Текст книги "Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП)"

Автор книги: Маккензи Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Двадцать четыре

Дом передо мной – небольшой, скорее даже хижина. Крошечное крыльцо ведет к входной двери, которую, кажется, не красили отродясь. Сама хижина выцвевшего ржавого цвета, словно она сливается с окружающим ее пыльным пейзажем. Окно справа от двери светится, несмотря на плотные шторы. Кто-то дома.

Поездка сюда была в лучшем случае кошмарной. Кристал, Поппи и третья женщина, чье имя, как я выяснила, – Ясмин, заснули на заднем сиденье. Им становится хуже, кожа горит в лихорадке и отливает желтизной. Чем бы Белиар их ни отравил, это засело в их организмах.

И к тому же есть Люк. Несмотря на то, что первый час он то приходил в сознание, то забывался вновь, последний час он пробыл в полномрубеже беспамятства. В какой-то момент я даже прижала пальцы к его запястью, просто чтобы убедиться, что он не умер. Как только у меня получилось отпустить хотя бы одну побелевшую от напряжения руку с руля, я держала пальцы там, позволяя его слабому пульсу служить постоянным напоминанием о том, что он жив.

Но я не знаю, сколько еще он сможет продержаться.

Я поднимаюсь по шатким ступеням крыльца и стучу в дверь. Тянутся долгие секунды. Я стучу снова.

Пол скрипит. Почти незаметно, но в жуткой тишине пустыни мои уши легко улавливают этот звук. По ту сторону двери кто-то есть.

– Мне нужна помощь. – Отчаянный голос и иссякающий адреналин после двух часов напряжения за рулем делают мой голос хриплым. – Пожалуйста. Мне сказали прийти к вам.

– Кто тебе сказал?

Голос скрежещет, словно человек по ту сторону двери провел всю свою жизнь за непрерывным курением.

– Люк Д’Анджело. Он со мной. Он ранен, но он сказал…

Дверь распахивается, и я едва не сваливаюсь с крыльца от нависшей надо мной фигуры.

– Где он?

Единая лампочка, висящая у меня над головой, полностью освещает вышедшую женщину. Ее лицо покрыто пестрой паутиной шрамов, словно ее окатили кислотой. Розовая кожа тянется вниз по шее, исчезая под длинным ночным платьем. У нее нет ни ресниц, ни бровей, а глаза настолько черные, что зрачки сливаются с радужкой. Лишь тонкое белое кольцо окружает их. Она выглядит одновременно бесчеловечной и болезненно смертной, когда когтистая рука судорожно вцепляется ей в грудь, прямо над сердцем.

– Вы Мойра? – спрашиваю я, наконец обретая дар речи.

Она моргает, и это движение напоминает насекомое.

– Я.

Люк сказал, что мы можем ей доверять, и хотя он уже немало мне соврал, других вариантов у меня нет. Я веду ее к фургону и открываю его дверь, обнажая его безвольное, окровавленное тело. На заднем сиденье Кристал, Поппи и Ясмин жмутся друг к другу, всё еще находясь в том же полусознательном состоянии, в которое то и дело проваливались.

– Пожалуйста, помогите нам, – умоляю я.

Мойра оглядывает их, затем меня. Наконец она кидает короткое:

– Заносите в дом.

• • •

На то, чтобы наконец затащить всех внутрь, уходит двадцать минут надсадного дыхания и стонов. Кристал, Ясмин и Поппи жмутся на диване, укутавшись в изъеденную молью шаль. Дрожащими руками они обхватывают кружки с обжигающим чаем из крапивы, который звучит так же мерзко, как и любой другой чай, но по крайней мере заставляет их пить.

Нам вдвоем с трудом удалось поволочь тяжелое, как мертвец, тело Люка в единственную спальню. Он лежит на спине в разодранной черной рубашке, пачкая кровью простыни.

Мойра садится на край кровати рядом с ним. Она проводит изогнутым, похожим на коготь ногтем по бледной щеке.

– Что случилось?

Я рассказываю ей самую сжатую версию, какую только могу, начиная с демона Дебры в верхнем мире и заканчивая ранением Белиара «Смертельностью». Вскоре после того, как мы покинули его владения, началась Расплата. Я припарковалась у обочины, ожидая, пока шторм утихнет. Если лучники и ожили, то нас преследовать не стали.

