Текст книги "Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП)"

Автор книги: Маккензи Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Тридцать

Люк смотрит на меня, и я смотрю на Люка. На того, что из плоти и крови, а не на того, что на портрете.

Но на портрете – именно он. Розовый, стянутый шрам поперек горла картины точно совпадает с белым шрамом, который красуется у него сейчас, доказывая это. Но на этом сходства заканчиваются.

Потому что Люк на портрете – холодный. Его глаза черны, и в них нет ни следа тех теплых, карих радужек, к которым я так привыкла за последние пару дней. Корона на его голове сидит чуть набок, добавляя ему безразличный, безжалостный вид. Всё в нем кажется более четким: челюсть резче, взгляд суровее. Даже насмешливый изгиб губ намекает на напыщенную ухмылку, которую мне еще только предстоит увидеть.

Хотя нет – я ее видела. На фотографии его с братом, приколотой к абажуру. Я думала, что его улыбка была озорной, но теперь я понимаю ее истинную суть – дьявольскую. Это та же самая ухмылка, с которой он сегодня утром смотрел на меня снизу вверх, зажатый между моих бедер.

– Бри, нам нужно идти. Я обещаю, что расскажу тебе всю правду и ничего кроме правды, но мы должны уйти прямо сейчас.

Я знаю, что он прав. Это слышно по тому, как музыка стала быстрее, чем когда-либо. Огни тускнеют, а рев толпы поднимается до такой громкости, что слышать его становится почти невозможно. Он тянется ко мне, а я делаю шаг назад, сталкиваясь спинами с танцующими. Они чуть не сбивают меня с ног, но я ловлю равновесие и ухожу глубже в толпу, чтобы избежать новой попытки меня удержать.

– Это был ты, – говорю я, чувствуя жгучий нажим слез в глазах. Я указываю на проклятый портрет и, что еще точнее, на гигантскую надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», выведенную стекающими белыми буквами по его груди. – Ты – причина, по которой гончие преследовали нас с самого начала. Тебя не просто изгнали. Ты был их боссом.

Впервые в жизни я могу посочувствовать этим ублюдкам-псам. Потому что прямо сейчас мне хочется прикончить его точно так же.

– Прости, – цедит он сквозь зубы, и стыд делает его слова надломленными. Но настоящее ли это? Было ли хоть что-то между нами настоящим? Или просто фокусом дьявола? – Ты имеешь полное право беситься…

– Я не бешусь, – перебиваю я, понимая, что это чистая правда. Хотелось бы, чтобы это было не так. – Мне больно.

Это раскалывает его на части. Он снова тянется ко мне, но я двигаюсь дальше, ныряя в гущу веселящихся людей. Я знаю, что он прав – нельзя все бросать, когда мы так близки. Но внезапно я даже не уверена, существует ли вообще эта Завеса.

Платье больно впивается в бок, слишком тугое, оно душит меня точно так же, как подушка безопасности после взрыва прямо перед моим лицом. Я не могу дышать. Воздух. Мне нужен воздух. Если я просто выберусь наружу, подальше от музыки, танцев и от него, получу пару секунд на раздумья и соберусь с мыслями, я пойму, что делать. Мне просто нужен воздух.

Входные двери уже виднеются впереди, когда я резко останавливаюся. Им преграждает путь адский гончий с золотыми ушами. Словно почувствовав мой взгляд, он поворачивается и смотрит прямо на меня – девушку, застывшую посреди комнаты, полной ликующих, извивающихся тел. Его голова приподнимается, а грудная клетка расширяется. Он делает вдох. Принюхивается.

Злорадная ухмылка проглядывает из-под его маски, когда он начинает двигаться в мою сторону.

Я меняю курс, мчась к лестнице так быстро, как только позволяют мои дурацкие каблуки. Я потеряла Люка – к лучшему или к худшему, – и не узнаю ни единого человека, мимо которого проталкиваюсь в спешке. Представление наверху продолжается: женщины, кружащиеся в воздухе в тесных красных костюмах, выглядят как капли крови, медленно опускающиеся прямо на меня. Несомненно, паршивый знак дурного предзнаменования.

Я добираюсь до подножия лестницы в тот момент, когда глубокий гонг прорезает общий гул.

Не гонг – колокол.

Полночь.

А на мне все еще маска.

