Текст книги "Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП)"

Автор книги: Маккензи Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Одиннадцать

Я мчусь проходом поезда, не оглядываясь, отчаянно пытаясь вернуться в вагон, где осталась моя сумка. Теперь различить, где простая душа, а где монстр, стало проще простого. Души не обращают внимания на мои движения, но остальные – некоторые из которых выглядят пугающе по-человечески – провожают меня испуганными или раздраженными взглядами.

Когда чья-то рука снова обвивается вокруг моего запястья, на этот раз я к этому готова. Я выдергиваю руку из хватки, но женщина успевает подняться и заступает мне дорогу с такой скоростью, что от последних сомнений в её нечеловеческой сущности не остается и следа.

– Передумала насчет моей сделки, горемыка? – умоляюще шепчет она. Я отшатываюсь, пытаясь разорвать путы ее певучего, манящего голоса. Её лицо уже начинает меняться, приобретая зловеще знакомые черты. – Готова поддаться и получить жизнь, свободную от боли и страданий?

– Короткую жизнь, – поправляю я её, мне жизненно необходимо произнести это вслух. Слишком легко поддаться ее мелодичным речам, стирающим грань между вымыслом и реальностью. Люк на этот раз меня не спасет. Может, он уже мертв – сброшен с хвоста поезда и лежит на рельсах в луже крови.

Эта мысль отрезвляет и служит отличным напоминанием: спасать себя придется самой.

– Оставь меня в покое, – рычу я. Злись. Держаться за что-то живое, пусть даже за худшую часть себя – сейчас это вопрос жизни и смерти.

– Я же делаю тебе одолжение, – мурлычет она. Её палец тянется к моему лицу. Я резко отдергиваю голову, вспоминая, как в прошлый раз потеряла всякий контроль, стоило ей коснуться моей руки. Любая её магия ощущается как прилив, утягивающий в открытое море. Я сжимаю руки в кулаки по бокам, впиваясь ногтями в ладони, чтобы вернуть ясность рассудка.

– Говорят, за твои одолжения приходится слишком дорого платить.

Сочувственная улыбка на ее лице не исчезает, но глаза каменеют, сменяя цвет с карего на угольно-черный.

– Тот мужчина, что был с тобой. Он убедил тебя, будто я лгу, верно? Уверяю тебя, лжец здесь он, и остерегаться нужно его. Прямо как твою боль, я вижу его боль. И это боль человека, скрывающего нечто катастрофическое.

Ее слова выбивают почву из-под ног. Я ничего не знаю о Люке, и всё это время утешала себя тем, что не позволяю ему узнать слишком много обо мне. Я думала, что защищаюсь, но, возможно, только калечу себя.

– Если ты не дашь мне пройти, мне придется тебя зарезать, – предупреждаю я, нащупывая рукоять кинжала, закрепленного на бедре.

Она снова тянется к моему лицу.

– Я твоя подруга, горемыка. Не враг…

Когда теплые кончики ее пальцев касаются моего подбородка, я выхватываю клинок и вонзаю его ей прямо в живот. Она шумно выдыхает, широко распахнув глаза. Я тоже замираю. Мне еще никогда не доводилось никого убивать. Я ожидала большего сопротивления, большего времени на раздумья. Но кинжал входит по самую рукоять, и воздух наполняется мерзким, слишком близким к хлюпанью звуком.

– К сожалению, – произношу я, проворачивая лезвие, – мне приходится считать здесь каждого врагом.

Я выдергиваю клинок и отступаю назад, пока по ее телу стремительно ползут черно-фиолетовые тени, оплетая фигуру со всех сторон. Непоглощенным остается только лицо. Лицо моей мамы. Мое собственное. Но и оно начинает искажаться. Её глаза вспыхивают чистейшей, первобытной ненавистью, снова становясь абсолютно черными.

– Ты сдохнешь здесь, смертная! – верещит она, и её голос звучит слишком громко для тесной консервной банки вагона. – Запомни! Мои! Слова!