– Они не стали бы преследовать тебя без господина, чтобы отдать приказ, – говорит мне Мойра. – Вы в безопасности.

Эти слова открывают шлюзы. Вся накопившаяся с момента нашего проникновения в крепость Белиара тревога выплескивается наружу. Я выхожу в коридор, и слезы катятся по щекам быстрее, чем я успеваю их стирать. Когда ноги подкашиваются, я оседаю на пол. Прижавшись спиной к стене, я подтягиваю колени к груди и разжимаю руку, показывая желтый флакон с единственной дозой «Живучести». Спасительное зелье.

Спасительное, в единственном числе. Но у меня есть четыре жизни, которые нужно спасти.

Сжав кулак вокруг флакона, я утыкаюсь лицом в колени и беззвучно рыдаю.

Пол скрипит, шаги приближаются.

– Ты боишься, – замечает Мойра. – Почему?

– Потому что я не знаю, что делать, – всхлипываю я. Я разжимаю ладонь, демонстрируя флакон. – Люк потерял столько крови, я просто не верю, что он все еще дышит. Это спасет ему жизнь. Но мы здесь исключительно ради Кристал. Белиар отравил ее и остальных, чтобы держать их слабыми до самого затмения. Но они настолько больны, что я боюсь, они не доживут до возвращения в верхний мир. Как я могу использовать его только на Кристал, а не на остальных? Как я должна выбирать, кого спасать?

Голые брови Мойры сдвигаются. Макушка ее головы укутана черным шелковым платком, скрывающим волосы – если они у нее вообще есть. Она медленно опускается передо мной на колени, чтобы мы оказались на одном уровне.

– Я знаю Люка много лет, – говорит она. Ее голос звучит уже не так скрежещуще, как полчаса назад. Видимо, он осип от долгого молчания. Теперь он мягок, с легкой хрипотцой. – Он переживал и худшее. Тогда он выжил, так что мы должны верить – выживет и сейчас.

Я всматриваюсь в ее темный взгляд, находя в нем нежность и ностальгию. Медленно кусочки мозаики складываются воедино. Когда я только постучала в дверь, мне показалось, что Мойра – очередная бывшая Люка, но я ошибалась.

– Вы его мать, да?

Они закрывает глаза, словно это звание слышать слишком больно. Когда она открывает их, они блестят от непрошеных слез.

– У меня не всегда получалось защитить его и его брата в детстве, хотя я и старалась. Если он продержится эту ночь, утро принесет лучшие времена.

– Я могу зашить его рану, – доходит до меня то, о чем я должна была подумать еще несколько часов назад. Прошло почти одиннадцать месяцев с тех пор, как я носила медицинский костюм и дежурила в отделении неотложной помощи, но годы учебы и работа регистратора не стерли из памяти полученные навыки. Я поднимаюсь на ноги. – У него в сумке есть мазь, которой он мазал мое колено, она помогла. Если я найду иглу и нитку…

Мое воодушевление угасает, когда я вбегаю в гостиную, где на стуле лежит рюкзак Люка. Попытка спасти Люка самостоятельно все равно оставляет мне на одного кандидата меньше для зелья. А передо мной их трое.

– Ты знаешь, чем их отравили? – спрашивает Мойра, подходя сзади.

Я перебираю в затуманенном памятью закоулках то, что осталось от миссии, будто мозг нарочно пытается стереть это, чтобы меня защитить.

– Всё, что я помню, – это камень, статуи и сад…

Я осекаюсь на полуслове, резко втягивая воздух, и поворачиваюсь к Мойре.

– У Белиара был сад. Мне показалось это странным, но что, если он выращивал там яды?

Мойра кивает.

– Ты помнишь какие-нибудь растения?

– Кажется, луноцвет. И что-то желтое. Обе лианы обвивали шпалеру.

– Обе ядовитые. Желтое – скорее всего, кошачий коготь, токсичный в высоких дозах. Что-нибудь еще?

Я зажмуриваюсь, пытаясь мысленно представить куст, усыпанный темными спелыми ягодами и фиолетовыми бутонами.

