Текст книги "Совпадения случайны (СИ)"

Автор книги: Маргарита Алешина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Глава 20

Светка быстро засыпает, а я наоборот теперь не могу сомкнуть глаз. Перевариваю услышанный разговор.

Лапина, Лапина… Тебе что, других мужиков мало? Почему ты выбрала его? Интересно, как давно у вас это началось?

Светка тем временем бормочет во сне:

– Отстань, она же услышит…

Я морщусь…

"Она же услышит…"

Противно до горечи во рту. Как ты могла, Лапина?

Мне хочется сейчас же уйти. Собраться, взять свои вещи и уйти.

Но транспорт ещё не ходит, на такси у меня денег нет, а идти пешком по морозу – так себе вариант…

"Ничего, дождусь утра и первым же троллейбусом уеду домой…"

Часы на музыкальном центре показывают три единицы. Чем занять себя в ближайшие четыре часа? Заснуть уже вряд ли удастся – уровень адреналина в крови зашкаливает. И всё же стоит попытаться.

Светка сопит в подушку, а я отворачиваюсь к стенке и закрываю глаза. Воображение тут же рисует картину – моя лучшая подруга стонет и извивается вегоруках… Нет, это невыносимо!

Откидываю одеяло и сажусь на постели.

"Чего ты так распереживалась, Даша! Тебя с этим человеком ничего не связывает! Даже если он спит со Светкой, обманывая при этом свою женщину! Тебя это не касается!"

Мысленно уговариваю себя и в какой-то момент даже с собой соглашаюсь.

Да, мне нужно просто переключиться, подумать о чём-то другом, вдохнуть морозного воздуха, наконец…

Уже через минуту я потихоньку раздвигаю занавески и, уперевшись руками о подоконник, припадаю к холодному стеклу.

Снаружи ничего нового – мусорные баки, иномарки, заснеженная улица, грязное пятно света на дорожке от уличного фонаря, безликие прямоугольники окон старого дома.

Опять перебираю глазами этажи. Там когда-то была моя комната, рядом с ней кухня. Дальше кухня Кирилла, спальня тёти Наташи и… его комната.

Я обещала себе не смотреть в его окна! Но не могу… Особенно сейчас, когда я узнала то, чего мне не следовало знать.

Так и вижу, как он обнимает её во сне, шепчет на ухо ласковые слова, уговаривает на секс.

Я могла бы сейчас быть на её месте. Будь я тогда более сговорчивой, в моей жизни не случилось бы и половины того дерьма, что мне пришлось пережить.

Светка опять что-то бормочет во сне.

Я собираюсь вернуться в постель, когда у Пановых на кухне загорается свет.

Отсюда я вижу только навесные ящики гарнитура, дорогую люстру и стол у окна. За полгода ничего не изменилось. Не удивлюсь, если старая "Бирюса", которая всегда была бельмом в глазу в дорогой обстановке, до сих пор стоит справа в углу.

Между тем в кухне появляется женская фигура в цветном халате. У тёти Наташи был такой. С долю секунды сомневаюсь, она ли это. Возможно, это новая Даша Кирилла. Ведь беременным свойственно не спать по ночам.

Но женщина подходит к столу, и я отчётливо вижу её короткую стрижку. Чёрные волосы, окрашенные в "драгоценный чёрный агат" от "гарньер". Мама Кирилла всегда красилась только в этот оттенок. Ничего не изменилось.

А тётя Наташа тем временем проходит мимо стола, на несколько секунд скрывается из моего поля зрения и появляется вновь с бутылкой в руках и уже наполненным бокалом. Видимо, я была права – старая "Бирюса" так и стоит на своём месте.

Женщина усаживается за стол и залпом выпивает жидкость в бокале.

Стоп!

Она пьётвино? Серьёзно?

Я прищуриваюсь… Да, это винная бутылка. Я видела такие по акции в "Козиночке". Название, конечно, не смогу сейчас прочесть, но бутылку такой формы нельзя не узнать.

Пока я размышляю о вине, тётя Наташа достаёт сигареты и закуривает. Сделав первую глубокую затяжку, она выпускает дым и свободной рукой закрывает лицо. Её плечи вздрагивают, и я понимаю, что она… плачет.

Мать Кирилла курит, плачет и прикладывается к бокалу.

Да, тётя Наташа, которую я помню, курила. То были исключительно тонкие сигареты с ментолом. Она всегда красиво зажимала их между пальцами и изящно стряхивала пепел.