Конец фразы тонет в шипении кипящего пара, по мере того как тени затягивают ее открытый рот. А затем, точно так же, как с Белиаром в моей квартире, она исчезает. На ее месте остаются лишь клубы рассеивающегося дыма.

Меня бьет крупной дрожью, я хватаюсь за спинку ближайшего сиденья, чтобы ноги окончательно не подогнулись. Я только что убила человека. Точнее, демона – очевидно, демона, – но это ни капли не уменьшает моего ужаса. Равно как и отвращения к самой себе от осознания того, что я не чувствую ни капли раскаяния. Ни сожалений, ни угрызений совести, ни страха. Ничего подобного. Мне даже хорошо.

Что там говорил Люк насчет пребывания здесь? Чем дольше мы остаемся, тем сильнее наше существо адаптируется. Это и есть адаптация? Потеря человечности по кусочку? Или я просто радуюсь, что осталась жива? Пытаюсь убедить себя, что поступила правильно?

– О дьявол… она убила Мелинду.

Я оборачиваюсь, чтобы оглядеть пассажиров, моргающих в ответ. Пассажиров, которые совершенно очевидно не являются смертными. И душами – тоже. Эти пассажиры всех мыслимых форм, размеров и цветов кожи, включая оттенки васильково-синего, травяного-зеленого и кирпично-красного. У некоторых есть рога, а у других – заостренные зубы, как у Фланелевого и Джинсового. Несколько пар глаз смотрят на меня с жутковатым человеческим выражением, в то время как остальные настолько чужды, что я даже не могу угадать, на что они похожи.

Слово «демон» не подходит для описания всех, кто смотрит на меня в ответ, хотя я уверена, что некоторые из них – именно демоны. Это монстры. Те самые, которых дети боятся обнаружить под своими кроватями. Те самые, про которые снимают малобюджетные фильмы ужасов. Те самые, которых просто не должно существовать в реальности.

– И Мелинда сказала… смертная? – раздается второй голос с оттенком того, что я могу определить только как чистый восторг. Я лихорадочно шарю глазами по лицам, пока не натыкаюсь на одно из зеленокожих существ. У него большой искривленный нос и огромные уши, заостряющиеся к затылку. Он огромен, и его расплывающаяся ухмылка обнажает полный рот кривых желтых зубов.

– Что ты делаешь в этом поезде?

Его вопрос сопровождается таким злорадством, от которого мне становится еще более не по себе, когда черный язык выскакивает наружу и облизывает его губы. Здесь что, в аду каждый – каннибал?

Гудок поезда раздается так, будто дает на этот вопрос оглушительное «да».

– У меня есть билет. – Я хлопаю себя по карманам. Я понятия не имею, где вообще билет. Он пропал. – Но вообще-то я как раз выхожу. Это моя остановка.

Я срываюсь с места, мчась по проходу и бросаясь к двери в конце вагона. За мной несется целая толпа, топот шагов наполняет пространство, когда я врываюсь в вагон, где мы сидели с Люком. Здесь тише, полно душ, которые все еще шепчут свои молитвы. Никаких монстров, но это не останавливает тех, кто сидит у меня на хвосте. Я успеваю преодолеть лишь половину пути к нашему ряду, когда сзади распахивается дверь и какофония голосов нарушает тишину.

– Держите ее!

Они громыхают следом, но их задерживают толкотня и давка в узком проходе. Я наконец добираюсь до нашего ряда как раз в тот момент, когда поезд снова подает свисток. Выдернув свою дорожную сумку с багажной полки, куда ее закинул Люк, я поворачиваюсь к дверям в следующий вагон, как вдруг зеленокожий монстр тянет ко мне тощий палец.

И отлетает назад.

Поезд скользит по рельсам, резко тормозя, и нас швыряет на пол. Я падаю на сумку, и она смягчает удар. Монстры качнутся назад, кубарем валившись друг на друга.

– Бри!

