Текст книги "Совпадения случайны (СИ)"

Автор книги: Маргарита Алешина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

Глава 38

Меня накрывает липкая смесь ужаса и паники. Едва дыша, я отпускаю дверную ручку и медленно отступаю назад.

Толик мгновенно реагирует.

– Что за херня?

Он в считанные секунды оказывается впереди и загораживает меня собой.

Я выглядываю из-за его плеча. Мы, замерев, смотрим на входную дверь, которая теперь бесшумно покачивается на сквозняке.

В прихожей темно. Из недр квартиры доносится бормотание радиоприёмника. Он уже много лет стоит на столе в бабушкиной спальне, но при мне она ни разу его не включала.

Спустя минуту напряжённого ожидания я осмеливаюсь подать голос.

– Карасёв, что происходит? Меня ограбили? – произношу почти шёпотом.

– Хрен знает… Теперь ты веришь, что я тут ни при чём? – вполголоса отвечает тот, не сводя глаз с двери.

– Угу… И что нам делать?

– Оставайся здесь. Я пойду проверю…

Толик делает шаг вперёд, но я хватаю его за запястье.

– Не ходи! А если в квартире кто-то есть?

– Не ссы! – он мягко высвобождает руку. – Я пару клёвых приёмчиков знаю!

На этой фразе Карасёв оборачивается, понарошку "бьёт" себя по челюсти и с улыбкой мне подмигивает.

Эта улыбка запускает в моём организме необратимый химический процесс.

Напряжение отступает, я улыбаюсь Толику в ответ, и когда снова вижу его взъерошенный затылок, понимаю, что не прощу себя, если с этим парнем что-нибудь случится.

Внутренний голос нашёптывает мне что-то вроде:

"Даша! Это же Карась! Твой бывший одноклассник, который, если ты помнишь, довёл твою бабушку до сердечного приступа! Он же избил твоего Кирилла! И тебя саму не раз прикладывал затылком к стене мужского туалета! Ты много лет ненавидишь его! Забыла?"

Но химия сильнее…

Неважно, каким Карасёв был когда-то. Важно, каким я вижу его сейчас. Его не страшит неизвестность. Он готов рисковать собственной жизнью, чтобы защитить меня.

– Я с тобой! – бросаюсь к нему и снова хочу взять его за руку, но Толик выдёргивается и взмахом указательного пальца указывает мне на моё место.

– Оставайся здесь, я сказал! – строго говорит он, и я не смею ослушаться.

Вскоре Карасёв скрывается за дверью, а для меня наступает время мучительного ожидания.

Я готовлюсь услышать крики, звуки борьбы, звон бьющегося стекла, треск ломающейся мебели и даже выстрелы. Но до меня доносятся только шаги блуждающего по квартире Толика и глухое хлопанье межкомнатных дверей. Ну, и прогноз погоды из радиоприёмника, разумеется.

Последней хлопает дверь ванной комнаты. Её щеколда давно просится на выброс.

Я успеваю поверить, что всё в порядке и даже осмеливаюсь шагнуть к двери, когда за ней вдруг раздаётся дикий вопль Карасёва:

– Ах, ты сука!

А следом глухой удар чего-то обо что-то. Затем ещё и ещё.

"Боже! Там в самом деле кто-то есть!"

Вновь охваченная ужасом я пячусь назад.

Грохот тем временем стихает и наступает пугающая тишина. Кажется, даже радио больше не говорит.

Что мне делать? Зайти внутрь? Звать на помощь? Бежать прочь? Что?!

"Нет, я не могу оставить Толика один на один с этим мерзавцем! Боже, божечки… Как же страшно! Ну, почему он так долго не выходит?"

Я готова расплакаться от страха и непонимания происходящего. Перед глазами стоит картина – Карасёв, согнувшийся пополам и харкающий кровью, и возвышающийся над ним Полянский с бейсбольной битой в руках.

Проходит ещё полминуты напряжённой тишины. Я уже собираюсь войти внутрь и будь, что будет. Но входная дверь вдруг распахивается и на пороге вырастает двухметровая фигура Толика.

Его лицо… Нет, оно не испачкано кровью. Оно "испачкано" широченной кривой улыбкой.

– Что, Соколова? Наложила в штаны? – подозреваю, он едва сдерживается, чтобы не заржать в голос.

