Текст книги "Дрянной декан (СИ)"
Автор книги: Людмила Райот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)
8.1. Отец моего парня – маньяк!
Сойди с седла, мой милый, поскорее
К стволу уздою привяжи коня!
Меня порадуй милостью своею
И сотни тайн узнаешь от меня.
Приди и сядь, здесь не таятся змеи…
Я докажу, как целовать умею!
(“Венера и Адонис”, У. Шекспир)
Как ни странно, но спала я после такого эмоционального дня преспокойно. Мне было настолько хорошо в объятиях Морфея, что созрело решение больше никогда не покидать постели. Я оборвала первый и второй будильники. Третьего не существовало. Поплотнее закуталась в одеяло – отопление еще не включили, а промерзала наша «сталинка» почти моментально – и приготовилась покинуть реальный мир, который был ко мне слишком жесток. Но через пять минут заглянула мама.
– Марго, ты почему до сих пор не встала? У вас отменилась пара?
– Можно и так сказать, – проворчала я, натягивая на голову одеяло, которое, впрочем, тут же сдернули обратно.
– Не поняла. Ты что, решила прогулять?!
– Именно, – снова потянула край одеяла, пытаясь отобрать у матери вожделенный кусок ткани. – Дай поспать!
Но справиться с родительницей, бодрой, уже позавтракавшей и полной сил, было нереально. Чуть поборовшись с сонной дочерью, она стащила с кровати одеяло и кинула его на кресло.
– Ой, холодно же! – пискнула я и мигом свернулась в клубок.
– Так ты оденься, и станет тепло, – мама отошла к туалетному столику и принялась поправлять светло-русые локоны, лежащие в восхитительном, ненавязчиво идеальном беспорядке (о, мне было известно, сколько времени и сил уходило на создание этой обманчивой ненавязчивости!). Она всегда просыпалась раньше всех в квартире, а, может, и целом доме. И к моменту моего пробуждения уже сияла и благоухала, словно волшебное, не ведающее, что такое ночной сон, создание.
– Не станет. Почему ты так жестока?! – возопила я.
– Так. – Тихо цокая невысокими каблучками, прикрепленными к атласным домашним тапочкам цвета пыльной розы, мама подошла к шкафу, достала оттуда плюшевый халат и положила его рядом со мной, а сама села рядом. – Что-то случилось?
Я нехотя приподнялась и накинула на себя халат. Все равно досыпать мне уже не светит: придется врать матери и слушать ответные нравоучения…. Солнце, по осени перестающее вставать спозаранку, освещало спаленку тусклыми лучами. По сравнению с шикарными хоромами Верстовских моя комната выглядела чуднО и слегка убого. Бежевые обои в мелкий цветочек уже не соответствовали моему возрасту и внутреннему состоянию. Светлый гарнитур из шкафа, стула, письменного и туалетного стола покупался при царе Горохе. На спинке кровати красовалась розовая, с белым кружевом, обивка. С люстры свисали декоративные бусы и фигурка маленькой балерины. Что ж. Во времена учебы в школе интерьер сего места меня вполне устраивал. А после я уехала в Англию, и родители оставили все, как есть, дабы тешить себя надеждой, что однажды их маленькая дочурка вернется в свою детскую спальню. Не зря, однако.
– Просто не хочу сегодня ехать на занятия, – вздохнула я. – Мне что, нельзя хотя бы раз проспать?!
Мама помолчала. Милосердие боролось в ней с родительской строгостью. И последняя перевешивала, как обычно.
– Можно. Но это плохо скажется на твоей успеваемости, и, главное, репутации. Ты совсем недавно в Литературном, и прогулы…
– “Успеваемости”? “Репутации”?! – перебила я ее. – Да пофиг вообще. Мне декан самолично предложил свалить куда подальше из их Литературного…
– Интересно… – она округлила светло-зеленые, аккуратно прокрашенные тушью глаза. Цвет радужки мне, кстати, достался от нее, как и некоторые другие особенности “околомодельной” внешности – высокий рост и стройное тело. – И чем ты заслужила такое предложение?
– Ничем! – гневно, а потому почти искренне, соврала я. – Не нравится ему, что я посреди учебного процесса заявилась, и что пройденная мной программа отличается от той, что дают у них!