Я резко дергаюсь на голос Люка. Он стоит в открытом дверном проеме, сквозь который я почти прорвалась, но сила падения отбросила меня на несколько рядов назад. Его глаза ярко горят от паники, а рука тянется к кинжалу.

Мой кинжал все еще у меня в руке. Я вскакиваю на ноги и разворачиваюсь лицом к стене монстров, которые несут на меня, как разъяренный бык на красный флаг. Мой клинок может прикончить одного, ну максимум двух, но у меня нет шансов справиться со всеми сразу. Паника на лице Люка полностью оправданна.

Я пытаюсь прорваться к Люку, но цепляюсь ногой за что-то и падаю. Тяжесть перекинутой через плечо сумки швыряет меня на землю, и я успеваю перевернуться на спину как раз вовремя, чтобы увидеть мчащихся на меня монстров. Люк слишком далеко.

Я крепко зажмуриваюсь перед неизбежным нападением. Проходит пара секунд, и сердитое шипение заставляет меня открыть глаза.

– Убирайся! – рычит существо с пятнистой синей кожей, и из его верхней челюсти выдвигаются клыки. – С дороги!

Над моим телом возвышается та самая душа, рядом с которой я сидела. Его голова все так же опущена, с губ срываются итальянские молитвы, но теперь он служит живым щитом между напавшими монстрами и мной, распростертой на полу. К нему присоединяются другие души, проходящие прямо сквозь меня своими бестелесными телами. Я морщусь, когда босая ступня проходит насквозь через мой живот, хотя не чувствую ничего, кроме ледяного дуновения.

Те же законы, похоже, не распространяются на моих нападавших. Они толкаются, рычат и пытаются пробиться сквозь плотную стену душ, но те стоят на своем. Они защищают меня.

В груди поднимается волна сильных чувств от этого осознания.

– Пошли, – говорит Люк, рывком поднимая меня на ноги.

Я шагаю в тамбур как раз в тот момент, когда дверь, ведущая на внешнюю платформу, сдвигается и начинает закрываться.

– Нет! – кричу я, бросаясь на нее. Платформа проносится мимо, пока поезд отъезжает от станции.

– Живо! – командует Люк. Он просовывает пальцы в зазор между дверью и стеной. Потертая кожа его куртки натягивается на плечах, и с тяжелым стоном он раздвигает створки. – Нам нужно прыгать!

– Ты с ума сошел? – кричу я, а ветер тут же забивает мне рот распущенными волосами. – Он едет слишком быстро!

– Пока еще нет. Прыгаем сейчас же!

Он тащит меня за собой к самому краю. Земля под ногами начинает кружиться. Перед глазами стоит лишь та кровь от тела Джинсового, что осталась на рельсах. Интересно, присоединился ли к нему Фланелевый, раз Люк здесь, а его нет.

– Готова? – кричит он.

– Что за вопрос…

– Сейчас!

Его рука крепко сжимает мою, так что у меня не остается выбора – я прыгаю вместе с ним. Ощущение полета по воздуху – это то, что я ненавижу сильнее всего на свете. Невесомость, паника, абсурдность происходящего.

А затем – неизбежное падение.

В какой-то момент наши руки разъединяются, поэтому, когда я ударяюсь о землю, я понятия не имею, где Люк. Есть только я, трава и боль, пронзающая все тело от удара. Я кувыркаюсь снова и снова, теряя по дороге дорожную сумку, пока наконец не останавливаюсь на спине с полным ртом травинок и волос.

Поезд уносится вдаль, буквально оставляя нас позади в клубах пыли. С моих губ срывается стон, воздух застревает в легких, а сила падения заливает тело паникой – вдруг что-то важное сломано? Я слишком боюсь пошевелиться и проверить это.

Люк, судя по всему, не разделяет этот страх. В нескольких футах от меня он перекатывается на живот, а затем поднимается на колени. Его черная футболка порвана посередине и распахнута, обнажая полоску живота. Я быстро отвожу взгляд, чтобы не пялиться слишком откровенно, и сосредотачиваюсь на лавандовом небе, которое светлеет с приближением рассвета.