За первым ударом быстро следует второй, третий. Я взбегаю по лестнице так быстро, как позволяют каблуки и платье. На первой площадке, где лестница расходится на три направления, я бросаю взгляд назад.

Мое сердце падает в пятки при виде пары золотых ушей, уже оказавшихся внизу. Моя анонимность уничтожена, а у меня нет ни малейшего намерения провести остаток своей жизни, выглядя как ягуар.

Каким бы коротким ни был этот остаток.

Четвертый удар вырывает из моего горла крик, который тут же тонет в музыке. «Нет!» Я впиваюсь пальцами в шею там, где должен заканчиваться край маски. Мои ногти царапают кожу под пятый удар колокола, который отзывается во всем теле, ведь я стою прямо под гигантскими часами. Если пробьет все двенадцать, будет слишком поздно. Возможно, уже поздно.

Мне нужно расслабиться. Именно так маска слетела в прошлый раз. Нужно было просто захотеть этого. Но мысли путаются, а колокол отсчитывает шестой, седьмой, восьмой удары. Девятый, десятый.

Я делаю глубокий вдох и зажмуриваюсь. Перед глазами всплывает смеющееся лицо мамы под одиннадцатый удар. Улыбка папы. Кристал, опирающаяся на мой стол в конце рабочего дня со словами: «Готова ехать, ангел?» Люк, говорящий, что я красивая и храбрая. Наверное, очередная ложь. Но я все равно цепляюсь за нее.

Край маски приподнимается. Я срываю ее в тот момент, когда по залу раскатывается двенадцатый удар. Маска вылетает у меня из рук и летит вниз по лестнице, врезаясь прямо в лицо бегущему наверх адскому гончему.

Я судорожно хватаю ртом воздух, взбегая на балкон. Облегчение длится недолго: гончий быстро приходит в себя, отдирает маску и швыряет ее в толпу. Он снова бросается вверх по ступенькам.

Я в полном пролете.

По залу прокатывается волна аплодисментов – воздушные акробатки изящно опускаются на пол или перебираются на перила, завершая номер. Я мчусь вдоль балкона, лавируя между шезлонгами и пуфиками, как игрок в американский футбол на пути к зачетной зоне.

– Бри?

Мое имя заставляет меня резко затормозить. Голос принадлежит одной из акробаток, стоящих у перила. Она стягивает с лица багряную маску.

– Шонда?! – восклицаю я, узнавая ее змеиные глаза. Прошло всего три полных дня с тех пор, как она спасла мне задницу на Ночном Рынке, но кажется, будто прошли недели.

– Что ты здесь делаешь? И девчонка, почему ты вечно куда-то бежишь? За тобой снова увязались те сучьи сынки?

– Да, – выдыхаю я, прячась за высокой спинкой кресла. – Мне просто… нужно немного времени… подумать.

– Черт, гончий уже здесь. Кажется, на этот раз я не смогу тебя спрятать.

Она права. Через секунду он будет здесь, а я превращусь в живую мишень. С меня хватит надежд на Люка, где бы его ни носил черт. Спасать себя придется самой.

К перилам привязаны те самые полотна, которые Шонда использовала во время выступления. Их верхние концы по-прежнему закреплены на потолке.

В голову приходит безумная мысль.

– Вы же закончили с ними, да? – Я хватаюсь за шелковые полотна.

– У нас будет еще один номер перед затмением, но до него еще пара часов. Ты что…

– Они мне нужны.

Она смотрит на меня во все глаза.

– Зачем?

– Спуститься вниз. – Я развязываю узел и забрасывая ногу на перила. В туфлях на платформе сделать то, что я задумала, не получится при всем желании. – Поможешь мне расстегнуть туфли?

– Э-э, ладно, – соглашается она. Я переступаю с ноги на ногу, и вторая платформа падает рядом с первой. Жаль бросать обувь, но чудом будет уже то, если я проверну задуманное без дополнительных помех.

– Помоги перебраться.

Она поддерживает меня, пока я карабкаюсь через перила. Высота такая, что в глазах начинает двоиться.

Толпа лицом к лестнице хлопает и кланяется, пока четверка адских гончих пробирается от дверей в зал. Когда все внимание приковано к появлению их повелителя, никто не заметит жалкого смертного, висящего над их головами.

Будем надеяться.