Я натянула на голову плюшевый капюшон, сложила руки на груди и насупилась, словно маленький ребенок. Так и не повзрослевший интерьер спальни действовал на меня соответствующим образом. Но мне и правда хотелось малодушно прогулять. Мама вздохнула и обратила взор вдаль.
– Юрий!
Ну вот, она позвала отца. Через десять секунд в спальню заглянула всклокоченная, светлая, наполовину седая голова моего второго родителя, принеся с собой уютный аромат булочек и яичницы.
– Что-то срочное? Там еда на плите горит.
– У нас проблемы, Юра, – трагическим голосом возвестила мать, – наша Рита…
Занятная, но ожидаемая оговорка. Не декан – гад, а это Рита что-то там натворила! Мама не сомневалась, что источником неприятностей в первую очередь являлась я сама. Возможно потому, что помимо завлекательной внешности, мне передалось и ее упрямство, напористость и умение находить приключения на заднюю точку.
– Что проблемы, это не новость, – перебил жену “Юра”. – Мы можем договорить на кухне?..
Я уже сняла капюшон и нащупывала ногами тапочки. Против двоих мне не выстоять. Разочарованную маму я уже получила, если сейчас же не встану с кровати, обзаведусь еще и рассерженным, лишенным завтрака, папой.
Через десять минут мы дружно доедали спасенную глазунью. Главу семейства уже посвятили в курс дела. Он отхлебнул кофе и провел рукой по начинающей лысеть макушке.
– Значит, ты отказываешься идти в институт, потому что кто-то там тебе не очень рад? – нарочито строго спросил он.
Папа меня любит, если что. Думаю, я на втором месте в списке главных жизненных предпочтений Юрия Александровича: заботливая нежность ко мне опережает его подуставшую привязанность к маме, но проигрывает неугасаемой страсти к науке. Вот и сейчас – мы еще не встала из-за стола, а он уже пододвигает к себе ноутбук, чтобы уткнуться в него и не вставать до следующего приема пищи. Который ему же, к слову, и придется организовывать: мама слишком великолепна, чтобы опускаться до банальной готовки.
– Не просто “кто-то”, а сам декан! – возразила я. Тот факт, что декан по совместительству еще и отец моего нового парня, я решила опустить. Не люблю сразу выкладывать все карты на стол. Родители в курсе, что у меня есть молодой человек, но я пока старалась не афишировать серьезность любовного увлечения, чтобы не спровоцировать повышенную бдительность и контроль.
– Подумаешь, декан, – фыркнул отец. – У него хотя бы ученая степень есть?
– Есть. Он, вроде, профессор… Только что с того?
– Я в свое время десять лет в деканате отработал. По-настоящему талантливые педагоги редко идут на руководящие должности. И привилегия распоряжаться судьбами юных умов не добавляет благоразумия или толка.
– Ты просто кладезь мудрости, пап, – ехидно заметила я. – Но чем она мне поможет конкретно сейчас? Когда на меня взъелся один из тех, кто распоряжается, как ты выражаешься, судьбой моего ума?!
Мама на наш разговор внимания уже не обращала. Переложив ответственность за вразумление дочери на плечи супруга, она благополучно уткнулась в телефон.
– Совершенно ничем, ты права. Ну а какой у тебя план? Сдаться, просесть в учебе и дать декану повод прицепиться еще больше?
– Типа того… – неуверенно промямлила я. От папы я унаследовала лишь светлый цвет волос. Любовь к кулинарии, склонность к полноте и, главное, аналитический склад ума обошли меня стороной.
– Не так мы тебя воспитывали, дочь. – Красовский отставил фарфоровую чашку с густой кофейной гущей, покачал головой и окончательно переключился на работу.
Я промолчала, дожевывая хрустящий тост и понимая, что отсидеться дома, в уютной кухне или родной спальне, не получится. Уж не знаю, как меня воспитывали, но показать Верстовскому робость или лень, с первого дня дать слабину в нашем противостоянии… Он никому не расскажет о телефонном разговоре – я была в этом почти уверена – а вот испортить мне жизнь в универе или поспособствовать отчислению вполне может…
Но если я буду на высоте, даже этого у него не получится. Пока что программа Ливера давалась мне легко, с наскока. После зубодробительных лекций в британском университете, на чужом языке, в чужом окружении (а даже там я не была последней по успеваемости), учеба в России воспринималась мной как приятное развлечение.
