Текст книги "Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП)"

Автор книги: Маккензи Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Девятнадцать

Я устраиваю себе тотальный спа-душ «всё включено».

Речь идет о полном удалении волос с тела по типу голого землекопа, использовании последней капли горячей воды и всей дорожной баночки кондиционера на волосах неприлично долго – словно это стейк, маринующийся перед отправкой на гриль. Роль гриля исполняют мои ноющие пальцы, которые выполняют всю грязную работу по распутыванию волос, так как про бритву я вспомнила, а про расческу – нет. Распутав всё, что только можно, я скручиваю свои кудри в две французские косы – это лучший способ уберечь их от новых колтунов.

Люк безмятежно спит на спине поверх одеяла, словно и сам может оказаться вампиром. Образ его окровавленного лица с тлеющим во взгляде огнем всплывает в памяти с новой силой, но на этот раз смотрит он не на Татианну – на меня. Я отгоняю эту картинку как можно дальше от разума.

Усталость подкрадывается незаметно теперь, когда я в тепле, чистая и избавленная от лишней растительности (исключительно из соображений гигиены, разумеется). Глаза слипаются, пока я складываю грязную одежду в дорожный баул и убираю туалетные принадлежности. Чистые леггинсы, спортивный топ и уютный свитшот, в которые я переодеваюсь, ощущаются как роскошная пижама. Я нахожу розетку и подключаю к ней севший телефон – он еще может пригодиться, когда мы вернемся в верхний мир.

Если мы вернемся.

Как и ожидалось, мои ноги свисают с края диванчика, и даже дорожная сумка под головой не помогает устроиться с комфортом. Поворочавшись и покрутившись с боку на бок в течение нескольких минут, я наконец сдаюсь перед лицом суровой правды: нужно перебороть себя и лечь к Люку.

Стараясь не разбудить его, я ложусь на свободное пространство рядом с той половинкой, которую он занял ближе к краю, поближе к двери. Кровать крошечная, и делу совершенно не помогает то, что ни один из нас не отличается миниатюрными габаритами. Избежать прикосновений невозможно. Если мы оба лежим на спине, его правый бок прижимается к моему левому, а если я поворачиваюсь лицом к диванчику, моя пятая точка упирается прямо в его бедро. Это я заявляла ему, что мы оба взрослые люди и у нас не должно возникнуть проблем с разделением одной постели. И тем не менее вот я здесь, готовая выпрыгнуть из собственной кожи от такой близости.

Но в этом есть и нечто успокаивающее, особенно когда его тело на подсознательном уровне отмечает мое присутствие и немного смещается, чтобы освободить место. Он поворачивается на правый бок, фактически принимая позу ложки. Это самый рациональный с точки зрения пространства вариант.

Всё нормально. Люди вполне могут спать в позе ложки. Его рука, лежащая на изгибе моей талии? Тоже нормально. Куда ей еще деваться-то? И вообще, я сама виновата, что моя футболка задралась, так что его ладонь прижата голой кожей к моей коже. Надо было одернуть ее перед тем, как ложиться.

А вот то, как он тычется носом мне в шею, глубоко вдыхая, а затем выдыхая прямо мне вдоль позвоночника – это уже не моя вина. По коже пробегают мурашки, несмотря на то, что мне жутко жарко. Его рука ощущается как клеймо, и я ничего не могу поделать с дурацким желанием, чтобы его пальцы поднялись чуть выше. Нащупали резинку моего спортивного топа и скользнули под нее.

Хватит. Мне не следует так к нему относиться. Между нами всё еще слишком много недомолвок, слишком много секретов. Моя главная цель – спасти Кристал. Нужно сосредоточиться на том, что действительно важно.

Но делать это становится чертовски сложно, когда он притягивает меня к себе еще ближе – так нереально близко, что я чувствую каждый изгиб его прижатого ко мне тела. И я имею в виду абсолютно каждый изгиб. Даже ощущение от…

Дыши. Ложись спать. Прикажи своему обделенному близостью мозгу заткнуться нахрен.

