Текст книги "Созвездие Дракона (СИ)"

Автор книги: Мария Доброхотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

Глава 20. Новый круг

В те дни Мангон не был на себя похож. Как только заканчивалась официальная часть дня с её приёмами, встречами и совещаниями, он тут же сбрасывал очередной камзол из плотной дорогой ткани и влезал в простую домашнюю одежду. Видеть Адриана в просторном свитере мелкой вязки и просторных штанах было так непривычно, что Таня то и дело отрывалась от своих географических атласов и глазела на него. Мангон нетуго заплетал косу, и волнистые волосы падали на лоб и щеки, отбрасывая легкую тень. Он даже добыл где-то очки в тонкой оправе и в них напоминал скорее студента из книг о волшебной академии, нежели правителя страны. Но иногда свет падал так, что резко подчёрквал морщины у рта и на лбу, и прибавлял Адриану сразу несколько десятков лет. Широкий круглый ворот свитера открывал смуглую кожу, выступающие ключицы и чёрные чешйки, спускавшиеся из-под волос на шею и частично – плечи.

– Мне нравится, когда ты смотришь на меня, – однажды тихо проговорил Адриан. Он не поднял глаз, всё так же рассматривая старые карты, но уголок его рта чуть дёрнулся.

Таня вмиг вспыхнула, опустила взгляд. Сердце забилось глухо и быстро, стало вдруг душно и закружилась голова. От смущения ли, или от удовольствия. Таня некоторое время прилежно вчитывалась в драконьи письмена, а потом снова украдкой посмотрела на Адриана. Он слегка улыбнулся.

Так они и сидели, каждый занятый своим делом и вместе с тем неуловимо вместе, деля пространство и минуты на двоих. Таня старательно вглядывалась в вязь драконьего языка, заставляя буквы складываться в слова и припоминая их смысл: в Обители она почти идеально овладела разговорным, но вот чтение до сих пор давалось ей с трудом. Адриан разбирал текущие дела, письма и бумаги, и когда с ними было покончено, доставал старые книги, чьи переплёты стали мягкими и ломкими от времени, а листы почти коричневыми. Он изучал карты, записи и записки, и к концу дня вокруг Мангона образовывалась целая крепость из бумаги. Разбирать всё по своим местам, тихо, вдвоём, стало особенным ритуалом.

В библиотеке стояла тишина, смешанная с дыханием и шелестом страниц, но за её дверью кипела жизнь. Сапфировую башню лихорадило. Все служащие, не занятые более важными делами, готовили её к празднику Нового круга, от которого, как оказалось, обожала Марго Доттери. Этого обстоятельства хватило, чтобы Денри приказал превратить башни в нарядных уродцев, светящихся, блестящих и благоухающих. Куда бы ни пошла Таня, она повсюду натыкалась на твераневые имитации свечей и очагов, изображении старухи Зимы, местного символа праздника, и трёх её собак. Проемы украшали венки из рододендрона, зеленого и ярко-оранжевого, а по углам теснились зимние композиции, которые должны были создавать атмосферу праздника, а в итоге только пугали. Но сюда, в малую библиотеку, звуки доносились слабыми, приглушенным, словно принесенные из другой реальности. Мангон строго запретил уродовать его пристанище украшениями и свечами, и библиотека оказалась крепостью посреди бушующего предпраздничного безумия.

Таня то и дело отвлекалась от географии Илирии на звуки снаружи, голоса и возгласы, а потом возвращалась мыслями к Мангону. Разговор с Лекниром не давал ей покоя: мог ли Адриан поступить так с бедной девушкой? Не только соблазнить её, но и довести до такого отчаяния, что она не захотела более жить?

– Нам нужен чай, – заявил Адриан, откладывая в сторону заметки. Чай оставался его большой любовью, более того – страстью. Ему привозили лучшие сорта со склонов Ронсийских холмов и настоящие чайные сокровища с Южных островов. Южные острова оставались закрытой территорией, почти никто не мог до них добраться, а если пытался, но более не возвращался. Не было даже точно известно, одна ли это страна или объединение нескольких. Там жили люди, возводившие в культ искусство, науку, а также самоконтроль и сдержанность. Говорили, что сама традиция чаепития пришла с Южных островов, а потому Адриан был готов отдать небольшое состояние, чтобы получить аккуратный сверток прессованных листьев. Таня, выросшая на чайных пакетиках из желтой коробки, не совсем понимала его пристрастия, но считала его вполне удачной частью образа.