– Черт, – стонет он, поднимаясь на ноги и проверяя свою кожаную куртку, на месте ли оружие. – Ты в порядке?

– Не знаю. – Я морщусь, опираясь на локти. Теперь, когда я снова могу дышать, каждый вдох отзывается резкой болью в боку. Ушибленные ребра, но, надеюсь, не сломанные. Да и все остальное тоже отбито, судя по ноющей боли в руках и ногах.

Его рука протягивается ко мне сверху. Я беру ее, позволяя помочь мне подняться. Не рассчитав силу его рывка, я врезаюсь прямо в него. Его пальцы крепко сжимают мою талию, возвращая равновесие, и по моему телу пробегают искры. До станции осталась по меньшей мере миля, вокруг – только он, я и высоченные деревья.

– Что там произошло? – Весь недавний испуг в его голосе испарился, уступив место резкости, которая ясно дает понять: план полетел к чертям, и виновата в этом, судя по всему, я.

Разозлившись оттого, что в случившемся винят меня, хотя бросил-то меня именно он, я срываюсь на объяснения:

– Я зарезала демона – ее, кстати, звали Мелинда, – и перед тем, как исчезнуть туда, куда отправляет этот кинжал, она завопила, что я смертная. Это привлекло внимание всех монстров, которые, судя по всему, в основном каннибалы – спасибо огромное за столь ценную информацию, которую стоило сообщить заранее! Они смотрели на меня так, будто я лакомство.

– Ты и есть лакомство, – резко бросает Люк. Его руки всё еще сжимают мою талию, помогая держать равновесие, но от такой близости у меня начинает кружиться голова. Я вырываюсь из его хватки и отхожу на шаг назад.

– Польщена, – язвлю я. Его брови хмурятся – он явно не уловил современный подтекст. Этот парень, судя по всему, отроду не пользовался сайтами знакомств и не смотрел ни одного фильма, вышедшего после 1990 года.

– Это был не комплимент, – парирует он. – Вот тебе следующий урок: большинство местных обитателей съедят что угодно, включая тебя. Если не демон жаждет твоей души или человечности, то монстр алчет твоей плоти. Так что да, для них ты – перекус. И к тому же ты кровоточишь.

– Ничего подобного, – заявляю я тоном капризного ребенка. Но когда я опускаю взгляд, мое правое колено оказывается залито кровью. Джинсы на нем порваны, обнажая месиво из содранной кожи, в которую впились травинки и мелкий гравий.

– Снимай их, – приказывает Люк, кивая на мои штаны.

– Что? – выдыхаю я.

Он смотрит на меня с непроницаемым выражением.

– Следующий поезд будет не раньше чем через сутки. Мы не можем столько ждать. Нам придется идти пешком и искать машину. Но до ближайшего поселения много миль. Сначала нужно обработать твое колено. Инфекция только задержит нас еще сильнее. Так что снимай штаны, я тебя перевяжу, и мы перестанем терять время.

Он подбирает с земли свой рюкзак и начинает рыться в вещах. Раньше мне казалось унизительным даже отправлять ему фото моего ящика с бельем. Но это какой-то совершенно новый уровень.

И всё же я знаю, что он прав. Если оставить колено без обработки, проблем не оберешься.

Я скидываю ботинки и, морщась от каждого движения, стягиваю джинсы. Никогда еще я не чувствовала себя столь нелепо, стоя перед кем-то в одном белье – самых обычных черных трусиках-хистерах, хотя на них хотя бы есть кайма.

– Садись, – командует Люк, хотя голос его звучит напряженно. Он кивает на приподнятые деревянные шпалы. Я аккуратно опускаюсь на них, и он присаживается на корточки передо мной. Несмотря на раздраженный вид, его руки действуют бережно, когда он выпрямляет мою правую ногу, чтобы осмотреть рану. Я шиплю от боли, когда ободренная кожа натягивается.