Вдох. Выдох. Завтра будет долгий день. Мне нужен сон. Мне нужно…

– Бри, – стонет Люк мне в шею. Его пальцы слегка сжимаются на моей талии, и он повторяет мое имя, еще тише. Словно во сне. Но он же говорил, что не видит снов. Говорил…

С его губ срывается что-то невнятное, но ощущение их прикосновения к моей коже поджигает меня изнутри. В режиме проворного угре я выкручиваюсь из его объятий и неуверенно приземляюсь на ноги рядом с кроватью. Без очков пространственная ориентация подводит меня, и я со всего маху ударяюсь мизинцем о ножку диванчика. Поток беззвучных проклятий слетает с моих губ, пока я скачу по комнате на одной ноге, придерживая ушибленную ступню и стараясь не разбудить Люка. К счастью, спит он так крепко, будто мертвец, и в мое отсутствие машинально сгребает в охапку мою подушку.

Я надеваю очки, но четко разглядеть его в тусклом свете, пробивающемся сквозь занавески, – значит лишь разжечь в себе еще более сильное желание. Мой взгляд прикован к его глупому лицу. На подбородке пробивается легкая щетина, а волосы, обычно аккуратно растрепанные, сейчас взъерошены и влажные после душа. Всё, чего мне хочется – это лечь обратно. Почувствовать, как его губы касаются моей шеи…

Святые небеса, мне нужно отсюда сваливать.

Я сую ноги в ботинки и хватаю ключ от комнаты. Выскользнув за дверь, я позволяю ей захлопнуться за спиной и направляюсь обратно в таверну.

С самой автокатастрофы я перепробовала всё, чтобы заглушить воспоминания. К счастью, я быстро сообразила, что алкоголь – в лучшем случае временное решение. В худшем – он способен вас уничтожить. Но сейчас единственное, чего мне хотелось для очищения головы, – это холодное, горькое пиво.

– Чего налить? – спрашивает тот самый бармен.

– А что у вас есть безалкогольного… тьфу, то есть не из крови?

Он смеется.

– Как насчет эля?

– Идеально.

Оказывается, у них не только кровь течет из кранов: он подставляет пинту под носик и наполняет ее янтарной жидкостью. Подмигнув мне, он возвращается к протиранию стойки.

Я как раз делаю большой глоток, всё еще пытаясь охладить свою одурманенную гормонами голову, когда на соседний стул кто-то садится.

– Знаешь, – говорю я, перекинув косу через плечо и обнажая шею перед Татианной. – Если хочешь, можешь сделать глоточек.

Она бросает на меня насмешливый взгляд янтарных глаз.

– Не льсти себе.

– Уверена, то, что у тебя на кране, лучше того, что есть у меня.

– С этим не поспоришь. – Бармен пододвигает к ней бокал, и она ловко перехватывает его. Ее заостренные черные ногти похожи на крошечные колышки и издают тихий звон, когда она постукивает ими по стеклу. – Не знаю, чего в тебе больше: храбрости или глупости.

– А почему не всё сразу?

Она делает глоток и ухмыляется мне. Ее зубы испачканы чем-то алым, а клыки заострены до смертоносности.

– Люк говорит, ты была следующей целью Белиара. Раз за тобой охотится высший демон, ты вряд ли так наивна, как кажутся эти хвостики.

Упоминание Белиара заставляет ледяной страх выплыть на поверхность, заглушая часть того жара, с которым я сбежала из номера от Люка.

– Ну, знаешь… далеко не всё выглядит так, как кажется на первый взгляд. Особенно здесь.

– Проницательное наблюдение.

Какое-то время мы молча потягиваем напитки. Холодное пиво приятно горчит и скользит по горлу, принося с собой то ли ясность, то ли еще больший туман. Я осушаю половину бокала за считанные секунды, и только это может служить оправданием для вопроса, который срывается с моих губ:

– Это ты его предала?

Татианна замирает, не донеся бокал до губ.

– Выразись конкретнее.

Она понимает, о чем я. Я вижу это по искре в ее глазах. Но я даю ей то, чего она хочет.

– Он сказал, что кто-то предал его, из-за чего ему пришлось уйти в верхний мир. Это была ты?

Ее выражение лица меняется – уголки глаз лишь слегка сужаются, но я не могу понять, с чем именно это связано.