Когда Мангон собирался пить чай, он освобождал стол, чтобы на нём не оставалось ничего лишнего. Тане тоже нашлась роль в ритуале, и пока Адриан бережно ополаскивал полупрозрачные пиалы, она протирала стол и деревянные подставочки. Слуга приносил чайник с горячей водой, который подогревался свечой, и кувшин с водой холодной. И Адриан, оглядев расставленные на столе принадлежности, начинал творить свою чайную магию.

– А теперь рассказывай, – предложил он, ополаскивая чайничек горячей водой.

– О чём?

– О том, что тебя так мучает. Я постоянно отвлекаюсь на твой озабоченный вид, – он слил воду в специальную тарелочку, в центре которой на листе кувшинки сидела серебристая лягушка. От горячей воды она стала стремительно зеленеть. – Возможно, тебя так расстраивает география нашего мира, но я почему-то сомневаюсь.

Таня некоторое время собиралась с мыслями. Она рассеянно потянулась к пиале, собираясь покрутить её, но убрала руку под строгим взглядом Мангона: ритуал должен всегда идти своим чередом.

– До меня дошёл неприятный слух, – выдохнула наконец Таня.

– Обычное дело в высших кругах, – кивнул Мангон, отмеряя ложкой чайные листы.

– Я её услышала не в небоскрёбе. А в убежище.

– Неужели? – Адриан мазнул по ней заинтересованным взглядом и вернулся к чаю. – И этот слух касается меня, верно?

– Иначе я бы давно прибежала к тебе делиться новостями, – усмехнулась Таня и вдруг осеклась, вспомнив о несчастной девушки. – Адриан, ты помнишь Элсу Лекнир? – спросила Таня, а сама уставилась на него, ловя каждое движение, каждое изменение в лице. Мангон всегда сохранял невозмутимость, но, может быть, воспоминание о страшном событии в замке тронет его?

Адриан оставался спокойным. Он налил в чайник горячую воду и аккуратно опустил крышечку на место, нежно придержав её двумя пальцами.

– Я должен её помнить?

Несправедливый приём – отвечать вопросом на вопрос. Таня чувствовала, как глухо стучит сердце, будто в груди вдруг стало пусто. Дурной знак. Только приступа паники ей не хватало.

– Полагаю, должен. Она спрыгнула с Южной башни, – она с усилием сглотнула, не отводя взгляда от красивого лица Мангона. Ей показалось, что на мгновение его брови дёрнулись вверх, но потом вернулась безмятежность, и он медленно слил первую порцию чая на довольную лягушечку. Струя ударяла в зеленеющие бока, рассыпалась каплями по листу кувшинки.

– Сложно не обратить внимание, когда кто-то падает в твой собственный двор, – наконец продолжил Мангон, возвращая чайничек на подставку. – Но можно забыть. Пока ты мне не напомнила, я и не вспоминал о той несчастной. Я тогда был в замке. Сидел в кабинете. Ты же знаешь, окна выходят во внутренний двор, ну и… Я увидел одним из первых.

– И? – Таня подалась вперёд. Что он чувствовал? Горевал хоть немного по несчастной любовнице, которая не пережила отвержения?

– И? Кажется, я велел выплатить родственникам компенсацию. Тело забирали на дрянной повозке, это я точно помню. Ещё подумал, не развалится ли она по пути. Наверное, у девушки родственники были не очень богатыми. Больше мне об этой истории нечего рассказать.

Он подцепил двумя пальцами крышечку и влил к набухшим от влаги и пара листьям новую порцию воды. Таня пыталась совладать со своими чувствами, прежде всего, со жгучим разочарованием, что желчью растекалось по внутренностям.

– Ты расстроена, – констатировал Мангон. Казалось, он был озадачен этим. – Что случилось? Какое тебе дело до девушки, которая умерла задолго до того, как ты попала в этот мир.