Он не извиняется за это, как не извиняется и за вскрик, срывающийся с моих губ, когда его пальцы выковыривают застрявшие камешки. Это внезапно пробуждает воспоминание о том, как отец делал нечто похожее, когда я в детстве разбила колени, гоняя по улице на массивных роликах Barbie. Тогда он отчитал меня за то, что я забыла надеть защитные наколенники, но в его голосе звучало то же самое стоическое терпение, что и сейчас.

– У тебя есть дезинфицирующее средство? – спрашиваю я, силой прогоняя это воспоминание.

Люк кивает, доставая его из аптечки, которую он взял с собой. Он берет мою ногу в ладонь, протирая ссадину влажным ватным диском. Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь сосредоточиться на чем угодно другом. Например, на том, когда я в последний раз брила ноги. Во мне нет ни единой частички души, которой было бы не все равно, что он обо мне думает, и тем не менее, это единственная мысль в моей голове. Прошло по меньшей мере несколько дней.

– Этого должно быть достаточно, – говорю я, когда большую часть грязи и крови удается стереть. – Теперь можешь наносить антибактериальную мазь.

Его глаза мгновенно поднимаются на мои. В них мелькает что-то похожее. Веселье.

– Что? – раздраженно спрашиваю я.

– Ты тут пытаешься руководить процессом, пока я о тебе забочусь. Я умею обрабатывать раны.

– Ой, – произношу я, даже не осознавая, что именно я делала. – Прости. Привычка.

– Еще бы, со времен учебы в медицинском? – Он вытаскивает из рюкзака небольшую жестяную баночку. – Я воспользуюсь этим бальзамом, он должен ускорить заживление.

– Откуда ты знаешь, что я училась в медицинском?

– Ты обмолвилась об этом после того, как я изгнал демона из Дебры. Вся та сцена после полудня слилась для меня в сплошной туман. – До каких пор ты доучилась?

Я закрываю глаза, задирая подбородок к небу, пока он аккуратно мажет ногу бальзамом.

– Третий год. Начала практику, побывала на дежурствах в педиатрии и приемном покое.

– И бросила, – констатирует он очевидное.

– Всего за год до получения диплома.

– Почему? – Его любопытство звучит на удивление искренне и лишено какого-либо осуждения.

Я сглатываю, радуясь, что он слишком занят поисками бинта и медицинского пластыря в аптечке. Найдя их, он принимается забинтовывать ногу.

– Не знаю, – вру я, прикусывая губу, когда он чуть туже затягивает повязку. – Ой.

– Прости, – отзывается он. Это тоже звучит неожиданно искренне. В этом извинении чувствуется что-то большее, чем просто реакция на боль – словно он извиняется и за то, что сорвался на меня из-за раскрытого прикрытия, и за то, что вообще бросил меня там.

Тишина рассвета окутывает нас. Бросив еще один беглый взгляд на свою работу, он застегивает рюкзак и поднимается на ноги. Я позволяю ему помочь мне встать и осторожно переношу вес на ногу. Болит, но я справлюсь.

– Как результаты осмотра? – спрашивает он, протягивая мне джинсы.

– Неплохо, – беру их я. – Хотя над манерой общения с пациентами тебе еще стоит поработать.

Короткая улыбка озаряет его лицо, мелькнув белизной зубов.

– Принято к сведению.

Вставая, я остро осознаю, что стою перед ним полуголая. Его взгляд задерживается на моем теле, но, заметив мое смущение, он прочищает горло и демонстративно смотрит в небо.

Я пытаюсь втиснуться в джинсы, но согнуть ногу в забинтованном колене оказывается непросто.

– О черт, – выдыхаю я, едва не теряя равновесие. Его руки тут же хватают меня за бедра, и тепло его ладоней на моей голодной коже заставляет меня подавить трепет. Я не могу отделаться от мыслей обо всех тех местах, которых он коснулся за последние полчаса, оставляя невидимые следы на моем теле: сначала талия, потом нога, а теперь бедра.