– Как бы мне ни хотелось верить, что наша потерянная любовь подтолкнула его на нынешний путь разрушения, это было бы слишком большой поблажкой для меня самой. – Она улыбается, но веселья в глазах уже нет. – Мы с ним были любовниками задолго до того, как он покинул ад. Под конец мы не особо щадили друг друга. Но я его не предавала. Вся проблема Люка в том, что он отчаянно хочет быть героем, хотя по воле судьбы должен играть злодея. В этом и была истинная причина нашего разрыва. Я не дала ему никого спасать.

Ее слова бьют в цель. Понимает она это или нет, но удары приходятся точно в синяки.

– Не знала, что у него комплекс спасателя, – говорю я, стараясь не выглядеть столь растерянной, каковой себя чувствую.

– Не уверена, что это так называется. Скорее, у Люка всегда есть скрытый мотив. Мне просто надоело проводить столько времени в темноте.

– Возможно, тому, кто его предал, – тоже, – предполагаю я.

Татианна снова ухмыляется своими блестящими красными зубами.

– Полагаю, это был единственный раз, когда бедняжка Люки оказался в неведении.

Люки. Я бы никогда его так не назвала.

– Если не считать того, что вы бегаете от Белиара, какие у тебя с ним отношения? Не думаю, что он притащил смертную в подземный мир ради забавы. – Она фыркает в свой бокал с кровью.

– Мы коллеги, – отвечаю я, хотя это звучит уже не так правдиво, как неделю назад. Перед глазами проносятся моменты последних дней: как он перевязывал мне колено; его рука в моей, когда он тащил меня через Ночной рынок; тепло его ладони на моей спине, вытаскивающее меня из края панической атаки. Всё это совсем не похоже на поведение обычных коллег. Словно пытаясь убедить саму себя, я добавляю: – Просто коллеги.

Она кивает на рукоять кинжала, пристегнутого к моему бедру.

– Очень неплохой клинок. Полагаю, от него?

– Да, – говорю я. И на случай, если у нее появятся какие-то идеи: – Это обсидиан.

– Я за версту его вижу. У него есть парный?

– Ага.

– Хмм.

Я не могу понять, что это за «хмм». Возможно, в нем сквозит легкое осуждение. Я цепляюсь за первую пришедшую в голову причину такой ее реакции.

– Люк подарил его тебе, когда вы были вместе?

Я внезапно представляю его студентом колледжа с целой вереницей подружек, раздающим каждой желанные толстовки, чтобы после разрыва забрать их обратно и отдать следующей.

– О нет, не мне. Он всегда был у его брата. Парные клинки для братьев-близнецов. Если уж говорить о предательстве, тебе следовало бы расспросить его о брате. Вот это может куда-то тебя привести. – Татианна замирает, словно впервые задумываясь о том, не сказала ли лишнего. Но тут же вспоминает, что Люк – ее бывший, к тому же спит на ее территории. Она ему ничего не должна. – Я никогда не хотела этот клинок. Сам понимаешь, с обсидианом я не лажу.

Она допивает остатки крови и со стуком ставит пустой стакан на стойку. Спрыгнув со стула, она наклоняется над моим плечом так, что ее дыхание касается моей шеи.

– Прислушайся к совету. – Ее губы касаются мочки моего уха. Я подавляю дрожь отвращения и – к моему ужасу – капельку удовольствия. – Буря приближается, и она будет страшной. Не попадись в самый ее центр.

Я допиваю остатки пива и, когда оборачиваюсь, ее уже нет. Как и других посетителей. Таверна пуста, до жути пуста. Снаружи усиливается ветер.

Буря. Расплата. Я выбегаю из таверны, едва успеваю ступить за порог, как косы хлещут меня по щекам. Как и в прошлый раз, в груди поселяется безнадежность – ветер словно швыряет в меня всю тяжесть моей вины и горя. Я взлетаю по лестнице мотеля, пытаясь пробиться сквозь бушующие порывы к нашему номеру. В воздухе свистят мелкие песчинки, жалящие меня, словно крошечные ножи. Добравшись до двери, я зажмуриваюсь и вслепую шарю ключом в замочной скважине.

Дверь распахивается внутрь, несмотря на мои усилия, и я спотыкаюсь о порог. Люк подхватывает меня до того, как я успеваю рухнуть на ковер, втаскивает внутрь и захлопывает дверь ногой.