Таня вскинула на него пылающий взгляд. Её щёки раскраснелись, но как-то некрасиво, пятнами. Адриан сидел напротив, возмутительно спокойный, и только вежливое любопытство отражалось в его чертах.

– Ты не можешь быть таким холодным! Это невозможно, потому что это меняет… Многое.

– Так, а теперь объясни мне, почему я должен испытывать какие-то другие эмоции.

– Ты издеваешься! – заключила Таня, всплеснув руками. – Как ты можешь так спокойно говорить о девушке, которая носила твоего ребенка? И умерла в твоем собственном замке! На твоей бурундовой брусчатке!

Таня тяжело дышала, словно бегом поднялась на несколько этажей. Лицо горело, но Мангон наконец-то выглядел удивленным, и это грело сердце. Не ожидал, что она знает?

– Гм. Вообще-то у нас не принято обсуждать подобные вещи за чаем, – сказал он, придерживая широкий рукав свитера и поднимая чайник.

Таня резко выдохнула от возмущения.

– Ты сам вытащил из меня эти вопросы. Теперь не делай вид, что у нас тут высшее общество!

– О, у нас определённо не оно, – легко улыбнувшись, заметил Мангон. Он налил чай в одну из пиал и пододвинул её Тане. – Попробуй. Зелёный чай этого года. Успокаивает и в то же время придаёт сил.

– А ты можешь банку такого чая наводить? – мрачно поинтересовалась Таня, принимая в руки пиалу. – Мне сейчас как раз надо как следует успокоиться.

Мангон снова улыбался. Он сидел напротив, но умудрялся смотреть как будто снизу вверх, выглядел насмешливым и слегка ранимым, что смущало Таню. Она никак не могла придумать, как вести себя с ним таким.

– Если уж ты так хочешь подсмотреть в щель моей спальни, то я напомню тебе, что понести ребенка от дракона сложно. Выносить – ещё сложнее. Моя мать была у отца третьей женой, после её смерти ещё четыре жены так и не смогли забеременеть. Я был единственным сыном у Эрона Мангона, к его огромному сожалению. Теперь ты понимаешь, насколько важны дети для драконов? Если бы такое случилось, если бы эта служанка была беременна от меня, я бы сделал всё, чтобы обеспечить её безопасность.

Тане показалось, что за её спиной тенью встала Марисса. Когда речь заходила о беременности, она всегда призраком возникала между ними с Мангоном и молча укоряла наглую чужачку. Теперь Тане стало намного яснее отношение Адриана к жене.

– Но я не имел к положению той девушки никакого отношения, потому что не трогал её. Даже не знал толком. Служанками занималась Раду.

– Элса. Её звали Элса.

– Очень красивое имя, – кивнул Мангон и поднёс свою пиалу ко рту. – Мне нравится эта компания. Их чай имеет особое послевкусие, если его правильно заварить. А для этого сорта собирают только верхние листочки.

Таня его не слушала. Она изучала узор на столе и постоянно возвращалась мыслями с несчастной Элсе. Воображение с готовностью рисовало распластанное девичье тельце на замковой брусчатке, её платье служанки. И красное на сером.

– У меня не получилось тебя успокоить, – констатировал Мангон, меняя воду в чайничке. – Что ж, давай позовём Раду, она сможет рассказать больше.

– Я не очень нравлюсь Раду. Никогда не нравилась.

– Мы зовём Раду, чтобы она поделилась своими воспоминаниями об этой Элсе. При этом ты вовсе не обязана ей нравиться. Тебе достаточно нравиться мне.

– Что?

Таня удивленно выгнула бровь, но Мангон уже легко поднялся на ноги – он снова был босиком – и отправился к звонку, чтобы вызвать швейцара. А Таня осталась сидеть на ковре, рассматривая его спину.

Раду появилась на пороге очень быстро, как и полагается хорошей служанке. Не служанке – компаньону. Она замерла на пороге, сложив руки на выпирающем животе, и уставилась на Таню с таким удивлением и неприязнью, будто та развалилась на ковре без одежды.

– Вы звали меня, дэстор? – подчёркнуто холодно поинтересовалась она.