– У тебя кончилось время, детка, – с сожалением сообщает Шонда.

Адский гончий попадает в поле зрения. У меня в голове не остается ни единой мысли, кроме желания убраться от него подальше, и я отталкиваюсь от балкона, раскачиваясь на полотне, как маятник.

Я из всех сил пытаюсь вспомнить хоть крупицу информации со своих трех занятий по воздушной гимнастике, но тогда мне был двадцать один год, я, скорее всего, страдала от похмелья, весила по меньшей мере на тридцать фунтов меньше и ходила туда в основном ради того, чтобы повалять дурака с подругой. С подругой, которую я оттолкнула, когда сожгла свою прошлую жизнь дотла.

Что-то, должно быть, все-таки отложилось в памяти, потому что я не лечу камнем вниз с первой же секунды. Я запутываюсь в полотнах, пролетев всего пару футов, прежде чем замереть. Раскачивание не помогает, особенно когда я приближаюсь к балкону, с которого только что прыгнула, и чудом уворачиваюсь от удара лапой адской гончей.

Если я хочу добраться до пола в целости и сохранности, мне нужно действовать медленно и уверенно. У меня уже собирается небольшая аудитория, но большинство гостей сосредоточено на всем том, что происходит у трона. Я извиваюсь всем телом, чтобы высвободиться из полотна и спуститься еще на несколько футов. Это срабатывает, но от постоянного раскачивания меня начинает тошнить и кружиться голова. Я и наполовину не так сильна, как Шонда и остальные артистки. Я так не смогу.

От паники ладони покрываются потным липким налетом. Хватка ослабевает, шелковая ткань скользит между пальцами, обжигая кожу ладоней. Жарко щиплет, словно от пореза лезвием. Но даже это не идет ни в какое сравнение с леденящим страхом, который охватывает меня, когда я срываюсь. Я просто… падаю.

Ткань разворачивается вокруг меня, самую малость замедляя мое безумное падение. Внизу кричат люди, шарахаясь в стороны от моей несущейся на полной скорости катастрофы. Я долетаю до самого конца полотен и со всего маху врезаюсь в фуршетный стол с закусками. Мясо, сыры и сомнительные канапе разлетаются во все стороны, когда стол подо мной ломается, а грохот его падения на пол прорезает воздух поистине эпическим финалам.

Полная тишина. Я судорожно ловлю ртом воздух, которого нет, не зная, какая боль сильнее – в руках, в спине или от жгучего стыда, разливающегося по венам. Медленно раздается смех – неотвратимый нарастающий вал, достигающий такого пика, что, держу пари, его слышно даже в верхнем мире. Гротескные маски сливаются с красивыми лицами в кошмарный калейдоскоп, пока гости улюлюкают и насмехаются надо мной, разглядывая глупую смертную, только что устроившую грандиозное шоу.

Как ни странно, я не мертва. К сожалению.

Приближаются шаги, звонко цокая по мрамору, пока толпа расступается в стороны и снова затихает. Из глаз брызнут слезы, но я не могу разобрать, плачу я или задыхаюсь, поскольку сделать нормальный вдох не удается. Несмотря на это, корсет кажется более свободным. Наверное, я порвала пару швов. Стоило бы проверить, не вываливается ли грудь наружу, но я вряд ли переживу дополнительную порцию позора, если это действительно так.

Я поворачиваю гудящую голову и вижу блестящие туфли из кожи аллигатора, остановившиеся рядом со мной. Мой взгляд скользит вверх по черному приталенному смокингу, разглядывая возвышающегося надо мной мужчину. Верхнюю половину его лица закрывает простая черная маска. Единственным ее украшением служат великолепные закрученные бараньи рога, выступающие из его висков и изящно уходящие вверх и назад от головы.

Нижняя половина его лица выдает сардоническую ухмылку.

– Если ты так хотела оказаться в центре внимания, могла бы просто попросить. Ты удивилась бы, узнав, как хорошо я умею делиться. Хотя вечеринка-то моя.

Мои легкие наконец-то вспоминают, как нужно работать, и я судорожно втягиваю воздух. Ребра отчаянно протестуют против этого движения, пронзая грудь острой болью. Но эта боль меркнет перед лицом ужаса, когда ледяной тенор его голоса пробивается сквозь мой, судя по всему, сотрясенный мозг, и слова наконец складываются в единую картину. Вечеринка моя. Моя вечеринка. Моя.