Тётя Наташа, которую я помню, иногда плакала.

Однажды она позволила себе всплакнуть, рассказывая мне за чашкой чая, как тяжело маленький Кирюша пережил наш с бабушкой переезд.

– Ольга Николаевна ведь ни телефона ни адреса мне не оставила, – вспоминала она, помешивая ложечкой любимый каркаде. – А мы с Кирюшей потом каждые выходные ездили в Центральный парк, надеясь однажды там встретиться с вами. А сколько раз потом Кирилл один в Центр ездил… Не сосчитать! Денег у меня выпросит, сбегает на рынок, купит розу садовую и бегом на автобус до парка. Бродил там по аллеям, тебя глазами искал. Проболтается до вечера и возвращается домой. Сам уставший, глаза грустные и эта роза, так и не подаренная, в руке. А потом вы встретились в парке…

Её голос дрогнул, и она расплакалась. То были слёзы радости за нас.

Да, тётя Наташа курила, плакала, но…алкоголяв их доме не было никогда. Кирилл не раз заострял на этом внимание.

– Батя у меня запойный был, – говорил он. – Мать боится, что по его стопам пойду. Только с банкой пива увидит, сразу скандалить начинает. Сама за всю жизнь ни капли в рот не взяла, и мне теперь не даёт.

Та тётя Наташа, которую я вижу сейчас, сидит у окна с бокалом в руке, плачет, "закусывает" вино сигаретой и, судя по всему, делает это не впервые.

Я не свожу с неё глаз. Она тушит сигарету, закуривает новую, наполняет высокий бокал напитком цвета крови и залпом осушает его.

С ней что-то не так…

Глава 21

А между тем Наталья поднимается из-за стола, подтянувшись к окну, открывает пластиковую створку, выплескивает остатки вина на снег, и, окинув улицу беглым взглядом, вдруг замирает на месте.

Её взгляд упирается в моё окно.

Она видит меня?

Конечно, нет.

Возможно, она чувствует, что кто-то наблюдает за ней.

Я боюсь быть замеченной. Потому отхожу от окна, возвращаюсь в постель и под Светкино сопение вскоре проваливаюсь в сон.

***

– Доброе утро, Дашка! – восклицает подруга, когда я, заспанная и растрёпанная, появляюсь на кухне. – Остатки вчерашнего курника уже в микроволновке. Так что у тебя есть 3 минуты, чтобы привести себя в порядок и позавтракать со мной!

Часы на кухонной плите показывают полдень. Уехала, называется, первым троллейбусом…

Светка тем временем гремит керамическими чашками и заливает кипятком чайные пакетики. Её забота, конечно, умиляет, но я всё ещё помню, как вчера, спрятавшись под одеялом, она мурлыкала по телефону с чужим мужчиной и зазывала его к себе.

Я молча ухожу в ванную, исполняю все необходимые утренние процедуры, приглаживаю волосы, наношу лёгкий макияж и вскоре возвращаюсь на кухню.

Лапина прихлёбывает чай и, уткнувшись в экран мобильника, уже с кем-то переписывается и хихикает.

Чувствую нарастающее раздражение. Нес нимли она опять кокетничает?

Я настроена вызвать её на разговор. Тем более момент очень подходящий. Мы в квартире одни.

Тамара Борисовна рано утром убежала на дежурство в женскую консультацию, где уже 15 лет трудится акушеркой. А Женька, по Светкиным рассказам, ещё два дня будет в командировке. Поправочка… Должен быть в командировке.

Я усаживаюсь за стол, пододвигаю к себе тарелку с кусочком вчерашнего пирога и обращаюсь к Светке:

– Что, опять чирикаешь со своей СуперКошкой1234?

Нарочно выделяю последнее слово.

– Прям! Это Костик! – отмахивается Светка. – Говорит, в город приехал. Решает вопрос с жильём. Пока остановился в Привокзальной.

Костик? Впервые слышу это имя…

– Какой ещё Костик? Может быть, Пашка? – выгнув бровь, спрашиваю я.

– Нет, – смеётся Светка. – Пашка, это Пашка… С ним мы просто друзья. А Костик… – она вздыхает и, прижав телефон к груди, откидывается на мягкую спинку кухонного диванчика. – Это Костик…

Светка мечтательно закрывает глаза, а мне становится противно. Хочется тут же уличить её во лжи.

Пашка? Костик? Вася Пупкин? Сколько их у неё?