– Идиот! Это смешно по-твоему?! – бросаюсь к нему и хватаю за ворот пуховика.

Я готова разорвать его на части за эту дебильную выходку и вместе с тем счастлива, что с этим дурачком ничего не случилось.

– Ты напугал меня! Ты это понимаешь? – отталкиваю его от себя и в то же время еле справляюсь с желанием обнять от радости.

– Ладно, ладно! Сорян… Не удержался! – он вскидывает руки, показывая, что сдаётся, и гогочет по-идиотски.

– Так что там? – спрашиваю я, заглядывая ему через плечо, но в темноте всё равно ничего не вижу.

– Не боись, Соколова! Всё чисто!

Он пропускает меня в квартиру, закрывает дверь и зажигает свет в прихожей.

Я оглядываюсь вокруг себя.

Чисто… Действительно, чисто…

Только бабушка поддерживала в квартире такую чистоту. Мне одной некогда да и не для кого наводить такой порядок.

Разуваюсь, не спеша иду по комнатам, включая свет в каждой из них. Толик следует за мной по пятам.

Первым делом я захожу в бабушкину спальню. Плед на её диване аккуратно расправлен. Подушки взбиты и составлены друг на друга. Бабушка всегда выстраивала из них пирамиду. Я же просто разбрасываю по дивану.

Форточка настежь распахнута, от чего в комнате свежо и, я бы даже сказала, холодно. Цветы на подоконнике политы и расставлены на одинаковое расстояние друг от друга. Стеклянные дверцы серванта начищены до блеска. Посуда в нём стоит практически в алфавитном порядке. На однотонном ковре не видать ни соринки, хотя, к своему стыду, я не помню, когда последний раз его пылесосила. Рекламные журнальчики на письменном столе, прежде хаотично раскиданные, сейчас лежат одной ровной стопочкой.

Осторожно заглядываю в шкаф. Оставшиеся после бабушки немногочисленные вещи аккуратно разложены по цветам.

В моей комнате такая же картина. Форточка открыта, цветы политы, постель заправлена. На покрывале – ни морщинки, на книжных полках – ни пылинки, а сами книги расставлены по росту.

В ванной и туалете тоже кто-то потрудился. Даже полотенце, которое я обычно бросаю на батарею как придётся, сейчас аккуратно висит и смотрит на меня лицевой стороной.

В кухню захожу в последнюю очередь. Окидываю беглым взглядом сверкающий гарнитур, плиту, начищенную до блеска, холодильник с магнитиками, выложенными теперь в одну линию, и уже ничему не удивляюсь.

Оборачиваюсь на Толика:

– Что всё это значит?..

Глава 39

Толик в отличие от меня ничего странного не заметил.

– Не знаю… Вроде нормально всё… Просто кое-кто опять не закрыл дверь! – беззаботно отвечает он.

На меня намекает. Раньше со мной такое случалось. Могла уйти и просто хлопнуть дверью, которая вообще-то ключом закрывается!

Мы с бабушкой не раз ругались по этому поводу.

"Из-за тебя нас обчистят когда-нибудь!" – ворчала она.

"Боже мой! Да кому нужен твой старый скрипучий диван? Кроме того, ты всегда дома!" – огрызалась я в ответ.

Но то было раньше. Теперь я повзрослела, поумнела и больше так не делаю.

Хотя в последний раз я уходила из дома сама не своя. Никак не могла отойти от ночного кошмара. Перед глазами стояла та женщина без лица, которая опять умерла на моих руках. Я думала о ней всё утро. И, видимо, за этими мыслями не заметила, что опять не закрыла дверь. И про форточки забыла по той же причине.

Но как объяснить перестановку по всей квартире и работающий радиоприёмник? К нему я точно не прикасалась. Не мог же он сам собой включиться!

А Толик между тем беспечно интересуется:

– Так что не так-то? Пропало что-то?

– Ты издеваешься? – вскрикиваю я. – Кто-то проник в мой дом, включил музыку и немного прибрался! И я не припомню, чтобы кого-то просила об этом! И ты ещё спрашиваешь, что не так? Да здесь всё не так! Абсолютно всё! Даже эта долбанная перечница стоит не так!

Я тыкаю пальцем в несчастную стекляшку со специей и застываю на месте.

На кухонном столе лежит сложенный вдвое тетрадный лист. Я сразу не заметила его, потому что была ослеплена идеальной чистотой моего вечно убогого жилища.