Это он. Это он самый.

Мне кажется, я слышу, как где-то вдалеке кричит Люк – возможно, да, вполне возможно. Или это просто выдаваемое за действительность желаемое, в то время как пульсирующая боль в черепе заставляет зрение меркнуть.

Несмотря на страх, пульсирующий во мне, я натягиваю на лицо усмешку, чувствуя на зубах вкус крови.

– У тебя чертовски классная вечеринка, – хриплю я, прежде чем темнота окончательно затягивает меня на дно.

Тридцать один

Мои кошмары на этот раз выглядят иначе.

Вместо одной пары золотистых глаз ими усыпаны все деревья вокруг дороги. Когда корни обвивают мои щиколотки, я даже не сопротивляюсь. Машина дымит, согнувшись вокруг ствола, но мои родители рядом. Из теней глаза обретают форму. Я готовлюсь к появлению демонов и монстров, но к своему удивлению вижу, как выходят души. Их фосфоресцирующее свечение – единственный свет помимо сияния луны. Я не помню, чтобы в ту ночь светила луна. Было так темно – как всегда бывает, когда я переживаю это заново. Но на этот раз светлее. Словно вот-вот забрезжит рассвет.

– Почему они здесь? – спрашиваю я. Некоторые склоняют головы, но большинство просто всматривается своими светящимися взглядами.

– Ты освободила их, – просто отвечает мама. Она берет меня за руку и легонько сжимает. – Может, тебе стоит сделать то же самое для себя?

Я просыпаюсь с кашлем, не сразу понимая, отчего задыхаюсь, пока не осознаю, что мой рот полон крови. Инстинктивно сплевываю ее, и комок падает на стол передо мной. Он почти сливается с черненым деревом, задерживаясь на поверхности, но не впитываясь в волокна.

– Бри.

Моя голова резко дергается вверх. Плохая идея. В глазах вспыхивают звездочки, с губ срывается стон. Я зажмуриваюсь, моля боль отступить.

– Осторожнее. Кажется, у тебя сотрясение.

– Да неужели, – огрызаюсь я, прежде чем до меня окончательно доходит, на кого именно я рычу. Вопреки здравому смыслу, глаза распахиваются, фокусируясь на человеке, сидящем напротив.

Нет – не просто сидящем. Привязанном. И я тоже. Мы оба зафиксированы на стульях, веревки туго стягивают запястья и щиколотки. Е-е-е-бать.

– Мы… где? – Я озираюсь по сторонам, привыкая к тусклому свету – и радуясь ему. Сотрясение – это еще оптимистично. Повезет, если обойдется без кровоизлияния в мозг.

В памяти с грохотом возвращается мое эпическое падение с балкона – а вместе с ним и обман Люка. Он внимательно и молча смотрит на меня, позволяя моему затуманенному мозгу разложить по полочкам всё, что привело к моменту, когда я раскачивалась под потолком, словно переснимая клип «Wrecking Ball».

Когда последние воспоминания встают на свои места, желание перемахнуть через стол и придушить его едва ли не перевешивает пульсацию в висках. Пожалуй, оказаться связанной – это благословение в маскировке.

– Что произошло? – спрашиваю я, пытаясь сообразить, сколько времени была без сознания. – Где мы?

– Мы на верхнем этаже штаб-квартиры. – Люк резко откидывает голову назад, и мой взгляд следует за ним. За его спиной тянется стена из панорамных окон. Мы находимся выше облаков, хотя снизу пробиваются огни города. Это красиво и неземно.

– Это конференц-зал, где собирается совет директоров, – продолжает он. Я наконец позволяю себе взглянуть на него по-настоящему. Его левый глаз заплывает синяком, словно ему врезали от души, нижняя губа рассечена, а в густую щетину на челюсти въелась запекшаяся кровь. В какой-то момент между тем, как я убежала от него, и настоящим моментом он потерял пиджак, а верхние пуговицы рубашки оторвались, так что она распахнулась. Выглядывает повязка на плече, которую я перевязывала – вчера? сегодня?