Я уже видела их раньше. Когда работала в педиатрическом отделении. К нам привезли мальчика с высокой температурой и галлюцинациями. Он наелся таких же ягод с куста в бабушкином саду.

Мои глаза распахиваются.

– Белладонна. Их отравили белладонной.

– Возможно, это смесь всех трех растений, – предполагает Мойра. – Плохая новость в том, что у них мало времени. Даже если доза была не смертельной, они могут остаться инвалидами навсегда, если в ближайшее время не обратить эффект вспять.

– А хорошая новость? – с надеждой спрашиваю я.

– Смертельная доза яда – это не то же самое, что смертельное кровоточащее ранение. Яд действует медленно, и если удастся замедлить его действие еще сильнее, возможно, он не подействует вовсе. Если ты не можешь заставить себя сделать выбор, мы можем разделить зелье на три маленькие дозы. Это не спасет их так, как полная доза, но, по крайней мере, может выиграть им достаточно времени, чтобы вернуться в верхний мир, где есть лекарство, способное завершить дело.

– И вы сможете это сделать? – спрашиваю я. – Вернуть их домой?

Она колеблется.

– Я могу попытаться. Недалеко отсюда есть проход. Всего в нескольких часах езды. Полагаю, в вашем мире это пирс Санта-Моника. Я не могу перейти вместе с ними. Но поскольку они попали сюда без заключения сделки, они смогут вернуться. Я могу сопроводить их до пирса и убедиться, что они перешли в верхний мир. Но дальше я помочь им не смогу.

– Это может сработать, – бормочу я, в голове уже складывается план. – Они появятся на этом пирсе в верхнем мире?

Мойра кивает.

– Это одно из самых людных мест в штате. Кто-нибудь их заметит и поможет. – Мои мысли сливаются воедино, превращаясь в один поток. Я шарю по карманам куртки в поисках телефона. – Я могу оставить его Кристал вместе с запиской о том, чем они отравлены. Там же записан номер телефона ее жены. Они смогут позвонить и попросить о помощи. Они смогут вернуться домой.

Облегчение, нахлынувшее на меня, столь ослепительно, что на глазах снова выступают слезы. Я откупориваю флакон, аккуратно разделяя его между тремя кружками с чаем, которые они все еще держат в руках.

– Вы должны это выпить, – говорю я Кристал, помогая ей поднести кружку к губам. – Всё до конца.

Она подчиняется. Мойра помогает Ясмин, а я перехожу к Поппи. Действие зелья оказывается мгновенным. Все трое оседают на диван, их лица расслабляются.

Я укрываю их пледом, а затем подхожу к рюкзаку Люка, чтобы достать аптечку и мазь. Внутри набора находятся игла с ниткой, хотя их придется простерилизовать.

– Мне нужны спички, – говорю я Мойре. Она исчезает в кухне и возвращается с ними.

Я уношу всё необходимое в спальню. Люк крепко спит, и лишь едва заметное движение груди выдает в нем жизнь. Когда во время Расплаты я припарковала машину, я привязала к ране свой свитшот, соорудив нечто вроде подобия жгута. Кровотечение остановилось, но теперь свежая кровь снова пропитывает испачканную ткань. Видимо, оно возобновилось, когда мы переносили его в дом.

Рядом с кроватью стоит небольшая тумбочка с запыленной лампой и пожелтевшей стопкой книг. Бросив все на край кровати, я сдвигаю книги на пол и протираю тумбочку как можно тщательнее, прежде чем расставить на ней все инструменты.

Хрустя пальцами, я делаю глубокие вдохи, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Проходя мимо Мойры по пути из комнаты, я возвращаюсь в гостиную. Она идет следом.

– Ты сказала, они могут вернуться домой, – произносит она, глядя на Кристал, Ясмин и Поппи, которые с закрытыми глазами лежат на диване. Они по-прежнему выглядят изнуренными, но к их коже вернулся слабый намек на тепло. – А что насчет тебя?

– Я должна остаться здесь и зашить рану Люка.

Я не помню, как приняла это решение, но знаю, что оно правильное. Да, он утаил от меня правду о том, что его брат – дьявол. Возможно, зная это, я бы передумала насчет всего, а возможно, и нет. Всё, что я знаю, – это то, что он заслонил меня собой от стрелы. Он был готов умереть, чтобы мы смогли сбежать. Я не могу просто бросить его здесь.