– Да, – Мангон как будто не замечал её поведения. – Присаживайся, я налью тебе чай. Нам с… Зеной нужно задать тебе пару вопросов.

Раду снова мазнула по Тане взглядом. Таким, что захотелось помыться.

– С вашего позволения, я воздержусь дэстор. Вы же понимаете, моя преданность тэссии Мангон не позволяет мне… Вот так, за одним столом.

– Раду, сядь, – в его голосе появились жесткие нотки. – Пожалуйста.

Она поколебалась. Пару секунд, а потом послушно прошла в глубь библиотеки и грузно опустилась за низкий столик. Но даже эта пара секунд была невиданным делом для верной и предупредительной Раду, которая выполняла приказы одного Мангона. Что-то изменилось за те годы, что Таня не видела её? Верная служанка разочаровалась в хозяине или просто сменила его на красавицу-тэссу?

– Дэстор, простите мою дерзость, но вы ставите меня в неловкое положение.

– Позволь мне условиться кое-о-чём с тобой, Раду, – Адриан лёгким движением поднял чистую пиалу, поставил перед собой, чтобы налить чай. – Мы с Зеной работаем над важным делом. От него зависят многие жизни, и моя в том числе. Поэтому мы проводим столько времени вместе и часто за закрытыми дверями. Это одна из многих ситуаций, когда мне не нужны лишние уши, ты должна была уже привыкнуть к ним. Это вопрос политики и тайной канцелярии. Я немного удовлетворил твоё любопытство? – он посмотрел на Раду и поставил пиалу перед ней. Глаза у него горели янтарём, едва заметно сияли в электрическом свете. Обжигали.

Раду приняла чай, даже если не хотела. Мангон всех заставлял пить свой чай, делая собеседников своими соучастниками.

– Да, вы успокоили меня,– ответила она, но поджатые губы свидетельствовали о другом.

– Рассказывать ли Мариссе об этом, решать тебе. Никакой страшной тайны тут нет, но как бы мягко ты ни подала информацию, она будет волноваться. Либо ревновать, либо обдумывать мои тайные планы. Ни то, ни другое на пользу ей не пойдёт, – Мангон говорил спокойным, почти мягким голосом, но получалось так, что он не оставлял Раду выбора. – И если этот вопрос мы закрыли, я передам слово Зене.

Всё поменялось, это точно. Таня чувствовала перемены теперь особенно остро. Когда-то она робела перед Раду, строгой властительницей Серого Кардинала. Теперь же она чувствовала себя сильнее и влиятельнее, и Раду тоже знала о переменах. Поэтому не решалась смотреть в глаза, а если и смотрела, то бегло или украдкой.

– Раду, ты помнишь Элсу Лекнир? Она служила горничной в замке.

Раду подняла удивлённый взгляд. Пожалуй, такого вопроса она не ожидала.

– Да, я помню всех слуг, с которыми работала. Это была трагичная история.

– Что с ней случилось?

– Элса спрыгнула с Южной башни. Из-за несчастной любви.

Обтекаемый ответ, достойный экономки Мангона.

– А подробнее? – Таня не была намерена отступать. – Ты помнишь, что именно произошло с ней?

– Рассказывай, как есть, – кивнул Мангон, поливая лягушечку чаем, который стал слишком терпким. – Важна каждая мелочь.

– Что ж, раз вы просите, – вздохнула Раду и устроилась удобнее. Она была немолода, и приближающаяся старость наверняка давала о себе знать, а сидение за низким чайным столиком – вообще сомнительно удовольствие для непривычных. – Элса была славная девушка. Трудолюбивая. Как и все, кто рано осиротел и не хотел возвращаться в нищету. А ещё она была доверчивой. И очень неопытной. Впечатлить её было несложно. И вот Элса понесла ребёнка. И если бы посоветовалась с кем из товарок своих или хотя бы со мной, мы бы рассказали, как не допустить. Или прервать. Но она никому ничего не говорила до тех пор, пока это не стало совсем уж заметно.

– Ты знаешь, от кого был ребёнок?

Раду посмотрела на него тем особенным взглядом, в котором читалось былое обожание. Если бы Таня хотела быть точнее, она бы сказала, что экономка продолжала преданно любить Мангона, но как будто сместила этот фокус на его жену. Таня поднесла пиалку к губам, чтобы скрыть недоумение: это всё казалось ей слишком странным.