На листе аккуратным почерком выведено:

"БУДУ ЗАВТРА В 17:00"

– Что это? – поднимаю на Толика испуганные глаза.

– Хер его знает… – задумчиво произносит тот и уже по привычке тянет руку к затылку.

Я беру со стола записку, не переставая сканировать её глазами.

"БУДУ ЗАВТРА…"

Сердце в груди медленно набирает обороты.

"А что, если это… Нет, невозможно…"

– Это он… – до боли в пальцах сжимаю листок, уставившись на чернильные буквы. – Он написал…

– Кто? – басит Карасёв за моей спиной.

– Полянский… – я оборачиваюсь. – Он жив. И он нашёл меня…

– Ты прикалываешься? С чего ты взяла? – Толик озадаченно хмурится.

– Как ты не понимаешь? Стук в дверь, человек в красном пуховике, синяя "ауди", плюшевый медведь, надпись на двери и, наконец, это…

Замолкаю на полуслове. К глазам подступают слёзы отчаяния, комок в горле мешает говорить.

Я сглатываю и произношу дрожащим голосом:

– Я думала на тебя и твоих пацанов, а на самом деле это всё сделал он…

– Не гони! Полянский мёртв! – осторожно произносит Толик.

– А как ты объяснишь всё это? – спрашиваю я, взмахнув листком бумаги. – Вещи, книги, цветочные горшки… Всё, абсолютно всё стоит по-другому! И эта записка… Полянский жив и уже несколько раз доказал это! Он был в моём доме! Понимаешь? Он играет со мной! Он хочет свести меня с ума!

Я швыряю записку на стол и хватаюсь за голову. Сердце бешено колотится, руки сами собой сжимаются в кулаки, а по щекам катятся солёные капли. Я не знаю, что делать.

– Ну, ну, Соколова! Посмотри на меня, – Толик мягко кладёт руки на мои плечи, я послушно поднимаю на него заплаканные глаза. – Это хрень какая-то! – он произносит слова почти по слогам. – Ты всерьёз думаешь, что Полянский воскрес из мёртвых и пришёл к тебе немного прибраться? Это даже звучит, как полный бред!

– Это он стучал в мою дверь! Это он принёс медведя! Я видела, как он садился в машину! Он жив! Понимаешь? – шепчу я сквозь слёзы. – Он всех нас обманул! Он придёт и опять сделает мне больно!

– Не гони, Дашка! Полянский мёртв, и мы оба это знаем! А всему этому, – отпустив мои плечи, Толик обводит руками пространство вокруг, – всему этому должно быть какое-то другое объяснение!

Он снова притягивает меня к себе. Я утыкаюсь ему в плечо, и мои слёзы оставляют на его футболке мокрый след. Но в крепких мужских объятиях мне уже не так страшно. Напряжение понемногу спадает. Я ощущаю себя под защитой.

А Толик будто читает мои мысли.

– Я здесь, с тобой! Я не дам тебя в обиду! – произносит он, удерживая меня в кольце своих рук. Ты веришь мне?

Да. Я верю ему.

– Угу… – ещё раз всхлипываю, прижавшись к его груди, и потихоньку прихожу в себя.

Почему я раньше не замечала, какое мускулистое у него тело, и как вкусно пахнет его гель для душа…

Мы ещё немного стоим, обнявшись, а затем Карасёв отстраняется, тянется к столу, берёт записку и, повертев её в руках, заявляет:

– Будет завтра?… Отлично! Значит, встретим!

– Что? – я смотрю на него с удивлением.

Смяв записку в кулаке, Толик заявляет:

– Я останусь у тебя до завтра и дождусь этого ушлёпка, кем бы он ни был!..

Глава 40

За окном властвует зимняя ночь. Где-то во дворе лает собака. Чей-то мужской бас орёт пьяные песни, а женский сопрано сыплет ругательства вместо припева. Обычное дело для нашей улицы.

Я ставлю чайник, делаю бутерброды и следующие два часа мы жуём, пьём кофе и болтаем ни о чём.

И это так странно.

Ещё утром я ненавидела и проклинала Толика. А теперь он сидит на моём диване в своей мятой футболке, такой взъерошенный и домашний, и мне кажется, что роднее этого человека нет никого на свете.