Особенно после того поцелуя.

Мойра колеблется, словно понимая: будь Люк в сознании, он стал бы возражать. Не дав ей вставить ни слова, я обрываю ее:

– Вы знаете самый быстрый путь к пирсу. А я умею накладывать швы и повязки. Вы сами сказали, что частичная доза «Живучести» в лучшем случае лишь замедлит действие яда. Вы должны отвезти их прямо сейчас. Пожалуйста.

Ее пугающий взгляд впивается в мой.

– Как ты вернешься в свой мир?

– Люк позаботится об этом. Если я спасу его, он спасет меня.

Громкое заявление для человека, который оставлял мне хлебные крошки из полуправды, чтобы я ломала над ними голову. Но я действительно доверяю ему. Даже если после всего узнанного сегодня, пожалуй, и не стоило бы.

Наконец Мойра кивает.

– Я подготовлю машину. Собирай их.

Я осторожно бужу наших спасенных. Когда они открывают глаза, я с облегчением замечаю, что пелена в них рассеивается.

Я придвигаю клетчатое кресло ближе к дивану, чтобы оказаться лицом к лицу с Кристал. Прижимая ладони к ее щекам, я стараюсь не обращать внимания на все еще горячую кожу.

– Эй, – говорю я как можно мягче. – Ты помнишь меня?

Она затуманенным взглядом кивает. Ее пальцы слабо цепляются за мои.

– Ангел… где мы? Что происходит?

– Ты едешь домой, – обещаю я. – Разве ты не рада снова увидеть Амелию, Кэссиди и Аурелию? Они ж не дождутся, когда увидят тебя.

Слабая улыбка трогает ее полные губы.

– Ты идешь со мной?

– Я встречу тебя там. – Я достаю свой телефон. – Я хочу, чтобы он остался у тебя, хорошо?

На ней надето то же самое, что и в понедельник, когда она исчезла, хотя в какой-то момент она лишилась жакета. Карманы ее рваных брюк слишком малы, чтобы в них поместилось хоть что-то ценное. Я беру свою джинсовку, брошенную на спинку кресла, и помогаю ей в нее влезть. На телефоне я завожу будильник на четыре часа утра и пишу заметку: «ПОЗВОНИ АМЕЛИИ И ПРОВЕРЬ ЗАМЕТКИ». В новом файле я быстро набросала сообщение с перечислением ядовитых растений и указанием на то, что им срочно требуется скорая. Всё, что мне остается, – это молиться, чтобы их нашел кто-то компетентный.

Я прячу телефон в карман джинсовой куртки, которую теперь носит Кристал. Заряда в нем еще полно, так что батареи должно хватить, если только не возникнет задержек.

– Пообещай мне, что это не последний раз, когда мы видимся, – шепчет она, ее пальцы снова находят мои. Сжатие слабое, но ощутимое. – Пообещай, что ты не закончишь как Мэделин.

Образ стрелы, пронзившей грудь Мэделин, вспыхивает в памяти.

– Обещаю, – выдавливаю я из себя, хотя у меня нет никаких способов сдержать это слово. Мойра открывает дверь и ждет в прихожей. Пора отправляться в путь.

Я помогаю Кристал подняться. Совместно с Мойрой мы усаживаем Кристал, Ясмин и Поппи в старинный седан. Перед тем как закрыть дверь, Кристал берет меня за руку и заставляет наклониться к ней. Она смотрит на меня с озадаченным выражением, которое в любой другой ситуации выглядело бы комично.

– Я знаю, что мы в кошмаре и всё такое, но это что, Люк тебя целовал?

Это сочетание вопроса и выражения лица настолько в ее духе, что я с облегчением смеюсь. – Мне многое нужно будет тебе рассказать, когда мы вернемся домой. Я люблю тебя. Увидимся там.

Я закрываю дверь и отступаю назад. Мойра смотрит на меня поверх крыши машины, ее изрезанное шрамами лицо омрачено беспокойством.

– Спаси его.