– Элса говорила, – неуверенно начала Раду, – что этот ребёнок…

– Мой, – мягко подсказал Адриан. – Я знаю. Теперь. Однако мне интересны твои догадки о том, кем был его отец на самом деле.

– Это всего лишь мои домыслы. Что-то я сама видела, что-то слышала. Был у нас такой рабочий, Дано его звали. Вы помните? Он потом исчез, незадолго до пожара.

Таня вскинула на Мангона тревожный взгляд, но он как ни в чём ни бывало продолжал слушать экономку, аккуратно поддерживая пиалу длинными пальцами. На его лице отражался лишь вежливый интерес – не более, тогда как Таня вспомнила и солнечный прохладный день, и направленное в свою сторону дуло, и Дано, который после всех злоключений стоял на коленях у её ног, моля о прощении. О его судьбе она доподлинно ничего так и не узнала.

– Помню.

– Я думаю, если позволите, что Элсу довёл её братец. Я никогда его не видела, но она часто плакала из-за него. Меня она боялась и ничего не рассказывала, но другие шептались. Ходили слухи, что он её часто бранил, называл падшей за то, что она работала у вас горничной. За то, что держалась за работу. И кажется, одно время Элса отправляла ему деньги. А может быть, продолжала отсылать до конца жизни.

Раду замолчала. К чаю она так и не притронулась, что должно было не понравиться Мангону, но он не говорил ни слова. Таня замерла на своём месте, снова и снова прокручивая эту историю в голове. Элса была вынуждена тяжело работать, чтобы не сидеть на шее Лекнира и чтобы тот мог учиться дальше, а в итоге оказалась виновата во всех грехах.

– Если бы она пришла ко мне и рассказала…

– Вы что! – воскликнула Раду и тут же замолкла. При Мангоне она никогда не повышала голос. – Я бы никогда не позволила ей беспокоить вас таким вздором. Тем более вы были заняты. Я не знаю, чем именно, но вы пропадали в кабинете целыми днями.

– И тем не менее, – настойчиво повторил Мангон. Голос его звучал низко и мягко, чтобы обвинение не звучало слишком резко, – если бы мы с тобой были внимательнее, мы могли бы её спасти. Стоило только её выслушать. Но мы были заняты безумно важными делами. Намного более важными, чем жизнь служанки, верно?

Он умолк, и в библиотеке повисла тишина. Ни Раду, ни Таня не смели слова сказать, прервать его размышления.

– Чем старше я становлюсь, тем чаще оборачиваюсь назад. И тем чаще думаю, что я всё время смотрел куда-то не туда.

– Не говорите так, прошу, – голос Раду дрогнул. Она оставалась на месте и вместе с тем подалась вперёд, как будто хотела дотронуться до Адриана, обнять. – Вы всегда старались. Мы все это видели. Пытались быть… не как он.

– Быть лучше, чем отец, – кивнул Адриан. – Забавно. Я мерил свою жизнь чужим мерилом, и ни к чему хорошему это не привело. И тем не менее, люди меня ненавидят едва ли не больше, чем его.

– Люди не испытывают к вам ненависти! – пожалуй, заверение Раду было слишком пылким, чтобы быть правдой. – Просто им страшно.

Мангон задумчиво кивнул, будто действительно понял что-то важное.

– Спасибо, Раду, про пришла. И что ответила на наши вопросы.

– Я могу идти? Мы готовимся к Новому кругу, и дел осталось много.

– Конечно.

Вставать ей было сложно. Таня подумала, что со стороны Мангона было жестоко заставлять пожилую женщину садиться за этот проклятый чайный столик, когда он поднялся и протянул Раду руку. Она помедлила, а потом приняла её. Адриан помог своейверной служанке подняться и, придерживая под локоть, проводил её до двери. Таня смотрела на них и думала, будет ли он столь обходителен с ней, когда старость согнёт её спину? А потом вспомнила, что она решила уехать, и почувствовала облегчение и в то же время горечь.

***

Таня сбежала.