Он отпускает меня лишь тогда, когда я начинаю натягивать штаны поверх его рук. Он быстро отступает назад, словно сам не осознавал, что делает. Я встречаюсь с ним взглядом, пока застегиваю джинсы. Он первым отводит глаза.

– Надень это обратно, – командует он, поднимая мой кинжал и ножны оттуда, где я их уронила. Я подчиняюсь, а затем обуваюсь, упираясь ногой в деревянную рельсу, чтобы завязать шнурки.

– Нам нужно идти, – грубо бросает он, закидывая мою дорожную сумку на плечо. Я пытаюсь забрать ее у него, но он делает шаг в сторону. – Я сам. До ближайшего городка, наверное, с пару миль, а то и больше. Будем надеяться, там найдется что-нибудь на колесах. Иначе до Велиара придется добираться очень долго.

Он начинает шагать в том направлении, куда умчался поезд. Хотя жжение в горле подсказывает, что нужно поблагодарить его за обработку раны, слова застревают. Но тишина слишком давит и полна вопроса, который я не в силах сдержать.

– Мелинда сказала, что ты тоже по кому-то скорбишь. По кому?

Тело Люка замирает настолько неестественно, что я бы решила, будто у него началось трупное окоченение, если бы он не стоял. Из-за тишины кажется, что мы остались единственными людьми на всем белом свете.

– Мой брат. – Он глубоко вздыхает, словно признать это вслух дается ему с трудом. Стоя к нему спиной, я не вижу его лица, но слышу боль в его словах. – Он не умер. Но можно считать, что да. А ты?

Когда адреналин вымывается из крови, а колено начинает пульсировать от боли, я уже не в силах сопротивляться и отвечаю:

– Я скорблю по прежней себе. По той, что училась в медицинском. У которой были друзья, жених, нормальная жизнь и родители.

Он смотрит на меня. Нежность в его взгляде – словно ему жаль ту, кем я была, и ту, кем я стала – заставляет горло сжаться от слез. Между нами проскальзывает понимание, придающее мне смелости продолжить.

– А потом она потеряла родителей и поняла, что жизнь, которую она, как ей казалось, хотела прожить в роли врача, больше не имеет смысла, если некому за этим наблюдать. И ее жених решил, что она пускает свое будущее под откос, поэтому она выставила его вон. А потом все ее друзья приняли его сторону и тоже бросили ее.

Это не вся правда, особенно если использовать такое легкомысленное слово, как «потеряла», но так проще. Говорить о себе в третьем лице, как о какой-то несчастной девчонке, которую я вовсе не знаю.

– Мне жаль, – произносит он тихо, ровно и с такой искренностью, что мне хочется отвести глаза, но какая-то высшая сила не позволяет мне этого сделать. – Ты этого не заслуживала.

Мой безрадостный смешок раскалывает тишину, словно яйцо, разбитое о сковородку, прежде чем его содержимое растечется по раскаленной поверхности. Я начинаю идти, проходя мимо него.

– Может, и заслуживала. Может, это и есть плата за то, что каждый твой выбор делается ради кого-то другого. Чтобы все вокруг были счастливы, гордились тобой, не волновались или…

– В безопасности? – подсказывает он.

Я оборачиваюсь, замечая, как напряглась его челюсть и как тяжело вздымается грудь. Он понимает. Понятия не имею как, но он понимает. Я киваю.

– Но стоило мне перестать играть этот спектакль, как всё рухнуло. И когда я сошла со сцены, то осознала, что понятия не имею, кто такая Бри Бенсон на самом деле.

Плечо Люка касается моего, когда он начинает шагать со мной в ногу. В этом жесте есть какое-то утешение, которое мне не хочется анализировать – даже когда он бросает на меня взгляд, словно действительно видя меня насквозь, и произносит:

– Начинаю подозревать, о себе тоже.