Я испытывала к Толику похожие чувства, когда после пережитого ужаса оказалась в его "шалаше", как он сам называет своё жилище.

Помню, пока я жила у него, мы каждую ночь устраивали подобные посиделки. Потому что ночей я боялась больше всего.

Толик заказывал пиццу или суши, включал музыку, травил анекдоты и болтал обо всякой фигне. Он старался забить мою голову любой ерундой, только бы я не думала о случившемся со мной кошмаре.

Я это понимала и была благодарна ему. Слушала, улыбалась в ответ и однажды поверила, что всё будет хорошо.

А потом я вернулась к бабушке, и Толик стал частым гостем в нашем доме. Он приходил с цветами и конфетами, чинил всё, что успело сломаться, и гонял чаи с моей бабулей. Помню, та сияла от радости, впуская его в наш дом.

И вот однажды бабушка открыла ему дверь в последний раз…

Я многое могу списать на кого-то другого. Украденный телефон – на Серёжу-дурачка, надпись на двери и плюшевую игрушку – на внезапно воскресшего Полянского. Но с поясом от платья прийти к бабушке мог только Карасёв. Ну или кто-то, кому он передал его. Потому что это был тот самый пояс. Не умело скопированная подделка, как это могло быть с медведем, а именно оригинал. Я узнала его по своим инициалам, аккуратно вышитым бабушкой с изнаночной стороны. Никто не смог бы их подделать, ведь только я знала, что они есть.

Так зачем Карасёв это сделал? Зачем он всё рассказал моей бабушке? Зачем отдал ей проклятый поясок? Зачем он сначала помог мне вернуться к жизни, а потом снова эту жизнь разрушил?

Я ни разу не задала ему этих вопросов. В первый же вечер окрестила "убийцей" и просто вычеркнула из своей жизни. Ничего не объясняя, стала избегать встреч и прекратила отвечать на звонки.

Однажды Толик всё же поймал меня во дворе.

"Что не так, Соколова?" – спросил он, больно удерживая меня за руку и лишая тем самым возможности вырваться и сбежать.

И тогда я "выплюнула" ему в лицо:

"Не трогай меня, мерзкий ублюдок! Это из-за тебя умерла моя бабушка!"

Услышав эти слова, Толик опешил и немного ослабил хватку. Я воспользовалась этим, высвободила руку и скрылась в подъезде.

Его другие попытки поговорить со мной заканчивались одинаково. Не желая слушать, я выкрикивала ему очередную порцию ругательств и убегала прочь.

Может быть, настало время поговорить обо всём открыто? Спросить напрямую: "Толик, зачем ты это сделал?"

Тот будто читает мои мысли и первым начинает этот разговор.

– Я помню, как прожёг тебе звонок, – говорит он. – Помню, как удерживал тебя в школьном туалете и говорил гадости. Помню, как подбил пацанов, отметелить твоего придурка. А ещё я курю, бухаю и разговариваю матом. Я далеко не положительный персонаж и не отрицаю этого. Но ты винишь меня в смерти бабушки. Да на такое дерьмо даже я не способен! Довести пожилого человека до инфаркта – это же просто дичь какая-то! Соколова, с чего ты решила, что Ольга Николаевна умерла из-за меня?

– Она сжимала в руках пояс от моего платья… – опустив глаза, отвечаю я. – Того самого платья, понимаешь?

– Пояс от платья? Серьёзно? – я не смотрю на него, но представляю, как его брови сейчас подпрыгивают от удивления. – Думаешь, я пришёл к твоей бабушке и, размахивая поясом от платья, рассказал ей, как подобрал тебя во дворе?..

– А что ещё я должна думать, Карасёв? – я вскидываюсь так, что мой кофе выплёскивается из кружки, и несколько капель падают на плед и тут же впитываются. – Она сжимала его в руках и задыхалась от чувства вины! А потом она умерла! И, знаешь, какой была её последняя фраза? "Он! Здесь был он!" Понимаешь? А кто ещё знал об этой истории, кроме тебя?

Его ответ остужает мой пыл лучше любого контрастного душа.

– Не было на тебе никакого пояса, Соколова!

– В смысле?

– В прямом! В глаза не видел! Похоже, ты посеяла его ещё до того, как я обнаружил тебя на скамейке у подъезда… Как ты сама этого не помнишь? – говорит Толик и добавляет с горькой ухмылкой. – Хотя, если вспомнить, в каком ты была состоянии…

– Но если я потеряла пояс… – начинаю я.