Лучше бы сразу призналась, что пока Тамара Борисовна сутками пропадает на работе, её любимая и единственная дочурка крутит шашни с собственным отчимом. Вот же кобель…

Я чуть не произношу это вслух, но вовремя одумываюсь. Если я выпалю Светке, что знаю про её роман с Женькой, она выкрутится, скажет, что я всё не так поняла, меня же ещё обвинит в подслушивании чужих разговоров, но так и не признается.

"Нет… Нужно быть хитрее, – думаю про себя. – Этот загадочный кавалер придёт к ней сегодня вечером. Отлично… Я очень трепетно отношусь к Тамаре Борисовне и потому просто обязана вывести подругу на чистую воду! Вечером я поймаю её с поличным!"

– Дашка, ты чего молчаливая такая? – набитым ртом с трудом произносит Светка. – Выспалась хоть?

– Да, нормально! Спасибо за завтрак! Поеду домой! Засиделась… – поднимаюсь из-за стола.

С пирогом я расправилась. Задерживаться дольше не вижу смысла.

Светка дёргается в мою сторону.

– Эй, ты куда? Посиди ещё маленько…

– Не могу… Задачки по математике ждут меня! – изображаю что-то наподобие улыбки.

Светка вздыхает, но особо не настаивает. Вытирает губы салфеткой, выбирается из-за стола и плетётся за мной в прихожую, бормоча себе под нос:

– Жаль… А то фильм бы включили…

– В другой раз…

Не хочу. Ничего не хочу. Домой хочу. Мне ещё к Карасёву заглянуть надо.

Я быстро накидываю на себя пуховик, обматываюсь шарфом, небрежно нахлобучиваю шапку на затылок, вставляю ноги в зимние спортивные ботинки и, закинув рюкзак за плечо, покидаю Светкино жилище.

– Увидимся! – кричит она мне вслед, когда нас уже разделяет один лестничный пролёт.

– Пока! – коротко бросаю в ответ, на мгновение обернувшись.

"Уже очень скоро увидимся! Буквально через несколько часов…"

***

Подъезд у Лапиной сырой и холодный. А про освещение жильцы и вовсе не слышали. Окна мелкие и грязные. И расположены где-то под потолком. Потому даже днём здесь темно и страшно.

Шучу. Просто темно. Чего мне здесь бояться?

Я миную почтовые ящики, когда подъездная дверь громко хлопает.

Останавливаюсь. Жду, пока вошедший человек появится на площадке. Но его нет слишком долго.

Затаился и ждёт?

Да, ну… Бред!

Кому надо средь бела дня прятаться в темноте под лестницей?

В полной уверенности, что кто-то просто передумал заходить внутрь, я спускаюсь на первый этаж и практически на ощупь продвигаюсь к уличной двери.

И в этот самый момент чья-то холодная рука больно хватает меня за запястье…

Глава 22

Я пытаюсь закричать, но схвативший зажимает мне рот свободной рукой и грубо шикает:

– Да не шуми ты!

В нос ударяет алкогольное амбре.

Голос женский и очень знакомый. И пока я соображаю, кому он принадлежит, женщина-загадка давит кнопку домофона и пинком открывает уличную дверь.

Оказавшись на морозном воздухе белого дня, мы обе щуримся от яркого света, но теперь я, наконец, вижу, кто так внезапно напал на меня из сырого тёмного угла.

Это Наталья, мать Кирилла.

Выходит, минувшей ночью она всё же заметила меня в окне, и теперь подкараулила в подъезде. Как вообще она попала внутрь?

Та будто читает мои мысли.

– Дашенька, я уж думала, проглядела тебя! – Наталья хватает меня за плечи. – С семи утра у подъезда дежурю! Слава богу, нашёлся добрый человек, впустил погреться…

– Здравствуйте, тётя Наташа! Что Вы тут делаете? – бормочу я, умирая от запаха перегара, которым эта женщина дышит мне в лицо.

– Ты нужна мне…

– А зачем?..

Наталья пьяна, и я не знаю, чего от неё ожидать.

– Сказать тебе хотела…. – её голос срывается, и она вдруг начинает плакать. – Прощения просить хотела… За себя, за сына…

Я не знаю, как реагировать. Она стоит передо мной бледная, растрёпанная, пьяная и, вцепившись в мои рукава, рыдает в голос.

– Тётя Наташа, успокойтесь! Что было, то прошло…

Никогда раньше я не видела её такой разбитой. Когда мы виделись в последний раз, а это было летом прошлого года, когда у нас с Кириллом ещё всё было хорошо, это была ухоженная красивая женщина с прямой спиной и уверенным взглядом. Она носила каблуки и юбки, каждый месяц ходила в парикмахерскую и делала маникюр.