– Что с тобой не так? – резко спрашивает он. Я вздрагиваю, вырываясь из его хватки, чтобы встать ровно. – Зачем ты ушла из комнаты? О чем ты думала? Нет, не отвечай. Ты не думала. Я проснулся, а тебя нет.

Я смотрю на него, не зная, на какой вопрос ответить первым. Никогда еще не слышала, чтобы он выпаливал столько вопросов разом. Судя по тому, как он смотрит на меня – широко раскрытыми, полными тревоги глазами, озаряемыми вспышками молний – я не уверена, что ему вообще нужны ответы.

Наконец я обретаю голос.

– Прости, что ушла. Я ходила в таверну пропустить стаканчик…

Его лицо темнеет.

– Ты ходила в таверну?

– Да, я ходила в таверну, – огрызаюсь я. Я не собираюсь снова превращаться в ту женщину, что раньше сжималась в комок от любого неодобрения. – И между прочим, у меня состоялся очень познавательный разговор с Татианной.

Вся краска сбегает с его лица.

– Ты узнала о тебе кое-что интересненькое. – Просто чтобы позлить его, я обнажаю шею и добавляю: – Я предложила ей сделать глоточек.

Это не производит нужного эффекта. Вместо злости его лицо заполняет паника. Не успеваю я моргнуть, как его пальцы начинают скользить вверх и вниз по моей шее, оставляя за собой дорожку из мурашек.

– Скажи мне, что она тебя не кусала. Скажи, что ее зубы даже не коснулись тебя. Скажи…

– Не кусала! Я в порядке, – успокаиваю я его. Его руки замирают там, где челюсть переходит в горло, пальцы широко растопыриваются, а большие пальцы вдавливаются в мои щеки. В его глазах дикость. Он напуган.

Мои собственные руки взлетают вверх, повторяя его жест на его лице, чтобы у него не было выбора – он должен увидеть правду в моих глазах.

– Я в порядке. Она меня не кусала. Я сказала это просто чтобы… Получить от тебя хоть какую-то реакцию. Но зачем мне вообще добиваться ее? – Я не знаю. Сама не знаю, зачем я это ляпнула.

Мы замираем. Его взгляд впивается в меня так, что у меня начинают дрожать коленки. Я знаю: он чувствует пульсацию моей крови под своими пальцами, потому что я чувствую его пульс. Его глаза отрываются от моих и начинают метаться по моему лицу, сканируя каждый сантиметр, словно он хочет убедиться, что мои слова правдивы. Они останавливаются на моих губах, и до меня доходит, как близко мы стоим. Всё, что нужно сделать кому-то из нас – податься чуть-чуть вперед, и наши губы соприкоснутся.

Поцелуй меня. Эти два слова скандируют в моей голове, будто стоит мне подумать о них достаточно сильно, и он это сделает.

Но тут я вспоминаю слова Татианны о том, что у Люка всегда есть скрытый мотив, и отшагиваю назад, вырываясь из его объятий.

Он моргает, глубоко вдыхая, и опускает руки. Я борюсь с каждым импульсом вернуть его обратно. Мне нравилось, когда он прикасался ко мне. Держал меня. Как же жаль, что я вообще встала с постели час назад.

Беря мои руки в свои, он переворачивает их ладонями вверх. Он поднимает мои запястья к тусклому свету под потолком, проводя большим пальцем по совершенно чистой коже. Я заставляю себя не вздрогнуть от этого мимолетного прикосновения.

– Это Расплата, – бормочет он, отпуская мои руки и проводя ладонью по лицу. – Она обостряет худшие эмоции в моменте – страх, гнев, тревогу. Прости. Я не хотел быть таким требовательным. Я запаниковал, когда буря меня разбудила, а тебя не оказалось рядом. Просто… Черт. Я бы никогда себе не простил, если бы она причинила тебе вред только чтобы насолить мне.

– Похоже, всё уже закончилось, – замечаю я, прислушиваясь к наступившей тишине снаружи.

Люк кивает.

– Нам нужно убираться отсюда.

– Ты спал едва ли два часа. Тебе нужно отдохнуть, – возражаю я, пока он носится по комнате, словно личный мини-торнадо – прямое отражение той бури, что только что бушевала на улице.