– Спасите их, – отвечаю я. Прежде чем меня покидает храбрость, я задаю вопрос, который жег мне горло с того самого момента, как я поняла, кто она такая. – Это правда? Он… – я не заставляю себя произнести слова «брат-близнец Люка» или «ваш сын», – действительно дьявол?

Ее глаза наполняются печалью.

– Когда-то он был просто мальчиком. Но иногда мы не можем повлиять на то, какими становимся.

Эти слова потрясают меня, задевая за живое.

Мойра смотрит на безоблачное небо.

– Здесь ничего не было прежним с тех пор, как Люк был изгнан своим братом. Словно их разорванная связь сломала что-то еще.

– Завеса, – произношу я, и очередной кусочек головоломки встает на свое место. Его брат не просто добился изгнания Люка. Предательство было куда глубже. Он изгнал его сам. Потому что, будучи дьяволом, только он и мог это сделать.

Теперь стало понятно, почему адские гончие преследовали нас. Как и Белиар, они были подосланы.

Мойра, должно быть, читает это озарение на моем лице.

– Он поступил так, чтобы выжить.

Прежде чем я успеваю спросить, говорит ли она о Люке или о его брате, она садится в машину и уезжает в облаке пыли.

Я поворачиваюсь к хижине, когда на меня накатывает волна тревоги. После ухода из медицинского института я никак не ожидала, что мне придется снова воскресить ту версию себя. Я думала, что она мертва и похоронена вместе с моими родителями.

Но, возможно, те, кого мы теряем, никогда не покидают нас до конца. Даже если это мы сами.

Двадцать пять

Мои руки испачканы кровью Люка.

Я заставляю себя подняться на ноги и замираю, пока накатывающая волна головокружения не отступает. Я не помню, когда в последний раз ела и что именно. Наверное, какой-то перекус из машины. Но голод – последнее, что я сейчас чувствую.

Я оставляю Люка с его свежезашитым плечом и пересекаю коридор, направляясь в маленькую ватную комнату. Прямо перед собой я вижу унитаз, справа – тумбочку с раковиной, а слева – душевую кабину, и начинаю с себя одежду. Она прилипла ко мне: слои песка, пота и грязи намертво вплавили ткань в кожу. Я включаю душ на максимум – вода обжигает – и расплетаю две косы, которые и без того уже разваливались.

Струи воды обжигающе горячие. Взяв с полочки брусок мыла, я вспениваю его в ладонях. Кровь Люка пропитала мою одежду и испачкала мне бок. Я скребу ногтями по коже до красноты и жжения. Вода смывает с моего лица кровь – ту самую, что осталась там, когда он обхватил мою щеку и поцеловал.

Поцелуй, о котором я не могу перестать думать.

Был ли это просто прощальный поцелуй? Поцелуй раскаяния? Думал ли он о том, чтобы поцеловать меня до того момента? Как часто? Думал ли он только о поцелуях?

Выходя из душа, я все еще чувствую себя испачканной кровью. Но, стерев пар с зеркала, я вижу, что моя кожа имеет тот же светло-оливковый оттенок, что и всегда. Тот самый цвет, который болезненно бледнеет зимой, когда летний загар окончательно сходит. Сейчас все то же самое. В сочетании с моими воспаленными глазами и тускнеющими красными ожогами под ними – спасибо ихору Бадульфа – именно я выгляжу не по-человечески.

Может быть, так оно и есть.

Страх перед тем, что у меня заканчивается время на возвращение в верхний мир, сжимает сердце холодной рукой. Слова Мойры звучат у меня в голове: «Иногда мы не можем повлиять на то, какими становимся». Неужели я превращаюсь в полудемона? Но я чувствую себя человеком. Меня одновременно тошнит и кажется, будто сильный порыв ветра может унести меня прочь. Я устала, несмотря на нервное напряжение.

Я нахожу чистую салфетку и смачиваю ее теплой водой. Чтобы получить полный доступ к ране Люка, я ранее разрезала его рубашку. Когда я возвращаюсь в комнату, мой взгляд скользит по загорелому рельефу его торса. Ни для кого не секрет, что его живот украшен кубиками пресса, а ниже тянется аккуратная дорожка волос, ведущая к ремню.

Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как внутри закипает вина за то, что мои глаза блуждают по его телу, пока он находится в таком уязвимом состоянии. Вместо этого я сосредоточиваюсь на бледных белых полосах, испещряющих его кожу. Шрамы кажутся значительно старше того, что красуется у него на горле, наводя на мысль, что они остались с тех лет юности, когда он бежал и от него скрывались. Вспышка гнева опаляет меня – мне хотелось бы прикончить каждого ублюдочного демона и монстра, из-за которых он когда-либо испытывал страх.

Гораздо нежнее, чем с самой собой, я смываю с него кровь. Это движение успокаивает мой мечущийся разум, вводя в ритм: стереть красноту с кожи, сполоснуть салфетку под краном, наблюдая, как розовая вода закручивается в водоворот в раковине, и повторить цикл сначала.

Я стараюсь касаться его легко, стирая подсохший мазок на лбу, но его глаза резко распахиваются, а пальцы сжимаются на моем запястье, останавливая движения.

Какое-то время никто из нас ничего не говорит. Я не осознавала, как сильно нависла над ним, но наши лица разделяет всего пара вдохов. Это самое близкое расстояние между нами с момента его поцелуя. Было бы слишком легко сократить эту дистанцию и спровоцировать второй поцелуй. Мои волосы свисают вокруг нас клеткой, полувысохшие пряди выбиваются из-за ушей, куда я их заправила. Я собиралась заплести их снова после душа, но была слишком сосредоточена на том, чтобы привести его в порядок.

– Эй, – говорю я, и это слово звучит слишком легкомысленно для всего, что мы пережили за последние сутки.

– Эй, – отзывается он слабым, хриплым голосом. Я тянусь за стаканом воды, который приготовила на прикроватной тумбочке, но его хватка усиливается, не давая мне сдвинуться с места. Его глаза сияют – слишком ярко, как лампочка перед тем, как перегореть.

Я прижимаю ладонь к его щеке – точно так же, как он сделал со мной перед тем, как наши губы столкнулись. Его кожа прохладная и липкая. Моя вторая рука ложится ему на грудь, прямо поверх сердца. Под моими пальцами оно бьется судорожно и хаотично. – Кажется, у тебя начинается гиповолемический⁴ шок.

Он моргает.

– Я не знаю, что это значит.

– Это значит, что ты потерял много крови. Слишком много. Это значит, что ты умираешь. – Мой голос повышается, и я наконец вырываю руку из его хватки, чтобы схватить аптечку.

– Я не умираю, – произносит он с той крохой силы, что у него осталась, а ее совсем немного.

B Я нахожу то, что искала: шприц с иглой, на который обратила внимание раньше.

– У тебя какая группа крови?

– Не знаю.

– Не знаешь? Как можно не знать собственную группу крови?

– Зачем?

– Потому что, если мы совместимы, я, возможно, смогу провести самое кустарное переливание крови в истории, – я поднимаю шприц. – Но моя кровь не подойдет, если у нас разные группы.

– Мне не нужна твоя кровь.

Его голос звучит безапелляционно. Мой же надломлен, слова застревают на грани всхлипа.

– Я пытаюсь тебя спасти.

– Ты уже спасла. – Он толкает мою руку к тумбочке, пытаясь заставить меня уронить шприц. От этого простейшего движения у него закатываются от усталости глаза, и с губ срывается болезненный стон.

– Ты не можешь умереть, – говорю я, и это звучит угрожающе жестко.

– Я не умру, – обещает он. Его веки трепещут и закрываются. – Мне просто нужно отдохнуть.

– Тебе нужна кровь.

Он заставляет себя открыть глаза.

– Мне нужно, чтобы ты осталась.

Я судорожно вдыхаю. Он ведь не может иметь в виду то, что мое тело трактует именно так, отчего по венам приливает жар. Но затем он повторяет это снова, еще тише:

– Останься. Я больше не хочу быть один.

За этими словами скрывается что-то большее, нечто такое, что царапает сердце. Я чувствовала себя такой одинокой после гибели родителей. Бездонная боль отступала лишь ненадолго, когда я была рядом с Кристал. Но последние несколько дней с Люком – это время, когда я меньше всего чувствовала себя одинокой за последние месяцы.

