.

Первым в схватке погиб ремешок сумки. Его просто вырвало с корнем, сумка поползла вниз. Но не до нее было. Мы топтались прямо по ней, пока не сдались застёжка и ткань. Небогатое содержимое незамедлительно высыпалось на землю. Тряпичный кошель, тонкий томик с милыми историями, подарок Александра с одной из станций, ещё какая-то мелочь и деревянный ножичек.

И то ли мальчик решил сдаться, то ли выбился из последних сил, но в этот момент прекратил борьбу, упал на коленки и, закрыв руками лицо, надрывно заплакал.

– Ма... Ма... – неразборчиво бормотал он что-то между тяжёлыми всхлипами.

Так горько, обречённо, никогда такого не видела среди детей. Ни отобранная игрушка, ни разбитый локоть, ни обидное слово не вызовет столько накопленной боли, нашедшей выход в то мгновение в слезах. Таких по-взрослому удрученных.

Пройти мимо такого смог бы разве что человек с камнем в груди.

Несколько минут мы сидели с ним прямо на земле, оба рыдали. Он больше не стал сопротивляться скупым объятиям, уткнулся лицом в мою рубашку, обвивая меня тонкими ручками, и долго ещё не мог успокоиться, пока я гладила его по спине.

Увидь нас кто-нибудь с аллей парка, точно бы кинулся звать местных стражей порядка.

– Все будет хорошо, – повторяла я и ему, и себе.

– А на нем и взаправду есть буквица Аз? – спросил он вдруг хрипло, очень тихо.

– На ком?

– На ножичке.

Парк, который повелел сделать Август Саксонский:

Глава 42

Буквица Аз, ножичек. Если у кого-то сразу сложилась вся картина, то только не у меня. Мальчику пришлось повторить свой вопрос, а для должного понимания он поднял игрушечное оружие с травы и, грустно улыбнувшись, чуть сдвинул пальчиком один из ремешков в сторону. Всего лишь на один-два сантиметра удалось это сделать из-за тугого плетения. Но...

Этого хватило, чтобы заметить неровные края кривоватой первой буквы алфавита. Буква А.

– Антип, – произнес мальчик. – Тут первая буква моего имени.

Мистика какая-то! Несколько секунд даже не могла ничего сказать. Мысли не путались, а выстроились в очень красивый ряд от одного к другому. Собрались в нужном порядке, словно по свистку к старту. Но легче не стало, потому что то, что открылось ужасало своей жёсткость и дикостью.

Холодок пробежал по спине.

– Ты Антип?

– Да.

– Это твоя игрушка?

Я задавала вопросы с очевидными уже ответами. Это как открыть дверь, которую тысячу раз на день дёргаешь туда-сюда, но на очередном разе за ней оказывается не привычная обстановка, а пропасть. Вот настоящая карстовая воронка. Сяочжай Тянькэн или мексиканская пещера ласточек. И ты буквально в сантиметре от края провала. В лицо бьёт порывами ветер для полного погружения в многомерную реальность. Тебя не сносит от увиденного только потому, что ты ещё держишься за кое-что настоящее, связанное с тем, что существовало секунду назад в обычной плоскости. За дверь, за ручку... За простые вопросы, на которые тебе известны все ответы, но задавая их, можно потянуть время, примериться к новым обстоятельствам и понять, как в них действовать.

– Да, я ее сам сделал. Брат помог обмотать рукоять.

– Но у тебя не один брат. Два?

Он согласно кивнул, мрачнея на глазах и собираясь вот-вот снова расплакаться.

– Два. И зовут их Петр и Степан?

– Они меня вытолкали, – вдруг затараторил он, размазывая по щекам слезы и в паузах всхлипывая. – Когда те люди что-то решали, ругались между собой. Степан говорит: "Лезь быстро под коляску, лежи тихо, а как поедет не двигайся. Проедет, вставай и беги, куда глаза глядят, схоронись. Добрые люди везде найдутся. Бог поможет." Я так и сделал, побежал, слышу вроде гонятся. А тут деревья, можно укрыться. Я сюда. Но за мной никто не пришел. И вдруг вы...

Он уже мелко дрожал, вспоминая свой побег, нашу стычку.