– Это не обсуждается.

Люк сует мне в руки мой дорожный баул и тут же перекидывает через плечо собственный рюкзак. Он выталкивает меня за дверь и оборачивается, чтобы окинуть номер последним взглядом. Тяжело вздохнув, он возвращается внутрь и выходит наружу уже с моим телефоном и зарядкой в руках, запихивая их в карман кожаной куртки.

Мы доходим до середины парковки, когда голос Татианны прорезает ночную тишину.

– Серьезно, собираешься уйти даже не попрощавшись?

Ее слова звучат игриво, но в выражении лица нет ничего дружелюбного. По обе стороны от нее стоят бармен и официантка. Их губы приоткрываются, обнажая блеск клыков.

– Мы злоупотребили гостеприимством. – Люк бросает взгляд то на нас с фургоном, то снова на Татианну и ее клан, словно мысленно прикидывает, успеем ли мы выехать со стоянки до того, как они нас догонят.

– Заглядывайте в любое время. Мне нравится смотреть, как ты извиваешься. – Татианна ухмыляется, сверкая зубами. – И приводи свою новую игрушку. Мне весьма понравилась наша беседа.

С нарастающим ужасом я соображаю, что она говорит обо мне.

Люк делает шаг ей навстречу, сжав рукоять кинжала так же крепко, как и челюсти. Глаза Татианны вспыхивают во тьме алым. Они стоят всего в нескольких футах друг от друга, их взгляды скрещиваются, словно клинки.

Тянется долгая секунда. Люк не опускает оружие, но и не бросается на нее.

Наконец ее поза смягчается. Она сплевывает ему под ноги.

– Ты не стоил моего времени тогда, когда мы были любовниками, и не стоишь сейчас. Позволю Белиару разобраться с вами.

Двадцать

Тишина в фургоне стоит оглушающая. Ну, или по крайней мере стояла бы, если бы ее не прерывали гудки и ругань Люка в адрес окружающего нас моря машин.

– В следующий раз трудно, блин, поворотник включить? – рявкает Люк на подрезавший нас седан.

Из открытого окна нарушителя высовывается мохнатая лапа, демонстрируя средний палец.

После побега из мотеля и от Татианны Люк погнал машину по открытой дороге, и с каждой милей напряжение между нами лишь возрастало. Я принципиально отказывалась первой нарушать зияющую между нами тишину, пока в голове крутились «советы» Татианны. А застрять в особом круге ада под названием «пробка в час пик» стало вишенкой на торте нашего дерьмового торнадо.

– Это просто смешно, – дуется Люк. – Ненавижу департаменты Среднего Запада за то, что у них всё так разбросано. В крупных филиалах сотрудники либо живут в тех же зданиях, где работают, либо в жилом комплексе в шаговой доступности. А не вот этот хаос.

Я демонстративно пялюсь в лобовое стекло на бесконечную вереницу машин.

Большой палец Люка выстукивает ритм по рулю.

– Ты молчишь. Никаких комментариев по поводу моего дорожного бешенства?

Стоило огромных усилий прикусить язык, но мне это удалось.

Он вздыхает.

– Прости, что Татианна назвала тебя игрушкой. Это было неуместно.

– Твоей новой игрушкой. – Я не могу удержаться от поправки.

Он сглатывает, бросая на меня быстрый взгляд.

– О чем выговорили с ней в таверне?

Вот оно. То, чего я ждала.

Но я хочу, чтобы он понервничал. Чтобы сломался. Мне надоели секреты.

– О всяких веселых вещах.

– Например?

Я разглядываю свои ногти, изображая полнейшую небрежность.

– Например, о том, что у тебя комплекс спасателя. Что, в общем-то, логично, иначе с чего бы кому-то добровольно тащиться в ад.

Он судорожно и тяжело выдыхает.

– У меня нет никакого комплекса спасателя. Я просто защищаю тех, кто мне дорог, и не могу сидеть сложа руки, если в моих силах хоть что-то сделать.

– Мы еще поговорили о твоем брате.

Его рот захлопывается так быстро, что я слышу, как щелкают зубы.

– Мой брат, – повторяет он эхом. Будь руль чьей-то шеей, он бы уже сломал ее в побелевшей от напряжения хватке. – А что насчет моего брата?