Толик продолжает:

– Кто-то прибрал его к рукам и принёс твоей бабушке! И это точно был не я!

– Но кто мог это сделать?

– Кто-то, кто знал о случившемся. Кто-то, кто был знаком с твоей бабушкой. Кто-то, кто злился на неё и желал ей смерти. Кто-то, кому было не жаль тебя… Я могу долго перечислять. Хочешь узнать, кто это был? Вспомни, где оставила эту чёртову тряпку!

Я собираюсь с мыслями.

Когда я уходила от Полянского, пояс ещё был на моём платье. Я помню, как в пороге зацепилась им за обувницу. А потом он волочился за мной на пути к перекрёстку. А потом…

– О, боже… Я знаю! – произношу не своим голосом. – Мой пояс взяла она, та женщина…

Глава 41

– Что за баба? – интересуется Толик, отставляя свою кружку. Я следую его примеру.

– Она подобрала меня у обочины…

Память отбрасывает меня в жаркую июльскую ночь. Ту самую ночь…

Я вышла из "Жемчужного" и кое-как добралась до перекрёстка. Мне нужно было решить, куда двигаться дальше.

"Адское" перепутье предлагало три варианта.

Свернуть в Центральный пригород и попросить его жителей о помощи. Отправиться домой в Н-ск и всё рассказать бабушке. Или сбежать от позора, боли и воспоминаний в К-ск.

На тот момент бегство казалось мне единственным выходом. Я сделала несколько неуверенных шагов в выбранном направлении. Затем пошла быстрее и быстрее.

Впереди у обочины стоял автомобиль. Я подумала, что он брошеный, но едва приблизилась, меня ослепили его "противотуманки".

"Это знак! – сказал мой внутренний голос. – Бегство тебе не поможет! Куда бы ты не убежала, воспоминания об этой ночи будут преследовать тебя до конца жизни. Вернись домой и будь сильной!"

Я прислушалась к нему. Развернулась и пошагала в сторону Н-ска.

Автомобиль между тем заурчал двигателем и неспеша пополз за мной.

Я была не в том состоянии, чтобы думать о преследователе. Самое страшное, что могло случиться с невинной девятнадцатилетней девушкой, уже случилось.

Меня избили и грубо изнасиловали. Какой ещё вред мог причинить мне сидящий за рулём человек?

С этими мыслями я потихоньку брела вдоль обочины. Машина тем временем набрала скорость и поравнялась со мной.

Я даже не повернула головы, когда стекло со стороны водителя медленно сползло вниз и раздалось:

– Садись, подвезу…

Голос был грубый. Я подумала, прокуренный или простуженный. И только теперь понимаю, что его специально изменили.

Это была женщина. Я видела её боковым зрением на фоне белого глянца иномарки.

Приглашение незнакомки я, само собой, проигнорировала. Но та оказалась настойчива.

– Не дури! Садись! – воскликнула она и, высунувшись из окна, протянула руку.

Я шарахнулась в сторону и только тогда осмелилась взглянуть на неё.

В памяти остались её огромные чёрные очки и белый палантин, искусно обмотанный вокруг головы. Он скрывал нижнюю часть лица женщины, шею и плечи. Запомнились длинные кружевные перчатки на руках. Те, что надевают невесты на свадьбу. И белый плащ с рукавами "три четверти".

Я, помню, отметила про себя, что эта барышня одета явно не по погоде. Своеобразное одеяние и хрипотца в голосе не позволяли определить на глаз её возраст. Она могла быть и юной девушкой, и взрослой женщиной, и даже старухой.

Я замешкалась, не зная, как поступить. Здравый смысл и дорожный указатель подсказывали, что до Н-ска добрых 50 км, преодолеть которые пешком станет для меня непосильной задачей. Но страх оказаться опять в чужой машине один на один с незнакомым человеком удерживал на расстоянии.

– Ну, что же ты? Садись, не бойся! Я не кусаюсь! – сказала незнакомка, видя моё замешательство.

Её губы скрывал палантин, но я почему-то подумала, что на этой фразе она улыбнулась. И тогда мои последние сомнения отступили.

Я обошла машину, открыла заднюю дверцу и забралась в салон, обтянутый белой кожей.