Сейчас же я вижу перед собой обычную бабу с какого-нибудь захолустного рынка с запитым лицом и мутными глазами.

– Дашенька, доченька… – Наталья продолжает плакать. Мы стоим под козырьком подъезда у хозяйственной двери. Во дворе нет ни души, и это представление, слава богу, никто не видит. – Молю тебя, не приезжай сюда больше! Не должен Кирюша тебя здесь увидеть! Знаю, ты с девочкой из этого дома дружишь, видела вас. Но не нужно тебе появляться здесь! Я каждый раз боюсь, что вы с Кириллом столкнётесь! Но ещё хуже будет, еслионатебя здесь увидит! Понимаешь?

Не понимаю. Ничего не понимаю… Что за бред она говорит?

Почему это я должна прятаться от Кирилла и его новой подружки? Чего Наталья боится? Что её сын увидит меня и бросит беременный живот своей новой Даши? Какая чушь…

– Да не переживайте Вы так, тётя Наташа! Не стану я Вашему сыну жизнь ломать! Между нами давно всё кончено!

– Ничего ты не знаешь, девочка! – я боюсь, что даже через пуховик её пальцы оставят синяки на моих плечах. – Ты не понимаешь, насколько она опасна! Не понимаешь, на что она способна!..

О ком она говорит? О новой пассии Кирилла? Что опасного может быть в беременной девушке? Зачем вообще ей воевать со мной? Я не встаю между ними, не пытаюсь разрушить их отношения. Меня в его жизни давно нет.

Наталья явно не в себе…

Та, едва успокоившись, снова принимается плакать, чередуя всхлипы со словами извинения.

– Прости меня, Дашенька! Прости, деточка! – бормочет она, не отпуская мои плечи.

Я аккуратно выпутываюсь из её "объятий" и делаю шаг в сторону. Мне надо ехать домой, а я вот уже десять минут слушаю слёзный бред пьяной женщины. Пора сваливать…

– Тётя Наташа, у меня дела! Вы успокойтесь! Идите домой!

Стараюсь говорить как можно мягче, а сама делаю несколько шагов назад. Затем разворачиваюсь и быстрым шагом устремляюсь в сторону остановки, не оставляя Наталье возможности меня остановить.

Та что-то кричит мне в спину, но я её не слушаю.

Вскоре на старом троллейбусе уже мчусь на Центральную.

"Не приезжай сюда! Не приезжай сюда! – негодую про себя. – Ещё чего! Да я всего через несколько часов вернусь на Садовую, чтобы разоблачить Лапину!"

***

Двор на Центральной принадлежит голубям.

Парковка забита похожими друг на друга иномарками, потому что выходные и праздники местные автолюбители предпочитают проводить перед телевизором.

На детской площадке пустуют горки и качели. Хотя всего пару дней назад Степан Дмитриевич, наш дворник, выскреб на ней снег до асфальта. Командовала уборкой сама Галина Тимофеевна, старшая по нашему дому. Её, на удивление, тоже не видать.

Обычно Галина Тимофеевна днём и ночью неусыпно дежурит на лавочке у первого подъезда, охраняя территорию лучше любого участкового. Ни один наркоман и ни одна проститутка не проскочат мимо Галочки. А жильцам, вовремя не сдавшим деньги на ремонт крыши, и вовсе не поздоровится.

Но сегодня даже Галина Тимофеевна покинула свой пост.

Я в задумчивости бреду к подъезду. По привычке поднимаю глаза на окна. Раньше они приветствовали меня тёплым жёлтым светом. Бабушка колдовала на кухне, время от времени поглядывая на улицу сквозь тюлевые занавески. Будь она жива, я бы увидела её танцующий у плиты силуэт.

Но сейчас наши окна похожи на два пустых серых квадрата, очерченных пластиком. Признаки жизни подаёт только выбившаяся наружу занавеска в бабушкиной спальне. Она треплется на ветру, будто зовёт на помощь.

Разве вчера перед выходом я не закрывала окна?

Не помню… Возможно…

Я поднимаюсь на крыльцо и прикладываю к домофону красную лепёшку ключа. Тот отзывается протяжным пиликаньем. Хватаюсь за ручку, тяну на себя тяжёлую металлическую дверь и уже собираюсь провалиться в темноту сырого подъезда, когда за спиной раздаётся наглый свист, а следом громкое:

– Соколова! Сюда иди!