– Что он тебя предал. И что мой кинжал – его.

Что-то во мне надламывается, события прошлой ночи – и всей последней недели – выплескиваются наружу, когда я сбрасываю маску безразличия и поворачиваюсь к нему.

– Я устала быть в неведении и ходить вокруг да около того, о чем мы умалчиваем. Мне тошно от того, что я не знаю, кому и чему верить в твоем исполнении. Нам нужно доверять друг другу, если мы собираемся спасти Кристал и остальных. Если Белир хотя бы наполовину так же умен, как был у меня в квартире, нам придется быть вдвойне хитрее. Мы не справимся, если оба будем прятать карты в рукаве. Покажи мне свои, и я покажу свои.

Признаюсь, концовочка вышла не самой зрелой. Он смотрит вперед. Секунды тянутся, тишина натягивается туго, как резина на грани разрыва.

– Мой брат. – Голос Люка звучит хрипло, словно он выскребает каждое слово со дна могилы. В нем слышится боль, погребенная под слоем презрения. И я ненавижу то, что причиняю ему боль. Ненавижу то, что мне не плевать.

Я смягчаю тон.

– Я знаю, мы говорили, что нам необязательно узнавать друг друга ближе дежурных любезностей, но…

– Я хочу узнать тебя, – перебивает Люк, на долю секунды встречаясь со мной искренним взглядом. – О серьезных вещах – например, кем ты хотела стать, бросив медицинский, но и о мелочах тоже. Твоя любимая еда и цветок. Любишь ли ты дождь или терпеть его не можешь. Я хочу, чтобы ты узнала и меня. Просто… всё это разом.

В животе порхают бабочки. Алло, вы там что, мутировали? Я вообще-то пытаюсь держать оборону.

Но его слова обнажают правду: я хочу того же самого. Я указываю на плотный поток машин вокруг.

– Похоже, у нас полно времени.

Хотя его глаза устремлены на бамперы впереди, кажется, что мыслями он совсем в другом месте.

– Когда мы росли здесь, нас было трое: мама, брат и я. Мой брат был моим единственным другом и единственным, кто мне был нужен. Мы были двумя половинками единого целого.

Он говорит об этом просто, но за этой простотой кроется такая реальность, от которой в груди начинает ныть. Это тоска по брату, по тому, с кем можно расти, смеяться и разгребать дерьмо. Одиночество единственного ребенка никогда не било по мне так сильно, как после смерти родителей, когда некому было разделить груз забот. Всё свалилось на меня одну.

Я не справилась. Убегала от этого так яростно, что в итоге оказалась в аду.

– Когда всё изменилось? – мягко подталкиваю я его, стараясь не погружаться в собственную внутреннюю воронку.

В его темных глазах отражается раскаяние.

– Я не соврал насчет сделки с дьяволом. Я действительно ее заключил. Но не ради того, чтобы уйти в верхний мир. Я хотел защитить семью. Мне казалось, это лучший выход – единственный способ изменить нашу жизнь, но… мой брат пришел в ярость из-за того, что я сделал это за его спиной.

В памяти всплывают слова Татианны. У Люка всегда есть скрытый мотив.

– Тогда-то всё и началось. После этого стало только хуже.

– Похоже, ты просто пытался поступить правильно, – предполагаю я.

Он коротко фыркает, а поток машин наконец начинает двигаться чуть быстрее, позволяя нам продвинуться вперед.

– Я пытался выжить.

– Понимаю. – Я сглатываю, вспоминая собственные нетривиальные способы выживания.

– Да? – Теперь настала его очередь мягко подталкивать меня. – Дорога двусторонняя. Можешь раскрыть свои карты. Тот повторяющийся кошмар… ты говорила, что он из той ночи с автокатастрофой, верно?

Я киваю, сосредоточившись на собственных руках и кольце на пальце.

– В ту ночь в аварии я убила своих родителей.

Он хмурится.

– Сделай акцент на слове «авария».