Сбежала от блестящих украшений, гирлянд из рододендрона и многочисленных твераневых свеч, которые не чадили, но нагревали все комнаты, словно адские котлы. Чем скорее приближался званый ужин, устроенный Денри в честь Нового круга, тем больше их становилось. В конце концов свечи, словно надоедливые светляки, заполонили все стойки, столы и коридоры. Везде играла музыка. Торжественная. Праздничная. От неё Таню вскоре начало тошнить так же сильно, как от свечей. Подготовка к чужому празднику вызывала в её душе глубокую тоску, которую она и распознать-то смогла не сразу.

Однажды вечером она поняла, что хочет мандаринов. Сжать маленький оранжевый шарик в руке, почувствовать под пальцами шероховатость его шкурки, а потом поднести к носу и глубоко вдохнуть свежий цитрусовый запах. И перенестись сразу в детство, когда она, сидя под ёлкой, могла съесть целый пакет мандаринов, и на полу тогда вырастала горка рваных бело-оранжевых шкурок. Невесомыми брызгами прыскал сок, и пальцы становились желтыми и немного липкими, а на вкус – горькими. Таня почувствовала, как защипало в носу, и обиженно потёрла его, мысленно запрещая себе хныкать. Но от того тоска в душе стала только острее и больше, и казалось, она заняла Танино тело полностью: от макушки до пальцев ног. Как бы она хотела оказаться в маленькой квартире, в которой пахло бы хвоей и мандаринами! На фоне бы бормотал Женя Лукашин – отец оставался верен традициям, – а на столе бы появились большой салатник с оливье, и запеченная картошка, и шпроты на поджаренном хлебе, и, конечно, новогодний деликатес – икра на смазанном маслом белом хлебе.

Стоило попросить Мангона, и Таня могла бы есть икру ложками, обмазавшись сливочным маслом. Только дело же не в икре. А в исключительности новогодней ночи, празднике, улыбке отца и ожидании чуда. И чужой праздник казался издевкой над её воспоминаниями, а вездесущий рододендрон – похоронным венком на могиле мечт Тани Синицыной.

Денри прислал приглашение для неё на званый вечер. Надо же было до такого додуматься! “Дорогая Менив-Тан!” Так начиналось послание на пригласительной карточке, и Таня разорвала её на мелкие кусочки. Он заигрался, этот Денри. Для него Таня стала свидетелем его силы, связью с Великой Матерью. Пророком. И увлёкшись, Денри мог разрушить и так трещащее по швам прикрытие.

Таня написала отказ, конечно. Предельно вежливый, выверенный настолько, что по нему можно было бы изучать придворный этикет. И подписала: Зена Марисская. Фамилию она забыла, конечно, и пришлось идти к Гетику и выслушивать его нотации и издевки. Тане становилось лихо в высоких небоскрёбах, протыкавших густой воздух Илибурга, словно шпажки праздничные взбитые сливки. Здесь всё строилось на лжи, и Тане казалось, что куда бы она не ступила, она натыкалась на враньё и лицемерие.

Её спас Жослен. От него пришла короткая записка в маленьком конверте, скреплённом сургучом. Конверт оказался вскрыт, и Гетик даже не пытался спрятать кривую усмешку, когда протягивал его Тане.

“Художник Жослен Сен-Жан имеет честь пригласить Зену Марисскую на вечер в честь наступления Нового круга. 8 вечера, месяц Зимнего дракона”.

Адрес был Тане незнаком. Она стояла перед большим особняком, который прятался от любопытных глаз за кованой оградой и высокими деревьями. На Илибург спустилась благословенная темнота, но она не принесла отдыха. Жители выходили из домов, как будто позабыв об опасности, прогуливались по набережной Лироя, заходили в ресторанчики и радостно приветствовали знакомых на улицах. Горели фонари, прогоняя темноту, и их черные столбы нежно обнимали гирлянды. Вдалеке послышался взрыв салюта, и сноп звездочек, вырвавшихся в небо, окрасил серый особняк в золото и серебро. Радостно закричали люди, захлопали в ладоши. В особняке шевельнулись портьеры, выпустив в ночь острый луч электрического света, а потом снова опустились на место.