Услышав свою фамилию, вздрагиваю. Не ожидала такой скорой встречи…

Сделать вид, что не слышу, и незаметно исчезнуть не получится. Я отпускаю дверную ручку и оборачиваюсь…

Глава 23

Карасёв собственной персоной.

Мой бывший одноклассник, сосед и любимчик моей покойной бабушки в одном лице.

Высокий зеленоглазый брюнет спортивного телосложения с густыми бровями, непокорной чёлкой, лёгкой небритостью на скулах и едва различимым шрамом на левой щеке.

В прошлом победитель школьных олимпиад по физике и городских соревнований по баскетболу, первый в классе по сбору макулатуры и выносу строительного мусора, лучший в мире "чинитель" розеток и "прожигатель" дверных звонков, а так же самый быстрый доставщик пакетов с продуктами из супермаркета.

Теперь этот когда-то подающий надежду парнишка нигде не учится и не работает.

Сутками сидит у компьютера, курит сигареты без фильтра, пишет дурацкую музыку и рисует в какой-то программе картинки, на которые не взглянешь без слёз.

Называет себя "фрилансером", мол, работает на себя. На деле же просто лентяй и пивной алкоголик, тянущий деньги с матери-инвалида.

Толик избавил меня от необходимости подниматься на второй этаж третьего подъезда и звонить в его пропахшую дымом восемьдесят пятую квартиру. Сам явился.

Вышагивает своей фирменной наглой походкой, в ответ на мой суровый взгляд нахально улыбается.

Несмотря на январский мороз, его пуховик наполовину расстёгнут, шарф ослаблен, а спортивная шапочка поднята на затылок. О варежках я вообще молчу. Их просто нет.

Из правого кармана торчит банка с пивом. Тёмное нефильтрованное. Другого Карасёв не употребляет.

– Что, нашлюхалась? Явилась, наконец! – слышу в свой адрес.

Конечно, он пьян.

У меня случается дежавю…

Полтора года назад. Поздний июньский вечер.

Мы с Кириллом встречаемся уже два месяца.

Я возвращаюсь домой с очередного свидания.

Мне остаётся всего несколько шагов до подъезда, когда Карасёв неожиданно вырастает на моём пути. Выныривает откуда-то из глубины скрытого темнотой двора. Свет уличного фонаря падет ему на лицо, искажая его правильные черты.

Толик пьян. Сжимая зубами сигарету, он щурится от едкого дыма и пронзает меня острым взглядом.

– Что, нашлюхалась? – цедит со злобой. – Весь вечер сосалась с ним, да? Вон, губы опухшие… Он тебя уже трахнул?

Мне больно и обидно слышать эти слова в свой адрес, но мне хватает ума не вступать с ним в словесную перепалку.

– Отстань! Это не твоё дело! – чуть слышно бросаю в ответ, огибаю его справа и торопливо скрываюсь в подъезде.

– Мало мы тогда с пацанами ему ебальник начистили! Больше надо было! Чтобы говорить, сука, не мог…

Эти слова Толик кричит мне уже в спину, и я пропускаю их мимо ушей.

О чём говорил Карасёв, я пойму уже после нашего расставания с Кириллом. Когда Светка, наконец, расскажет мне, чтопроизошло в тот день, когда бабушка разоблачила нас и за руку увела меня со школьного двора.

– Сейчас вы всё равно уже не вместе. Поэтому я могу тебе рассказать, – робко начнёт Светка во время наших очередных ночных посиделок. – Помнишь, Кирилл пропал тогда на восемнадцать дней?

Я кивну в ответ:

– Ну, и…

– Я знаю, почему… – она будет заметно нервничать и теребить пальцами рыжую прядь. – Их было трое. Три здоровенных амбала против одного. Твоего Кирилла… Я видела, как он свернул за угол школы, а эти трое двинули за ним…

В глубине школьного двора, где не тает снег до самого лета, где в высоком бурьяне всякий раз глохнет газонокосилка Сан Саныча, где уже тридцать лет дыра в заборе, словно магнит, притягивает к себе бомжей и собак, Карасёв и его свита, Шишов и Ерёмин, догнали моего Кирилла.

Один напал сзади, дёрнул за воротник и повалил на спину, другой выбил из руки розу, третий нанёс несколько ударов по лицу и в район солнечного сплетения.