– Я видел, как ты падаешь. – Спокойствие в голосе Люка трещит по швам под натиском эмоций, которые я не хочу препарировать. – Когда ты побежала, я попытался последовать за тобой, но толпа поглотила тебя раньше, чем я успел. Потом я увидел Бадульфа и подумал: если я привлеку его внимание, позволю ему схватить меня, ты сможешь уйти. Но они с Зекиилом разделились, и в следующее мгновение ты уже падала с неба.

– Тебе понравилось шоу? – слабо шучу я.

Он судорожно втягивает воздух.

– Это падение могло тебя убить. Когда гончие притащили нас сюда, я не был уверен, жива ли ты. Ты была без сознания целый час, может, больше. Я думал…

Он осекается, с трудом сглатывая. В его глазах отражается вихрь из отчаяния и страха, когда он заканчивает фразу:

– Я думал, ты мертва.

Учитывая все обстоятельства, я чувствую себя наполовину мертвой.

– Да уж, знаешь ли, я как таракан. Меня трудно прихлопнуть.

Его взгляд темнеет.

– Нам не стоило сюда соваться. Тебе нужно было уйти с остальными. К этому моменту ты бы уже вернулась в верхний мир. Но шанс все еще есть. Если мы сможем отсюда выбраться…

Смешок вырывается из меня, отзываясь острой болью в боку. Это не к добру. Сломанное ребро, а может, и два.

– О, прости, ты серьезно думаешь, что я куда-то пойду с тобой после того, как ты утаил от меня маленькую такую деталь – что ты, блин, сам дьявол?

Он вздрагивает, словно мои слова стали пощечиной.

– Сделай акцент на «был». Прошедшее время.

– Люк, – рычу я.

Его плечи дергаются, будто он хочет вскинуть руки в знак невиновности, прежде чем вспомнить, что привязан к стулу.

– Я знаю. Прости. Ты права, я должен был рассказать. Я хотел – даже начал перед самым началом воздушного номера, – но ты была не единственной, кто бежал от своего прошлого. Я не мог посмотреть ему в глаза. Не хотел.

– До сих пор не хочешь? – предполагаю я.

– Похоже, у меня нет выбора. И… – Он замолкает, подбирая слова. – Сначала я ничего не говорил, потому что нам нужно было не сбиваться с пути и добраться до Белиара, пока не стало слишком поздно. Но потом всё изменилось. Я перестал рассказывать, потому что мне стало важно, что ты обо мне думаешь. Мне было стыдно, а я ведь так давно не испытывал стыда. Я просто не знал, что с ним делать.

Я виню во всем сотрясение мозга за то, что сдаюсь.

– Объясняй. Всю правду и ничего кроме правды, иначе я умываю руки.

Мысленно, конечно же, учитывая, что я привязана к стулу меньше чем в двух метрах от него. Он достаточно сообразителен, чтобы не указывать мне на это.

– Я не лгал о своем детстве, – начинает Люк. – Беготня, прятки, бесконечные насмешки – всё это было настоящим. Раньше мы уже бывали на волосок от гибели, но худшее случилось, когда мне исполнилось шестнадцать. Мы с братом пробрались на ферму, чтобы украсть еду, и нас поймали. Мама умоляла фермера, высшего демона, отпустить нас и предложила сделку: мы в обмен на нее. Он согласился, и ее забрали вместо нас.

Злость озаряет лицо Люка.

– Это моя вина. Это я придумал пробраться на ферму, я предложил украсть еду, а цену заплатила она. Я поклялся, что освобожу ее. Но для этого мне нужен был кто-то могущественнее высшего демона, кто поддержал бы меня. Поэтому я пришел сюда, в Штаб-квартиру Ада, и заключил сделку с дьяволом.

Я пытаюсь представить Люка подростком – со всей той фальшивой бравадой, на которую способен шестнадцатилетний парень, стоящим у подножия трона и торгующимся с тем, кто на нем восседает.

– И в чем заключалась сделка? – спрашиваю я.

– Я попросил его защитить моих маму и брата, а взамен пообещал служить ему. Он был ужасен, но ему понравилась моя дерзость и то, как долго я продержался человеком. Он согласился и велел вернуть маму. Ее поселили в одном из наших старых безопасных домов – в хижине у озера. И хотя мои условия означали, что я должен жить здесь и быть всегда доступным для него, мой брат мог оставаться с ней. Он жутко злился на меня за то, что я принес себя в жертву ради их защиты, но было уже поздно. Сделка состоялась, чернила высохли. Я продал свою жизнь, чтобы стать придворным стажером дьявола.