Боясь испачкать сиденье, присела на самый краешек и аккуратно подобрала лохмотья, в которые превратилось моё платье. Пояс от него волочился по полу, и мне пришлось поддёрнуть его, чтобы не защемить дверцей.

– Ну, что, в путь? – воскликнула незнакомка, глядя на меня в зеркало заднего вида. Я видела только её очки.

Не дожидаясь моего ответа, женщина ударила по газам, и мы тронулись с места.

Помню, мне было очень неуютно в этом дорогом автомобиле, и я жалела, что приняла помощь. Но время вспять не повернуть.

Очень скоро мы прибыли в город. Пейзажи окраины сменились на промышленные застройки и стройные ряды торговых центров, быстро сменяющие друг друга жилые дома и кафе, аптеки и небольшие скверы.

Вскоре я увидела за окном свою Центральную. Едва заприметив её первые пятиэтажки, я попросила незнакомку высадить меня. Она ответила что-то о запрещающем знаке и провезла чуть дальше, точно к моему дому.

– Вот здесь удобно будет? – спросила женщина, паркуясь у моего подъезда.

– Да, спасибо… Это как раз мой дом… Вон мои окна на пятом этаже… – ответила я.

– Надо же! Вот так совпадение! – воскликнула она.

А я была настолько подавлена, что не заострила внимания на этом совпадении. Подумаешь, чудеса…

– Угу… – буркнула ей в ответ и выбралась из машины.

Женщина пожелала мне удачи, просигналила на прощанье и, лихо развернувшись, вскоре скрылась за домом.

Подниматься в квартиру я, конечно, не стала. Добралась до ближайшей скамейки, опустилась на неё и, оставшись один на один с тишиной июльской ночи, разразилась слезами…

– А потом подошёл ты… – закончила я.

Толик слушал очень внимательно, не перебивал, не вставлял своих идиотских шуточек. Но, едва я умолкла, воскликнул:

– Ну, и дура ты, Соколова!

Я непонимающе захлопала глазами:

– Что?

Он ударил себя ладонью по лбу и покачал головой, изображая смайлик "рука-лицо".

– Да что не так-то?

– Всё не так! – наконец, ответил Карасёв, убрав руку от лица. – Ты же сама ей фактически назвала свой адрес. Вон, говорит, мои окна на пятом этаже! Заходите, если что! Грохните мою бабку! А то достала уже со своим порядком!..

Я смотрю, как он кривляется, как голос коверкает, изображая меня, и понимаю, что он прав! Как я могла быть такой беспечной.

Но следующая мысль бьёт меня похлеще любой неисправной электропроводки.

Я произношу севшим голосом:

– А я ведь не говорила ей, что мне нужно на Центральную… Я даже не говорила ей, что мне нужно в Н-ск… Эта женщина помогла мне не случайно! Она знала меня!

Разве посторонний человек будет переживать за какую-то чумазую девку у обочины. Разве станет марать свою машину таким вот пассажиром? Конечно же, нет! А эта женщина везла меня до города полсотни километров и ни слова не сказала ни про моё разодранное платье, ни про мои руки со сломанными ногтями, ни про моё лицо, украшенное чужой "лаской".

Когда за окном замелькали наши пятиэтажки, и я попросила высадить меня у одной из них, она воскликнула что-то вроде: "Надо же совпадение! Всегда езжу этой дорогой!"

Теперь я понимаю, что она блефовала.

– Конечно, она знала и меня, и мою бабушку!.. – сглатываю, чтобы снять давящее напряжение в груди.

– И как ты думаешь, кто эта баба? И чем так провинилась перед ней твоя старушка? – спрашивает Толик.

– Я не знаю… – растерянно пожимаю плечами, а у самой в голове звучит голос Антонины Петровны:

"А что, если твоя бабушка хотела сказать не он, а она?…"

И ещё вот это:

"А что, если твоя мама жива?"

Сейчас эти слова уже не кажутся мне "сказочной чушью".

Я ведь на самом деле ничего не знаю о матери. А что, если она и вправду жива. И если так, то бабушка предпочла скрыть от меня правду только по одной причине. Потому что, действительно, хотела защитить! Антонина Петровна высказала такое предположение, только я не захотела слушать.

А что, если так и есть?

Что, если та женщина, что подобрала меня у обочины, и есть моя мать?

И на самом деле это она виновата в смерти моей бабушки…