Что было дальше, Светка не видела. Она бросилась за помощью, а когда вернулась с Иваном Степановичем, нашим физруком, всех четверых уже не было. Осталась только кровь на тропинке. Кровь моего Кирилла…

После случившегося он пропадёт на восемнадцть дней, а, вернувшись, не скажет ни слова о стычке с Карасёвым и его компанией. Я замечу шрам на его переносице, но не придам этому значения.

Сейчас Толик опять стоит в двух шагах от меня. Летний пейзаж за его спиной сменился на зимний, вместо лёгкой футболки теперь на нём тёплый пуховик и шапка. Неизменным остался его колючий, пробирающий до мурашек взгляд и зажатая в зубах сигарета.

– Тебя всю ночь не было дома! Где ты была, Соколова? Нашла себе кого? Или с мудаком этим снюхалась опять? – Карасёв никогда не выбирает выражений, это его фишка.

Если будучи зелёной выпускницей средней школы я испугалась, промолчала, предпочла уйти от конфликта, то сейчас я уже не боюсь дать Карасёву отпор.

– Не твоё дело, Карась! Кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывалась? Лучше верни мне телефон и прекрати тереться у моего порога! Меня достали твои тупые приколы! Тебе мало того, что ты уже натворил?

– Чего? – он хмурится и выплёвывает окурок. – Какой телефон?

– Который ты стащил у меня из кармана два дня назад! Или скажешь, что ты не был на вечеринке у Тимохина и не подходил к моей двери?

Я делаю шаг ему навстречу, уперевшись взглядом в расширенные зрачки зелёных глаз.

Его взгляд меняется, нахмуренные брови выпрямляются, глаза… добреют.

Он игнорирует мой вопрос.

– Повзрослела… – произносит Толик. – Осмелела… Ещё красивее стала…

У него изо рта вырываются клубы пара. Я чувствую запах перегара, табака и едва ощутимый аромат туалетной воды.

От сказанных слов мои щёки предательски вспыхивают, и я рада, что на морозе этого не видно.

– Ненавижу тебя, Соколова… – Толик произносит эти слова с такой интонацией, будто хочет сказать совсем другое.

Он тянет руку к моему лицу. Я отстраняюсь, но он успевает дотронуться щеки. Это прикосновение обжигает.

– Не трогай меня! – произношу резко и отступаю на два шага.

Не отводя глаз он приближается, я делаю ещё пару шагов назад.

– Какая ты стала… Недотрога… – произносит Карасёв, пряча руки в карманы пуховика. – Значит, ему можно было лапать тебя… Везде… А мне, Карасёву, который в ту ночь впустил тебя в свой дом пьяную, грязную и с кровью на ляжках, тебя даже тронуть нельзя…

– Заткнись, дурак! – к горлу подкатывает комок. Слёзы близко, потому что его слова бьют в самое больное место.

Толик будто читает мои мысли и с кривой ухмылкой продолжает:

– Помнится, когда еле живую я нёс тебя на руках к себе, ты была не против! Когда ванну тебе набирал, пока ты сидела в моей комнате и стонала от боли, ты была не против! Когда моя мать набросила на твои трясущиеся плечи свой халат, ты была не против! Когда я уступил тебе свой диван, а сам, как собака, улёгся на полу, ты, сука, была не против! Так что же случилось? Почему сейчас ты гонишь меня, как скотину? Что, до сих пор сохнешь по этому мудаку, который передал тебя своему озабоченному дружку, словно эстафетную палочку? Или всерьёз думаешь, что это я твою бабку угрохал? Да такая дичь даже мне бы в голову не пришла! Что ты вылупилась на меня глазами своими блядскими? Тебя сутки дома не было! Где ты шлялась?

Я чувствую, что вот-вот разревусь. Слова Карасёва режут, словно ножи, впиваются в самое сердце, разрывают изнутри.

Я больше не хочу с ним говорить, не хочу его слушать и видеть его тоже не хочу.

Плевать на телефон! Пусть подавится этим куском пластика с кнопками!

Я хочу сейчас только одного – быстрей скрыться в сыром тёмном подъезде.

– Да пошёл ты! – с трудом выговариваю я, резко разворачиваюсь и почти бегом бросаюсь к спасительной металлической двери.

Последнее, что я слышу, прежде чем она хлопает за моей спиной, это дьявольский смех Карася и его брошенные вдогонку слова:

– Я всё помню, Соколова!

В два скачка оказываюсь у почтовых ящиков. Забиваюсь в угол, роняю на пол рюкзак, опускаюсь на корточки, и, закрыв лицо руками, наконец, даю волю слезам…