– Так уж и быть, – чмокнула папу в щеку и поспешила к себе в комнату: одеваться и собирать учебники.
– Так держать, – похвалил отец, не отрывая глаз от экрана монитора. – Покажи ему, на что способны Красовские.
Я была настроена не столь решительно. Ничего доказывать Верстовскому-старшему не собиралась, наоборот, мечтала больше никогда с ним не пересекаться. Мечты наивные, бесплодные, но отчего бы не потешить сердце безумной надеждой… Конечно, я все равно опоздала, хоть и собиралась в спешке, и бежала по переходам между станциями метро, чтобы успеть на как можно более ранний поезд.
Около университета было многолюдно. Студенты сидели на лавочках под пестрыми кленами, наслаждались теплой погодой и осенним солнцем, стояли на крыльце, ожидая знакомых или просто коротая время. То, что уже прозвенел звонок на первую пару, мало кого смущало, а те кого все-таки смущало, уже сидели на занятиях, либо перемещались по направлению к ним. Я вбежала по ступенькам, на ходу разматывая шарф и вспоминая, в какую сторону идти дальше – я пока не до конца освоилась в Ливере.
Опоздание меня не слишком-то волновало: первой лекцией значилась “Зарубежная литература”, вел которую наш Сергей Михайлович "Моль". А он был настолько стар, что не всегда замечал, кто и когда явился на пару. Да и предмет его не пользовался уважением: студенты считали, что литература прошлых веков так же скучна и неактуальна, как и ее преподаватель.
Но сегодня что-то пошло не так. За кафедрой возвышался не сгорбленный Моль, а главный герой моих ночных кошмаров. Чуть было не вскрикнула: “Простите, ошиблась дверью!” – и не сбежала с глаз долой.
А, может, и правда ошиблась, или нам поменяли лекторий?.. Да нет – вон Юлька сидит. Подруга испуганно улыбнулась и помахала мне рукой.
– А вот и лучшие ученики подтягиваются! – Верстовский тоже отметил мое появление.
Расценив сие замечание за разрешение войти, я вцепилась в дверную ручку, протиснулась внутрь и на деревянных ногах потопала к третьему ряду, где сидела Гарденина. Судя по всему, задерживалась не я одна – вместо тридцати студентов в кабинете сидело около двадцати – и декан пока не начал вести занятие, лишь делал пометки в журнале и встречал едкими замечаниями каждого нового опоздавшего. Группа, обычно сонная или непозволительно возбужденная, сидела в напряженном молчании. Ромки, само собой, не было.
Попыталась спросить у Гардениной, что происходит, но та лишь пожала плечами и продолжила буравить преподавателя взглядом.
– И всегда у вас такая посещаемость на “Зарубежной литературе”? – спросил декан, по очереди оглядывая каждого. Когда дошел до меня, еле заметно скривился.
Группа дружно промычала нечто невразумительное, что можно было интерпретировать лишь как согласие.
– Печально. Что ж, заменять Сергея Михайловича буду я. Вениамин Эдуардович Верстовский, декан факультета Литературного мастерства, если кто не в курсе.
Мы были в курсе. И потому не испытывали восторга от замены.
– А где Сергей Михайлович? – осмелились пискнуть с заднего ряда.
– У Сергея Михайловича заболело сердце, и он взял больничный – на неделю, а там, может, и дальше… – Верстовский злорадно ухмыльнулся. – Я взялся заменить его и заодно проверить, как вы справляетесь с предметом.
Происходящее нравилось мне все меньше. Какое роковое совпадение. Перед глазами встала картинка: отец Ромки зажимает Моля в темном коридоре, нависает сверху и зловещим тоном предлагает взять больничный отпуск, отчего у бедного старика и правда прихватывает сердце. А все для того, чтобы добраться до некой Красовской и проверить ее успеваемость…
Похоже, мои дела и правда плохи... Декан – просто маньяк!
8.2. «Венера и Адонис»
– Сергей Михайлович сказал, что вы проходили Шекспира на прошлом занятии? – приступил к учебной экзекуции декан.