– Ты не один. У тебя есть я, – говорю я ему. Мне хотелось бы верить, что он просит меня остаться, потому что я нужна ему – именно я, здесь, рядом с ним. Но мне доводилось дежурить у постели пациентов на краю гибели. Простая правда в том, что умирать в одиночестве не хочет никто.

Но он не умирает. По крайней мере, так он говорит. Во всяком случае, пока.

– К тому же, – продолжаю я, давая волю привычке превращать всё в шутку. – Ты теперь вроде как мой единственный билет отсюда.

Его брови хмурятся. Он чувствует, что в моих словах что-то не так. Что меня здесь быть не должно. Но у него просто нет сил сообразить, в чем дело.

Не в силах сдержаться, я стираю последний мазок крови у него на лбу.

Он смотрит на меня снизу вверх.

– Ты выглядишь как ангел.

Эти слова звучат благоговейно, как молитва – так, будто они предназначались лишь для его собственных мыслей и не должны были коснуться моих ушей. Но теперь, когда я их услышала, развидеть это невозможно. Он произнес их заплетающимся языком, будто в бреду, как человек подшофе. Так говорят то, о чем наутро уже не вспомнят.

Но я-то точно не забуду.

– Я никакой не ангел, – отвечаю я, встречая его полусонный взгляд.

– Лгунья, – произносит он с нежностью в голосе. – Ты ведь названа в честь него. – Он договаривает мысль прежде, чем я успеваю сообразить. – Разве нет, Габриэлла?

Мой мозг замыкает.

– Как ты меня сейчас назвал?

– Прости, – бормочет он, и его веки окончательно опускаются. Он снова отключается. – Прости меня, Бри. За всё.

И он проваливается в глубокий сон, оставляя меня в полном оцепенении. В общем-то, нет ничего удивительного в том, что он знает мое полное имя. В конторе наверняка полно бумаг, где оно указано. Этот парень, ради всего святого, скорее всего, даже мой номер социального страхования наизусть знает. Но меня никто не зовет Габриэллой. Никто, кроме родителей. Все в моей прошлой жизни звали меня Габи. «Бри» был моим шансом стать кем-то совершенно другим.

Но так ли это на самом деле? Я только что зашила рану так легко, будто это было моим вторым я. Я вела машину в темноте – то, чего я не делала с той самой ночи. И я снова чувствую это глубокое жжение в желудке, которое, как мне казалось, исчезло навсегда. И всё это заставляет меня чувствовать изгнанный брат чертова дьявола.

Грудь Люка мерно поднимается и опускается, выражение его лица на редкость умиротворено. Я поднимаюсь на ноги, чувствуя необходимость выплеснуть нервозность. Теперь, когда я больше не согнута над Люком с иглами в руках, я оглядываю остальную часть комнаты. Она простая, со стенами из потрескавшейся штукатурки темно-бордового оттенка. На дальней стене висят листки бумаги – рисунки.

Их тут десятки, приклеенные облупившимся скотчем. Большинство выполнены воском, те, что получше – цветными карандашами. Последние кажутся более новыми, хотя у всех пожелтевшие края, а линии на бумаге поблекли. Все они чудовищные и жуткие. С существами, имеющими множество конечностей, когти, клыки или всё вместе. Некоторые покрыты шерстью, некоторые чешуей, некоторые похожи на животных.

Почему-то я знаю, что эти рисунки они с братом создавали в детстве. Это была его комната.

Полароидный снимок, приколотый к запыленному абажуру лампы, подтверждает мою догадку. Он выглядит древним, словно вещица из коробки со старыми альбомами на какой-нибудь распродаже имущества. На нем запечатлены два мальчика лет десяти на вид. Они не близнецы, но то, что они братья, не вызывает сомнений. Фотография черно-белая, с пожелтевшим от времени сепиевым оттенком. У них одинаковые носы и темные волосы. Я могу узнать в мальчике справа Люка лишь по ямочкам на щеках. Но другой мальчик выглядит таким… нормальным. Совсем не похожим на дьявола во плоти. Даже его широкая улыбка выглядит невинно на фоне озорной усмешки Люка.

Я подтаскиваю к кровати качалку из угла комнаты и сворачиваюсь на ней калачиком. Оперевшись головой о спинку, я смотрю на фотографию, пока сон не затягивает меня в свои безжалостные, полные кошмаров объятия.