Таня не знала, сколько она так простояла перед новым домом Сен-Жана. Опомнилась она только тогда, когда позади загромыхал салют. Оказалось, что у неё замерзли уши и нос. Она покачала головой, прогоняя морок и лишние сомнения, и шагнула к воротам.

Таню ждали. В ответ на её звонок почти сразу появился дворецкий, невысокий и улыбчивый, который проводил её к дому.

– Другие гости уже прибыли? – спросила его Таня, поднимаясь по широкому крыльцу к приоткрытой двери. – Я не сильно опоздала?

– Дэстор не ждёт больше сегодня гостей, – ответил дворецкий, пропуская её вперёд.

Небольшой холл освещала электрическая лампа. Пол покрывали плотно подогнанные друг под друга планки паркета. Свежие тканевые обои пахли еще краской и клеем, и по низу их прижимали панели из красного дерева. На комоде в низком широком вазоне стояли свежие цветы. Таня прерывисто вздохнула. Она волновалась. И даже успела подумать, а будет ли ей по-настоящему рад Жослен, когда хозяин сам появился в холле.

– Татана! Как хорошо, что ты пришла!

Жослен изменился. Они не виделись совсем недолго, но нелепая пухлота пропала, лицо похудело и осунулось, щеки впали, а кожа потеряла жирный блеск, став немного темнее. Стёганый халат Жослен сменил на домашний серый костюм, который хоть и был пошит из тонкой ткани, но имел строгий крой. Он не мог скрыть круглый живот, от которого так быстро не избавишься, но определенно шёл Жослену. Художник выглядел несчастным и вместе с тем красивым. Жослен не стал снова лёгким пареньком, который улыбкой своей напоминал о солнце, красота его стала мрачной и трагичной, а оттого едва ли не более притягивающей.

– Жослен!

Они сблизились за несколько шагов, обнялись молча и крепко. От него пахло чем-то крепким, бренди или виски, а ещё табаком. Едва уловимый благородный запах. Руки его оказались крепкими, и он со всей силы прижимал Таню к себе. Потом чуть отстранился, взял её лицо в руки и прислонился лбом ко лбу.

– Спасибо, что приехала, – проговорил он.

– Спасибо, что вытащил оттуда, – отозвалась Таня с отвращением, заставив Жослена наконец улыбнуться.

– Неужели в небоскрёбах так плохо? – спросил он, сам принимая у Тани пальто.

– Там везде рододендрон. Под конец мне казалось, что он заползёт в спальню и задушит меня. И не нужно смеяться, это было вполне возможно!

Жослен, продолжая улыбаться, подставил Тане локоть, и она неловко ухватилась за него.

– Хочешь, я покажу тебе дом? Отделка здесь совсем новая, и Мангон явно не поскупился, но пока нет… индивидуальности. Меня. Понимаешь? – он распахнул перед Тане высокие двери с витражным стеклом.

– Конечно. Но гостиная у тебя довольно милая.

– Да. И эти диваны. Они кожаные, насколько я понимаю, и я благодарен Адриану, что он не велел купить те, что обтянуты шёлком. От них рябит в глазах и тошнит. Извини за подробности. Там проход в столовую и дальше через зал к комнатам прислуги. Там же кухня. Кстати, я нанял на этот вечер повара. Не знаю, чем тебя угощать. Росси… Она разбиралась в этом, понимаешь? – Жослен остановился, и оживление на его лице сменилось растерянностью.

– Понимаю, – Таня потерла его плечо. Ткань костюма на ощупь оказалась мягкой и шершавой.

– Она украшала дом. Заказывала еду. Готовила сырную закуску и брусничный соус к ней. Приглашала гостей. В гостинице тогда становилось людно и очень жарко, и я потел в твидовом костюме и ненавидел всех. И улыбался,– Жослен говорил, глядя в одну точку. – От улыбки болели щёки, и к концу вечера я практически ненавидел её.

Он широко распахнул глаза, будто увидел что-то ужасное в рисунке ковра, и лицо его вмиг стало некрасивым. А потом Жослен вцепился в волосы, застонал и опустился на кушетку. И стон его в полупустом доме звучал по-настоящему жутко.