– Да, – внезапно осмелела Юля. – Мы начали с “Гамлета”.
– С места в карьер, и сразу “Гамлета”? – препод скептически приподнял брови. – А вы точно доросли до самой богатой смыслами трагедии на планете? Знакомство с Шекспиром следует начинать с чего-то более легкого, развлекательного… Например, с “Венеры и Адониса”...
Верстовский зашелестел страницами учебника, и мы, безмолвно переглянувшись, последовали его примеру. Открыв собрание сочинений на пьесе, повествующей о любовных развлечениях древнегреческих персонажей, декан обратился к моей подруге. От близости его взгляда, блуждающего рядом, но не направляемого в упор, меня лихорадило.
– И как именно вы проходили “Гамлета”? Делали лингвистический анализ, сравнивали произведения драматургов того времени или ...?
Гарденина, добровольно взвалившая на себя миссию парламентера, еле заметно порозовела.
– …Читали вслух.
– Читали вслух? – переспросил он, и Юлька смутилась еще больше. – Неплохо. Уровень начальной школы вы уже переступили. Что ж, почитайте и мне тоже. Как раз потренируете актерское мастерство. Вы в курсе, что в конце года вам придется ставить выпускной спектакль?
Да, вот и еще одна особенность обучения в Ливере: студенты литературного факультета всесторонне развивают художественные навыки, и, помимо обычных дисциплин, в учебном плане значатся такие предметы и факультативы, как “Эстетика”, “Хореография”, “Актерское мастерство”... Последний пользовался особенным почетом, вплоть до того, что посещение театрального кружка считалось практически обязательным. И, по традиции, учащиеся последнего курса перед ГОСами ставили большой, серьезный и торжественный спектакль, посмотреть который собирался весь вуз. Еще одна головная боль – я считала себя максимально далекой от всех этих художественных выкрутасов. Выучить предмет, написать диплом или даже книгу – пожалуйста, а вот изворачиваться и паясничать на сцене… Ну да ладно, нечего накручивать себя раньше времени, до выпускного спектакля еще дожить, то есть доучиться, надо.
– Может, кто-то хочет начать? – Вениамин оперся о кафедру и подпер рукой подбородок, принимая расслабленную, готовящуюся внимать, позу.
– В прошлый раз мы остановились на Красовской, – раздался голос Стасяна. – Может, с нее и начнем?
– Неплохая идея, – чуть подумав, решил Верстовский. – Но начнем мы с тебя, а ею продолжим. Приступай, дружок… Как, говоришь, твоя фамилия?
Я обернулась и мстительно улыбнулась Ромкиному другу, из которого был такой же чтец, как из меня – Терминатор.
– Мильнев, – Стас состроил страдальческую гримасу и принялся листать учебник. – Одну минуточку… Э-э-э. “Ваша светлость, я сознаю, что поступаю весьма дерзновенно, посвящая мои слабые строки вашей милости…”
– Посвящение не надо читать, давай сразу со стихотворной формы, – поправил его декан.
Как только диска солнечного
Швырнул в пространство плачущий восход,
Уже Адонис на охоте с псами…
Увлекшись ловлей, он любовь клянет.
Его Венера мрачная догнала
И, словно дерзкий жалобщик, пристала…
Стас бубнил, уткнувшись лицом в парту. Верстовский попросил его прибавить громкость, но особого успеха не добился, и просто махнул на него рукой. Я следила за текстом, пытаясь справиться с волнами дрожи, накатывающими на меня, словно прибой на прибрежные камни. Сейчас настанет моя очередь читать – да, всего лишь читать! – а я раскисла…
– Достаточно, – Вениамин Эдуардович сделал пометки в журнале: по движению руки это был один огромный прочерк, и обратил на меня выжидающий взор. – Надеюсь, следующий студент справится лучше.
Гарденина ободряюще стиснула мою ладонь и незаметно ткнула в книгу, показывая место, с которого читать. Я кивнула и откашлялась:
– Ты одарен такою красотой, / Что мир погибнет, разлучась с тобой… – мой голос подрагивал и драматически срывался. Я на секунду прикрыла глаза, представляя на месте старшего Верстовского младшего:
Сойди с седла, мой милый, поскорее
К стволу уздою привяжи меня!