– Я тут... А они там... И братья, и Варенька... И куда идти? Я со страху добежал-то до сюда, а где было то место не знаю тепереча... Как вызволить-то? – поднял он на меня глаза, в которых плескалось отчаяние и вместе с тем слепая надежда.

– Четверо! – а я все рассматривала в голове сложившийся пазл. – Ну конечно. Получается ты, два брата. Это трое мужского пола крестьянского происхождения. И Варенька. Женского пола дворянского происхождения. Так? Ну точно так. Как в записке значилось. Все сходится. Давно ты тут сидишь, Антип?

– Не знаю.

– И с какой стороны прибежал тоже? Хоть примерно?

Он растерянно огляделся, но лишь сильнее поник. Понятно, мы ещё и марафонский забег устроили. Куда-то вглубь сада.

– Ладно, не вешать нос. Я знаю отличных сыщиков. Они кого угодно найти могут.

– Правда? – лицо Антипа просветлело.

– Точно тебе говорю.

Сказать по правде, я сомневалась, что сама смогу их теперь найти. Они же где-то по магазинам и тавернам бродят, пока тут самое интересное разворачивается. Все мне приходится делать...

А тут ещё одна истина открылась.

Цыганка!.. А ведь говорила, что живы они! Что верну, если что-то там отдам взамен. Получается есть шанс? И ножичек ведь не зря отобрала у матери детей! Мне отдала. Без него ну встретила бы Антипа, но ещё не скоро бы выяснилось. И вообще бы убежал... А я бы просто ушла...

Как сейчас все это одно к одному стыкуется! Каждое слово! Каждый факт! Каждая случайность! Ведь не видели, специально не пустили никого на якобы похороны детей Марфы. Вроде как в пути от холеры всех Бог прибрал. Никто ведь и не знал, что из деревни их забирали здоровыми абсолютно. Семье сказали, что больны мальчики, что заразны. Хотя как крестьянину проверить, что доктор говорит? Никому бы и в голову не пришло сомневаться... Никто и не сомневался

А в больнице позвали лишь одного прислужника, вероятно, вхожего в дело. Темнота скрыла преступление. В больнице тоже ни у кого не возникло ни одной подозрительной мысли. С чего бы? Все они знают, как болезни запросто уносят жизни всех подряд, без разбора по возрасту, по полу, знатного происхождения или нет, в дороге или на больничной койке. Главное, что представили правдоподобно для всех, так обставили, будто обыкновенное событие. Привлекли пару человек в помощь и всё. Заплатили за молчание, небось, копейки.

Только почему? Зачем это нужно? Для чего еще траты и на новую одежду, и на поезд привилегированного класса?

Я собрала разбросанные вещи, поправила свою одежду, выбившиеся из-под кепки волосы.

– Пойдем, Антип, – подала свободную руку мальчику. – Будем думать, где твои братья. Освободим их и отправитесь обратно к родителям.

Уже согласившись идти, Антип замедлился, понуро склоняя голову все ниже и ниже.

– Разве они не продали нас, потому что кормить нечем? Мы им не нужны.

– С чего ты взял такую ерунду? – видел бы он Марфу, свою маму. Она как наяву представилась перед глазами: отстраненная, убитая горем, замкнувшаяся в себе. Только бы ничего не случилось с ней до нашего возвращения!..

– Они сказали. Ну кто следил за нами. Пете бумагу показали. Он может читать. Прочел и потом сказал, что это была расписка. Что продают в услужение... Деньги получили за нас. И обратно не потребуют.

– Глупости! Вы сами видали, как отец такую бумагу пишет? Как деньги за вас получает? Нет! То-то и оно! Дали вам поддельную записку, чтобы... Чтобы...

– Чтобы мы не сбегали, – помог мне подобрать нужное.

– В точку! Чтобы не было желания к побегу. Послушные были, не звали на помощь.

Антип не поверил мне до конца. Видно было по его глазам. Хотелось бы верить взрослым, они же больше знают, но как различить, кто среди них искренен, а кто свою выгоду преследует?

Лаааднааа. С этим ещё разберемся.

Надо было думать теперь, как действовать. Лучше всего найти бы моих сыщиков. Только вот где их носит?

В целом, вариантов-то не много: либо ждать сыщиков, либо бросаться на поиски детей самой, пока не поздно, либо попросить чьей-то ещё помощи.

Ни один из планов не был хорош. Минуты промедления могли стоить очень дорого: детей могли увезти далеко отсюда или с ними в любой момент могло что-то случиться. Пользы от меня ждать тоже не стоило. Допустим, каким-то образом определили бы мы с Антипом, откуда ему удалось удрать. Но не зная ничего про тех людей, которым перепало сопровождение, ни их количество, ни их силу, намерения – это бросаться в омут головой. Только бы добавила всем новых проблем.

Знакомства? Считать ли портье гостиницы подходящим знакомством? Я даже имени его не знала. Матеуша я знала и по имени, и в лицо. А ещё он как-то связан с людьми Грушецкого. Кандидатуру его сбрасывать со счетов явно не стоит. Через него можно выйти на его хозяина, а он, судя по всему, заправляет теневыми секторами города. Вопрос только какой ему интерес вмешиваться? В чем его будет выгода?

На этом все идеи и заканчивались. Я приходила к решению оставить активные действия тем, кто в них более моего сведущ. С тем и покинули Саксонский сад, направляясь в гостиницу.

– Я вспомнил! Вон тот магазин. Варенька увидела вывеску и сказала, что они с нянюшкой часто заходили в такой на прогулке, покупали кулёк конфет. А после чуть не заплакала, но нельзя было. Всем бы досталось...

– Так, хорошо. А дальше что было?

– Потом, – Антип говорил медленно, с усилием вспоминая детали, – мы ещё раз куда-то повернули и почти сразу остановились, велели выходить и ждать. Туда!

И бросив мою руку, он рванул сначала к витрине бакалейной лавки, нацеливаясь свернуть в ближайший проулок от нее.

– Стой! Антип! – но тот уже мчался во всю прыть.

Честно, не собиралась никуда самой соваться, но, как видите, кое-что не зависит от нас.

Внешний лоск главных улиц терялся тут же, стоит свернуть с них на какие-нибудь второстепенные. Тем более мелкие, где кроме двух-трех строений и нет ничего примечательного.

– Я не знаю, какой. Но может здесь?

Воспитательный дом. Строгая табличка на мрачной двери сообщала, что в этом доме содержится заведение мадам Ливингсон, детский приют трудолюбия.

Темные провалы окон глядели хмуро и неприветливо. Фасад здания хоть и не обновлялся долгое время, судя по редкой паутине трещин, но держался уверенно. Сердито и надменно.

Хорошенькое начало. Оставь надежду всяк сюда входящий...

А что? Очень удобно сдать детей, вырванных из семей, на попечение в сиротский приют. Тысяча верст до дома – без средств не преодолеют. У местных стражей порядка едва ли возникнут вопросы к поголовному учёту брошенных детей на содержании. Что им плюс четыре – шесть новеньких?

И как они раньше не догадались?!

Мы обошли дом со всех сторон. К приюту прилагалась небольшая территория, обнесенная забором. Попасть, что в само здание приюта, что на его внутренний двор можно было только через центральный вход с мрачной дверью. Ворота во двор тоже были, но они наглухо запирались.

Незамеченным не проберешься. Ни внутрь не зайти, ни выйти без того, чтобы не обозначить свои намерения забрать новеньких.

– Может мне постучаться? – предложил Антип.

– С ума сошел? Тебя, как беглеца, тут же схватят, и тогда усилия твоих братьев обратятся в прах. Ни сам не сбежал, ни помощь никакую не привел.

– А как же вы? Вы не можете помочь? Надо ждать сыщиков?

– Я вот, что думаю. Если зайти незаметно не получается, то надо сделать так, что они сами вышли или нас выпустили. Но не как Антипа и помощника сыскной полиции, а как кое-кого другого!..

С пожаром, конечно, было бы проще всего. С вымышленным, разумеется. Как миленькие бы выскочили. А тут надо что-то интереснее...

– Слушай, Антип, я, кажется, кое-что придумала!.. Давай-ка мы вот, что сделаем...

Автор не уверен, что Варшава после Васькиных придумок выстоит. Наши как начнут думать, так привет! Но будем надеяться... Поставьте что ли звездочку, чтобы поддержать полуиностранный город (Варшава тут ещё в составе Российской империи, не помню говорила вам, нет) в такой трудный момент))

Всех с днём России!

Антип, думаю, вот такой (он, конечно, крестьянский сын, но его еще в Гатчине приодели, причесали):