Я сглатываю абсурдный смешок.

– Неоплачиваемым, надо полагать?

– Худшие должности всегда такие. – Ответная ухмылка выходит в лучшем случае унылой. – Я делал всё, что он просил. Бесконечные бумажки. Организация мероприятий. Управление кризисами. Бессчетное количество раз объяснял, как прикреплять PDF-файлы к электронным письмам, пока в конце концов полностью не взял на себя переписку. Я даже убивал ради него. Он заподозрил, что вампирский клан Среднего Запада замышляет неладное, и я внедрился к ним, начав встречаться с Татианной, их наследницей. Но я все еще оставался человеком, пытавшимся цепляться за свою человечность вопреки всему. Из-за этого я совершал человеческие ошибки – например, позволял сердцу брать верх. Когда это происходило, он меня наказывал.

Я с трудом проглатываю подступающий к горлу ком, прекрасно понимая, что пиком наказания здесь служит вовсе не план повышения эффективности. Выцветшие шрамы, которые я видела на его теле, говорят об обратном.

– Я жил так целое десятилетие. Но пока я становился старше и мудрее, он делал всё более жестокие и безрассудные шаги. Принимал глупые решения, которые угрожали экономике и хрупкому миру между филиалами ада. Я хотел убраться отсюда и знал, что в системе есть лазейка, если только удастся ее отыскать.

– Лазейка заключалась в том, чтобы убить его, – складываю я кусочки мозаики, чувствуя, как ужас сжимает грудь. – Но это означало…

– Стать дьяволом самому, – мрачно заканчивает Люк. – В аду никогда не было правителя-человека, так что шансов было немного. Изгнать его в бездну до следующего Судного дня оказалось недостаточно. Мне нужно было избавиться от него на максимально долгий срок. Мои поиски привели меня на Ночной Рынок, где я встретил Хазара. Я обменял мамино жемчужное ожерелье – единственное, что осталось у нее из верхнего мира, – на флакон «Смертельного исхода».

– Вот почему Хазар знал тебя.

Люк кивает.

– Планировался банкет, и я подсыпал яд на свой нож для стейка. Я всегда сидел рядом с боссом. Когда он вонзил нож в свое филе, я вонзил его в него. И просто так – его не стало, а в зале нашлось достаточно обитателей преимуществ, готовых подтвердить, что я – законный преемник.

Я смотрю на него во все глаза, забыв, что вообще-то должна злиться. История настолько невероятная, что я даже не пытаюсь усомниться в ее подлинности – ни один здравомыслящий или безумный человек не стал бы выдумывать такое дерьмо.

Видя мое молчание, Люк продолжает, хотя выражение его лица меняется на что-то трудноописуемое. Сожаление? Стыд? Отвращение? Наверное, всё сразу.

– Поначалу у меня были благие намерения. Быть добрее, милосерднее. Я думал, что смогу принести реальные перемены. Добро. Но в этом-то и заключалась моя ошибка. В аду нет добра. Есть плохое и есть худшее. Прежде чем я успел опомниться, я начал становиться этим худшим.

– Мама растила нас по правилам, которые помогали оставаться людьми – тем самым, которые я передал тебе. Ешь трижды в день, даже если не голоден. Спи хотя бы пару часов за ночь. Принимай свой страх вместо того, чтобы запирать его внутри. Я старался следовать им, но они служили напоминанием о моей человечности – для меня самого и для окружающих. Это было похоже на то, как если бы я снова и снова выставлял напоказ свою главную слабость. Поэтому перерывы между приемами пищи становились всё больше, я мог днями не спать, и когда я перестал постоянно бояться, это поначалу даже понравилось. Я просто не понимал, что это на самом деле значит.

– Портрет. – Я вспоминаю картину внизу. То, что это явно был Люк, и в то же время не он. – Твои глаза были черными.

– Не только глаза. – Из его груди вырывается невеселый смешок. – Когда я получил власть, я не мог просто взять и всех уволить. Ситуация была деликатной. Правой рукой дьявола был Белиар, который всегда меня презирал – он считал старого босса безумцем за то, что тот держал человека так близко к трону. Он ждал идеального момента, чтобы убрать предыдущего дьявола и захватить власть, так что представь его бешенство, когда я, бесполезный смертный, который вообще не заслуживал здесь находиться, опередил его.