В аудитории грянул хохот. Даже серьезная Юлька, и та покатилась со смеху.
– “Коня” привяжи, а не “меня”, Красовская! – Верстовский побагровел. – Тихо!
Я терпеливо переждала постепенно стихающий шум, обливаясь пОтом и позволяя одногруппникам сбросить напряжение в бурном веселии. Вот уж оговорочка по Фрейду! После таких провалов дают прозвища на всю жизнь.
К стволу уздою привяжи коня!
Меня порадуй милостью своею
И сотни тайн узнаешь от меня.
Приди и сядь, здесь не таятся змеи…
Я докажу, как целовать умею!
– Это совсем никуда не годится, Маргарита, – самым некорректным образом прервал меня Верстовский. – Вы же не сводку новостей озвучиваете!
– Что конкретно я делаю не так?
– Не вкладываете душу и эмоции. Где ваш пыл, ваша страсть? Неужели вам не случалось признаваться в чувствах мужчине?
Глаза всех присутствующих обратились ко мне, ожидая ответа.
– Нет! – скрипнула я зубами.
– Тогда представьте себя в этой роли. Поэмоциональней, пожалуйста.
По ощущениям, я читала долго, целую вечность, большую часть времени “отключаясь” и произнося слова автоматически, но иногда выныривая в реальность и приходя в еще больший ужас от слов, которые произношу. Я уже читала это произведение на втором курсе, но по-русски оно звучало еще непристойней, чем в оригинале. Воистину, поэты и писатели во все времена были озабочены продолжением рода.
В горле пересохло, и я сделала паузу. Декан смилостивился и перестал пытать меня чтением.
– Спасибо, Красовская. В вашем исполнении строки Шекспира зазвучали по-новому, – одногруппники снова захихикали. – Теперь пусть читает соседка.
– Я – Гарденина! – Юлька так и подпрыгнула на стуле. – На локти и колени опершись, / Она тотчас рядом с ним ложится… ОЙ!
К концу половины пары студенты сидели в гробовом, задумчивом молчании. Даже для нас, выросших в эпоху безжалостной интернетизации, произведение стало откровением.
– Оставшееся дочитаете дома. На следующей части занятия обсудим прочитанное. Подумайте над вопросами – скоро вам придется писать самостоятельную по этой поэме.
Прозвучал звонок. Одногруппники немного расслабились. Кто-то последовал примеру Верстовского и вышел из аудитории на время перерыва, кто-то залип в телефоны.
– Ну почему он такой злыдень, а? – я обессиленно рухнула головой на стол. – Если Моль не выздоровеет в ближайшее время, я просто помру!
Мне хотелось плакать от собственной неудачливости. Не может быть, чтобы Верстовский оказался моим преподом случайно – и не когда-то, а именно после вчерашнего разговора!
Юля о деталях нашего диалога не знала (я лишь рассказала ей, что декан предложил мне перевестись в связи с… м-м-м, техническими причинами, подкрепленными предубеждением и личной неприязнью). Она отнеслась к замене преподавателя философски.
– Не парься, он привыкнет к тебе. Вы, считай, родственники.
– Считаешь? Если ты намекаешь на связь с Романом, то я почти забыла, как он выглядит. Да и родственные узы еще не гарантируют прекрасных взаимоотношений.
– Стерпится-слюбится. У вас ведь все серьезно, да? – лучшая подруга шутливо стукнула меня кулаком по плечу.
Да, настолько серьезно, что он не вспоминает обо мне второй день. Если бы не нервотрепка с его отцом, Роману бы крепко не повезло при следующей встрече. А так…
Так у меня появился достаточной силы отвлекающий фактор. По мощности сопоставимый с неудовлетворенной девичьей похотью.
Пятиминутная передышка закончилась в один миг. Декан вернулся в аудиторию, одногруппники надели траурные мины. Над нами навис призрак Шекспира.
– Итак, дамы и господа, – Вениамин Эдуардович вернулся за кафедру. – Какие вопросы возникли у вас по прочтении “Венеры и Адониса”?
После некоторого замешательства руку поднял Михаил с последнего ряда – долговязый шатен, не столь привлекательный, как Роман, но такой же раздолбай.
– А если их не возникло?