– Наверное. Но я прокручивала это в голове миллион раз. Я выпила всего один бокал шампанского, но вдруг была пьяна и не осознавала этого? Отец хотел сам сесть за руль, но я уговорила его разрешить мне. Я знала, что нельзя вилять на дороге из-за животных, но внезапно появился олень, я запаниковала, крутанула руль – а там деревья… – Я осекаюсь, судорожно втягивая воздух. – Мы врезались деревом со стороны отца. Мама вылетела через лобовое стекло. Оба погибли на месте. И при этом у меня – лишь сотрясение и пара царапин. Разве это справедливо?

– Нет, – тихо отвечает он. – Справедливость вообще редко встречается. Но это не значит, что ты заслужила вечно ненавидеть себя за решение, принятое за доли секунды.

Я качаю головой, и мой грязный маленький секрет подступает к горлу обжигающей кислотой.

– Ты не понимаешь. Дело не только в этом. Конечно, та ночь стала началом. Но потом было всё остальное. После смерти родителей меня даже никто не обвинял. Друзья поддерживали, мы с женихом помирились, и он помог организовать похороны, а начальник разрешил взять столько отгулов, сколько нужно. Все были добры, милы и рядом. Но я ненавидела это. Я этого не заслуживала.

Слезы обжигают горло.

– Поэтому я сорвалась. Разорвала помолвку, потому что не могла вынести его разочарования во мне, когда я бросила учебу. Наговорила ему ужасных вещей, чтобы он просто оставил меня в покое, но он всё равно продолжал проверять, как я. Друзья пытались звонить, а я убедила себя, что они меня ненавидят. Мне достался дом родителей, но меня тошнило от одной мысли о том, чтобы спать там, зная, что они никогда не вернутся. И я просто… ушла.

Я смеюсь сквозь слезы, текущие по лицу.

– Я сбежала, ни с кем не попрощавшись, заблокировала всех, удалила соцсети и показала Южной Флориде огромный средний палец, когда помчалась на север. Я пыталась добраться до Нью-Йорка.

– Потому что этот город напоминает тебе маму, – вспоминает Люк.

И конечно же, он помнит.

– Да. И похоже, именно туда отправляются заблудшие души, – замолкаю я и невесело усмехаюсь. – И проклятые, судя по всему. Я думала, это меня исцелит. Но… я не смогла. Ты же видел прошлой ночью, что со мной творится за рулем, особенно в темноте. Я ничего не вижу, задыхаюсь, не могу перестать дрожать. Моя машина пострадала в Таррентауне, потому что я с испугу вывернула прямо на бордюр, и ремонт обошелся в копеечку. К тому моменту, как она была готова, у меня просто сдали нервы. Так что я никуда не уехала.

Сообразив, как уныло прозвучал этот сеанс психотерапии, я добавляю с напускной бодростью: – Плюс в том, что вся эта история с мертвыми родителями работает как фокус-покус – мне сделали скидку в автосервисе, выбили квартиру и устроили на работу.

Люк не разделяет моего юмора. Или, может, просто не знает, что такое «фокус-покус».

– Ты говорила, что вам пришлось помириться с женихом. – Из всего сказанного зацепиться он решил именно за это. – Что там произошло?

Я готовлюсь, прекрасно понимая, как неблагодарно это прозвучит. По словам моего бывшего, во всяком случае.

– Мы обручились прямо перед Рождеством. Кольцо было серебряным. Знаю, звучит безумно, но…

– Ты носишь только золото, – заканчивает за меня Люк.

Я уставлюсь на него.

– Что? – Он кивает на аметист, сверкающий у меня на пальце. – Кольцо, которое ты не снимаешь, – золотое. Я вижу тебя почти каждый день последний месяц. И ты ни разу не надевала серебро.

Кристал обожала подкалывать меня тем, что ловила его на взглядах в мою сторону. И да, временами я тоже ловила его взгляды, но была уверена, что ему просто что-то нужно по работе. Он почти всегда после этого выдавал какую-нибудь рутинную офисную просьбу или, совсем недавно, пытался выпытать у меня детали его внеурочных вылазок по изгнанию нечисти. Я и подумать не могла, что он действительно на меня смотрит.

– Да, – тихо говорю я. – Дело было в этом. Точнее, не только в нем, но это заставило меня осознать: если он не узнал меня за столько лет вместе, то уже не узнает никогда. Я всё равно сказала «да», но мое расстройство вылилось в грандиозный скандал. Я съехала обратно к родителям, и мы решили каждый по отдельности отметить Новый год. А потом случилась авария, и я стала видеть то, чего раньше не замечала.