– Я омерзителен, – пробормотал он в ладони. – И никогда себя не прощу.

Таня опустилась перед ним на колени. Попыталась отнять руки, заглянуть в лицо.

– Я понимаю, – в который раз за вечер повторила она. – Я тоже по ней скучаю. И чувствую себя виноватой. Но нам с тобой нужно жить дальше.

– Прости, – Жослен втянул воздух сквозь сжатые зубы. Он поднял голову, и Таня увидела, что глаза его блестят от влаги. – Я пригласил тебя на праздник, а сам устраиваю очередные похороны. Но дело в том, что я забыл, как устраивать праздники. Или никогда не знал. Вашон обычно тащил меня с собой пить, и я бывало скучал по тем временам. А теперь нужно сделать что-то особенное, а я не знаю, как.

– И вовсе не нужно устраивать ничего особенного, – мотнула головой Таня. – В моём мире Новый год – семейный праздник. А ты здесь моя единственная семья. Поэтому я предлагаю надеть удобную одежду, устроиться на тех мангоновских диванах и вкусно поесть. И если уж хочешь сделать мне подарок, достань пару бутылок вина. Кстати, о подарках! – она вскочила на ноги. – Где твои дети? Я хотела их поздравить!

– Дети наверху. С няней. Они уже спят, – Жослен как будто просветлел. – Но если ты заедешь с утра, то сможешь с ними увидеться. С Влади. Табита даже меня не узнаёт, так что с ней пока не очень интересно.

– А знаешь, в моём мире принято устраивать ночёвки. Мы их называем пижамными вечеринками. Правда, это развлечение для совсем молодых девочек, но может быть, у тебя найдётся для меня комната?

Дворецкий разжёг в гостиной камин, и сразу стало уютнее. Электрический свет погас, и в углах свернулись глубокие тени, а вокруг диванов было светло и очень уютно. На каминной полке стоял семейный портрет Сен-Жанов, и Росси смотрела с него гордо и счастливо. Вокруг горели свечи, неизменный атрибут Нового круга, символ огня Великой Матери, но Таня не могла отделаться от мысли, что это всё не очень безопасно.

Жослен хотел дать ей одно из домашних платьев Росси, но Таня выпросила себе мужскую пижаму и халат, а потому чувствовала себя очень по-домашнему.

– И представь себе, когда Адриан попросил Раду о помощи, она засомневалась! – Таня сидела на диване, поджав ноги, и сжимала в руках бокал вина. – Это было невероятно. Ей потребовалось время, чтобы решить, а не предает ли она Мариссу, потакая нам с Адрианом. И как это назвать?

– Человеческими чувствами? – пожал плечами Жослен. Он расставлял на столе тарелки в ожидании ужина. – Иногда женщины, которые безответно влюблены, доходят до такой крайности, что распространяют эту любовь на всю семью мужчины. А жену его считают едва ли не святой. Начинают ревностно защищать её, а то и служить, как твоя Раду.

– Но почему? Марисса же… – Таня запнулась. – Скажем так, получает всё, что никогда не получит Раду.

– Да, но Раду отчасти ставит себя на место Мариссы, ассоциирует себя с ней. А с другой стороны, она понимает, что никогда не будет с Мангоном. А потому разрешила Мариссе быть его женой и считает этот брак священным.

– Разрешила? Ей?

– Только у себя в голове, конечно. Но этого достаточно, чтобы стать верной слугой тэссии Мангон, – Жослен отошёл чуть назад, осмотрел стол, проверяя, всё ли ровно стоит.

– Когда это ты стал знатоком человеческих душ? – прищурилась Таня.

– Я им и не стал. Это слова Росси. Знаешь, в последнее время она мне напоминала Жамардин. Как будто старая перечница вселилась в неё. Я бы не удивился, если бы однажды увидел, как Росси достаёт вышитый кисет и трубку. А сейчас я думаю, что Жамардин – это не столько человек, сколько образ. Роль в жизни. И эту роль кто-то должен играть. На место Жамардин пришла моя Росси, а за ней придёт кто-то другой. Это неизбежно.

– Например, ты?

– Нет-нет, у меня другая роль. Грустная кукла, вечно стенающий художник, плачущий над своими полотнами.