– Если так, – в голосе Верстовского зазвенел металл, – становится неясно, что вы забыли на факультете художественной литературы… Да и вообще в нашем вузе. Классические произведения должны порождать споры и диалоги в думающих головах, которые затем хочется излить на бумагу… – Пользуйтесь случаем, пока отвечаю я. В следующий раз это придется делать вам. Итак…
Я задумалась – а сколько книг написал сам декан, и писал ли? В целом я была с ним согласна. Что касалось юношей в нашей группе (да и в целом на потоке), то одержимых книгами было немного. В основном создавалось впечатление, что молодые люди выбрали Ливер как меньшее из зол.
Студенты насупились и постарались разродиться вопросами. Гарденина незаметно полезла в смартфон. Что касается меня, то в голову приходило сплошное неприличное. Такое и спрашивать стыдно. Или на это и была ставка?.. Сейчас как скажет: “Красовская?”
– Красовская! – я вздрогнула, но то был всего лишь Стасян, шипящий через половину класса. – Спроси, практиковали ли в то время связывание?
Верстовский, конечно, все услышал, и уже начал поворачивать к нам недовольное лицо, но храбрая Юлька спасла меня от позора. Она вытянула руку во всю длину и выпалила на одном дыхании:
– Вениамин Эдуардович, можете пояснить одну деталь? В начале поэмы есть фраза: “Она хватает потные ладони”... Я решила, что это неточность перевода, но в другом варианте вообще: “И хвать ладонь, и жадно лижет пот”... – Гарденина умолкла, смутившись.
– Буэ! – высказался кто-то с соседнего ряда.
– Слишком натуралистично для нашего века, правда? – хмыкнул декан. – А в те времена влажная рука считалась признаком телесного полнокровия и свидетельствовала о силе чувственных влечений…
Физиономии одногруппников приобрели глубокомысленное выражение.
– Ненавижу потные ладони, – шепнула я.
– Аналогично, – ответила подруга. Ее смелость вдруг приоткрыла заслонку в тугодумных молодых умах, и роящиеся там вопросы так и посыпались наружу. Видя, как охотно Верстовский делиться познаниями в области средневекового полового мышления, парни и девушки спрашивали наперебой.
– Почему Афродита так откровенно навязывается Адонису? – с ужасом спросила белокурая Маша Григорьева. – Это выглядит отвратительно…
– Не отвратительно, а прекрасно, – возразил Вениамин Эдуардович, явно смягчившись. – В античные времена стереотип о необходимости мужского первого шага в отношениях еще не был распространен. Взрослая женщина, открыто заявляющая о своих желаниях – это необычно и волнующе.
“Да, а если она еще и трусики соответствующие носит, и подавно…”. Меня охватил стыд и отвращение в ответ на собственные мысли.
– Красовская?
Верстовский застал меня врасплох. Я глубоко вздохнула.
– Насколько я помню, в финале пьесы Адониса убьет вепрь… Встреча с кабанами всегда столь фатальна, или они неопасны, если их не провоцировать?
Мы скрестили взгляды. Декан молчал. Он не знал ответа на мой вопрос. Молчали и одногруппники, трагичная развязка столь легкомысленного произведения поразила их. Неожиданно скрипнула дверь, а вместе с ней и мое сердце. У входа в аудиторию стояла моя любовь.
– Пап?.. – Ромка не меньше меня был удивлен неожиданному повороту сюжета. – Э-э-э, Вениамин Эдуардович, можно войти?
– Нельзя, – декан осадил направляющегося к рядам сына. – Дождись перемены.
Озадаченный Рома отыскал взглядом нас с Гардениной и повернул вспять. Когда за ним закрылась дверь, урок худо-бедно продолжился, но я окончательно выпала из темы. Все мои помыслы были направлены на Верстовского-младшего, одиноко скитающегося по пустым коридорам Ливера…
Моль всегда пускал опаздывающих студентов, даже если они опаздывали на целый час. А вдруг Ромка решит больше не возвращаться? Но когда бесконечная пара под управлением декана подошла наконец к завершению, мой герой снова атаковал дверь. А когда я недовольно взглянула на него снизу-вверх, крепко обнял меня и поцеловал:
– Прости, прости меня, пожалуйста… – прошептал он.