Я мысленно возвращаюсь к месяцам после катастрофы: тягучее облако горя, боли в сердце и, как ни странно, прояснения в голове.

– Родителям было важно дождаться внуков, и этот груз лег на мои плечи, раз уж я была единственным ребенком. Они родили меня поздно, так что время поджимало. Но заводить романтические отношения для меня – та еще проблема, если только я по-настоящему не знаю человека, так что начинать всё сначала казалось пустой тратой времени. Потеря жених означала потерю идеального будущего, которое я выстроила в своей голове. Но потом я потеряла вообще всё, и жизнь показалась бессмысленной.

Сняв очки и положив их на колени, я вытираю глаза рукавом свитшота, пока горькая правда срывается с губ:

– Я плохой человек. Я сбежала из старой жизни, потому что оставаться было слишком больно, и с тех пор только и делаю, что бегу.

Шмыганье носом – единственный звук, нарушающий тишину в фургоне. Даже гудки снаружи стихли. Но когда теплая рука ложится мне на бедро, а большой палец ласково поглаживает тонкую ткань леггинсов, я вовсе не удивляюсь. Только чувствую облегчение.

– Не думаю, что ты плохой человек из-за того, что поставила выживание на первое место, – говорит Люк. После небольшой паузы он добавляет: – Если честно, думаю, завеса истончилась из-за меня.

Я моргаю, глядя на него.

– Завеса между верхним миром и адом? Та самая, которую Белиар, судя по всему, хочет сорвать с помощью жертвоприношения Кристал, чтобы устроить буквальный ад на земле? Эта завеса?

Люк мрачно кивает.

– Она самая. Ты спрашивала о предательстве моего брата – вот оно. Я вовсе не хотел уходить из ада. Наверное, стоило бы, ведь теперь, когда я вернулся, я вижу, как здесь на самом деле паршиво, но это был мой дом. Заключив сделку, чтобы гарантировать защиту семьи, мне было наплевать на верхний мир. Но брат так и не простил меня, и наши отношения портились до тех пор, пока он не совершил немыслимое – не вышвырнул меня.

– Из ада?

– Это непросто, но лазейки есть. Как и во всем остальном. Но думаю, именно тогда всё и пошло не так. Перемещение кого-то между мирами требует кучи бумажной волокиты и надлежащего оформления документов. Это как изгнание наоборот. Если сделать всё неправильно, это нарушает хрупкий баланс между мирами. Представь себе завесу вроде озонового слоя. Чем сильнее нарушается баланс, тем шире становятся дыры, пока всё не порвется окончательно. Жертвоприношение вроде того, что планирует Белиар, способно окончательно перевесить чашу весов. Но изгнание меня братом в верхний мир вполне могло стать началом этого разрыва. Раньше я не был уверен, но теперь – да.

Я вздрагиваю.

– И что произошло? Ты просто… появился в верхнем мире?

– В Кремниевой долине. – Люк кивает. – Я был дезориентирован, зол и не имел при себе ничего, кроме этих клинков. Я отобрал его клинок у него же, как только понял, что он творит. Я знал, что смогу вернуться в ад, если доберусь до станции в Нью-Йорке, но поездка через всю страну заняла бы три тысячи миль. У меня не было ни машины, ни еды, ничего. И всё же я пустился в путь и прошел довольно далеко исключительно на чистой злости.

Я не могу сдержать смешок.

– Выходит, мы оба бежали в Нью-Йорк. Почему ты остановился в Таррентауне?

– Я останавливался повсюду. Добыл машину не совсем законным путем, перебивался случайными заработками ради денег и добротой незнакомцев ради еды. Именно тогда всё изменилось.

– Каким образом?

– Люди оказались добрыми. – Его брови хмурятся, словно это до сих пор не укладывается у него в голове. – Я начал видеть верхний мир в другом свете. Как то, что стоит защищать. Еще до того, как завеса порвалась, я знал, что там таятся некоторые демоны и монстры, обосновавшиеся другими путями. Большинство живет нормальной жизнью, но другие сеют хаос и страдания.