– Неудивительно, что он тебя так ненавидел, – комментирую я.

Люк пожал плечами.

– Не помогло и то, что я разжаловал его до начальника отдела перевозок, а своего брата назначил операционным директором. Один человек в штаб-квартире – уже перебор, но два? Непостижимо. Было лишь вопросом времени, когда он попытается добраться до кого-то из нас, но он действовал быстрее, чем мы ожидали.

Мой взгляд падает на шрам на шее Люка – он выглядит свежее остальных.

– Он пытался тебя убить.

– На моей собственной чертовой вечеринке, – фыркает Люк. – Подошел сзади и перерезал мне горло. Все решили, что это был смертельный удар, я и сам так думал. Так и должно было быть. И было бы.

– Но ты ведь уже не был человеком, – шепчу я, чувствуя одновременно страх и трепет.

Люк встречается со мной взглядом.

– Моя кровь хлынула черным потоком. Белиар уже отвернулся от меня, наслаждаясь ликованием толпы. Он использовал обычное лезвие, косу, даже не подозревая, что этого недостаточно. Но у меня оставался мой обсидиановый кинжал. Я вонзил его ему в спину, прямо туда, где должно было находиться сердце, если бы оно у него было. Обитатели ада просто безумеют от крутых поворотов сюжета, а выживание человеческого короля после покушения оказалось именно той абсурдной порцией хаоса, которую они проглотили с аппетитом. Белиара изгнали в бездну, а мой статус правителя стал прочнее, чем когда-либо, особенно учитывая, что я, судя по всему, перестал быть человеком.

Я перевожу взгляд с лица Люка на повязку, выглядывающую из-под его рубашки.

– Прошлой ночью ты был уверен, что не умрешь. Ты не позволил мне попытаться дать тебе крови. Все потому, что ты знал – ты исцелишься, верно? По той же причине ты вырвал стрелу.

У Люка хватает совести виновато кивнуть.

– Когда я увидел, что моя кровь снова стала красной, я не знал, что и думать. До сих пор не знаю. Я исцеляюсь быстрее человека, но медленнее, чем тогда, когда был нелюдем. Всю жизнь меня предупреждали: чем дольше ты находишься в аду, тем выше шанс потерять человечность. Я и не подозревал, что обратный процесс может произойти в верхнем мире.

– Ты снова становился человеком. – В этой истине есть своя красота, которую невозможно игнорировать. До меня доходит новая догадка. – Подожди-ка… Сколько тебе лет?

Он приподнимает бровь.

– Тридцать.

– Идешь на трехсотый? – иронизирую я.

– Иду на тридцать один. Я не был… нелюдем достаточно долго, чтобы это заменило мое старение. В глазах Люка мелькает веселье, которое, впрочем, тут же тускнеет, когда он снова смотрит на меня. – Я знаю, что наговорил слишком много полуправды и лжи, так что я не виню тебя за то, что ты не поверила моим словам внизу. Но я говорил серьезно. Ты заставляешь меня чувствовать. Трепет, благодарность и умиротворение. Тревогу, без которой я бы вполне обошелся. Но больше всего ты заставляешь меня чувствовать надежду. Я забыл, как это прекрасно и хорошо. Это меньше всего похоже на слабость.

Я злюсь на то, что на глазах выступают слезы, а поднять руки, чтобы вытереть их, я не могу.

– Это еще не значит, что я тебя прощаю, – предупреждаю я, хотя влажность в голосе сводит всю угрозу на нет.

Уголки его губ взлетают вверх.

– Подозреваю, мне придется еще очень долго умолять о прощении.

– Ты говорил, что никогда не умел клянчить.

Его взгляд полон искренности.

– У меня редко было что-то, ради чего стоило бы умолять. Теперь есть.

Не успеваю я ответить, как дверь позади меня распахивается и тут же захлопывается, эхом разлетаясь по комнате. Звонкие шаги по плитке звучат точь-в-точь как тиканье часового механизма бомбы. Люк напрягается, дергаясь в путах.

Холодок пробегает по моей шее, когда знакомый голос произносит:

– Добро пожаловать домой, братец.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency