Текст книги "Дрянной декан (СИ)"

Автор книги: Людмила Райот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

17.1. 154 сонета Шекспира

Что хочешь делай, я лишился зренья,

И нет во мне ни капли подозренья.

(У. Шеспир, сонет 57)

После такого уикэнда лучше было бы не просыпаться вовсе, но молодое тело, зараза, брало свое. Упрямо открывало глаза, напоминало о необходимости есть урчащим желудком, гнало в туалет, требовало свежего воздуха.

После ужасного воскресенья настал ужасный понедельник. Мне хотелось бы стереть из памяти и дурацкий Осенний бал, и вечеринку у Федоровой. Но вот "свидание" с деканом я забывать не хотела – оно наполняло именно той сокрушающей яростью, которая и помогала мне вставать по утрам.

Вместо депрессии меня ожидала другая крайность: ненависть.

К обоим представителям семьи Верстовских.

Возможно, я впервые так тщательно собиралась в университет. Навела, что называется, умопомрачительный марафет. Распустила светлые волосы, наложила макияж в три слоя, надела самое короткое платье из тех, что нашлось в шкафу.

Я готовилась жечь мосты. Все равно Вениамин Эдуардович меня выкинет из универа после того, что я ему в ресторане наговорила... Так хоть похожу напоследок красивая.

Все пошло кувырком с самой первой пары: Юля опаздывала, чего с ней никогда не случалось, зато Рома пришел задолго до начала занятия. Собравшиеся студенты ожидали в коридоре около закрытой аудитории. Увидев меня, молодой Верстовский присвистнул и раскрыл объятия.

– И вот и моя сладкая девочка. Ты сегодня сногсшибательно красивая, Марго!

Его слова больно резанули по сердцу, но я сделала вид, что ничего не слышала. Даже не удостоив бывшего поклонника взглядом, прошла мимо раскрытых рук и встала у стены, переключив все внимание на конспект лекций по "зарубежке".

– Рита? – Рома знатно удивился такому повороту. Выждав пару мгновений и убедившись, что я не собираюсь бежать к нему, роняя тапки, он сам подошел ко мне и попытался обнять.

– Отстань, Верстовский, – я вывернулась из-под его руки. – Я больше не "твоя девочка".

– В смысле? Что-то произошло, Рит..? – Рома понизил голос, с тревогой всматриваясь мне в лицо. На нас начали обращать внимание одногруппники: развлечений между занятиями не так много, а тут – целая любовная драма.

– Что произошло? Ах, да, забыла предупредить: мы расстаемся! – я сказала это как можно громче, чтобы слышали все до единого.

– Все равно не понимаю...

– Мы больше не пара, Рома, что здесь не понятного? Я тебя бросаю. Бро-са-ю. Дошло?

Получилось не только громко, но и злорадно. Пришел староста с ключом и открыл класс. Но студенты не спешили заходить в аудиторию – ждали, чем закончится увлекательная сцена.

– Но почему?! – Ромка выглядел действительно сбитым с толку. И как только у него получается так убедительно играть? Даю руку на отсечение, в весеннем спектакле ему достанется одна из ведущих ролей.

Я задумалась. Попробовать описать ему свои чувства? Не, бесполезно. Все равно не проникнется. Еще скажет, что накручиваю себя и выдумываю чепуху. Поэтому выдала самое короткое и емкое объяснение:

– Ты меня недостоин!

И первой вошла в аудиторию. За мной потянулись остальные, жадные до зрелищ студенты. Я села за свободную парту, стараясь сохранять гордый и неприступный вид, положила рюкзак на соседний стул. Надеюсь, Гарденина скоро доедет, и я перестану чувствовать себя злобной одиночкой, которая по собственной воле отпустила на вольные хлеба самого желанного парня Ливера.

– Ну ты и стерва, Красовская, – пораженно выдохнул Стас, проходя мимо меня.

Я пропустила его выпад мимо ушей. Лучше буду стервой, чем просто мимолетной связью, очередной вехой в списке Роминых побед. Теперь никто не посмеет сказать, что мы расстались, потому что он со мною наигрался.

Рома вместе со Стасом сел поодаль, на пару рядов дальше от доски.

– У нас что, ретроградный Меркурий начался? – донесся до меня озадаченный голос Верстовского. – Всех так и колбасит в последние дни...

– А кого еще?

– Да отец сегодня привез в универ полную машину цветов. Собирался раздать сотрудницам из деканата.

Сразу после его слов прозвенел звонок, и в аудиторию вошел декан. Я сжалась на своем стуле, стиснула челюсти и уткнулась в конспекты. Меня в который раз за последние дни бросило в жар от негодования. Строчки учебника заплясали перед глазами. Что бы мы сегодня не проходили, я вряд ли смогу сосредоточиться на учебе.

– Ну что ж, МОЛОДЕЖЬ, – сказал старший Верстовский, встав около преподавательской кафедры и интонационно выделив последнее слово. Прозвучало достаточно устрашающе, чтобы студенты притихли, ожидая очередных литературных тягот, а я спряталась за спиной сидящего впереди Митьки Хворостова.

– Отложим изучение "Гамлета" на следующую неделю, а сегодня почитаем. Но не найдетесь, что удастся отдохнуть на легкой теме... Вас ждет огромное домашнее задание.

Студенты дружно застонали. Чувствую, всей группе придется расплачиваться за мою вчерашнюю дерзость. Ну, а чего он ожидал? Что я с радостью побегу к нему в постель, да еще и цену соответствующую назначу? Мне ведь почти начало казаться, что с Верстовским можно нормально общаться... Что он в меру адекватен, понимающ и обходителен. И обманулась снова. Разочарования шли одно за другим.

– Итак, мы займемся изучением сонетов, коих у Шекспира великое множество. Сколько, кстати? Кто-нибудь знает?

Я знала, но решила не отсвечивать.

– Сто пятьдесят четыре! – пропищала от входа Юлька. – Здравствуйте, Вениамин Эдуардович! Можно войти?

Верстовский развернулся к ней всем телом, не спеша давать ответ. Я воспользовалась тем, что он отвлекся, осторожно выглянула из-за Митькиной спины и обомлела. Декан... подстригся! И теперь самой верхней своей частью напоминал модель, сошедшую со страниц глянцевых журналов о парикмахерском деле. В комплекте имелся коротко стриженый затылок, ярко–выраженный пробор, уложенная набок многослойная челка и выбритые, мать его, виски.

Неужели мои слова так задели его, что он решил срочно подтянуть свою внешность до стандартов мужской сексуальности? Или, того хуже, полагает, что какая–то прическа способна изменить мое нелицеприятное мнение о нем? Ну до чего самонадеянно!

– Правильно, Гарденина. Хорошо, сделаю вид, что не заметил опоздания.

Юля важно кивнула и вошла в класс. Нет, не вошла... вплыла! Подлетела ко мне, словно на мягком ванильном облачке, благоухая цветочными духами и бросая на Верстовского восхищенные взгляды.

– Как я уже сказал, сегодня вы почитаете мне сонеты. Выбирайте любой, который придется вам по душе, и вперед, прямо по очереди. Главное условие – читать с чувством, чтоб аж слезу вышибало. Только попробуйте не дожать с эмоциями...

Студенты зашуршали страницами сборника сочинений, ворча под нос и готовясь к моральной экзекуции. И правда – "читать с чувством" оказалось не так просто, ведь жадному до театрализованных действий декану вечно не хватало накала страстей в голосе, лице или позе чтеца.

К девушкам он стал более менее лоялен, после того как Рита Бокова разрыдалась на фразе "Но слез твоих, жемчужных слез ручьи,/ Как ливень, смыли все грехи твои!". После ручьев ее слез нам разрешили просто вставать во время чтения. Парней же, скупых до проявления эмоций, Верстовский заставил выходить к доске и прикладывать левую руку к сердцу.

Что касается Стаса Мильнева, то он читал так "отвратительно невзрачно", что ему пришлось вдобавок упасть на одно колено перед преподавательской кафедрой.

– А что ты хотел? – съязвил Верстовский. – "Искусство – ноша на плечах".

Твой раб, ужель я не поспешу

Исполнить каждое твое желанье?

Я верно прихотям твоим служу

И целый день во власти ожиданья.

В такой позе и под еле сдерживаемый смех одногруппников, Стасу наконец удалось выдавить из себя достаточный градус пиетета.

Когда очередь дошла до меня, я была морально готова ко всевозможным публичным унижениям, но Верстовский воспринял мое исполнение весьма прохладно. Не сделал замечаний и даже не посмотрел в мою сторону, продолжая созерцать набрякшую дождем осень за высоким окном. Стало даже чуточку обидно. А может, все мои страдания и так прозвучали достаточно явно, отпечатанные в голосе словно с помощью кальки?

Уж если ты разлюбишь – так теперь,

Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.

Будь самой горькой из моих потерь,

Но только не последней каплей горя!

И если скорбь дано мне превозмочь,

Не наноси удара из засады.

Пусть бурная не разрешится ночь

Дождливым утром – утром без отрады.

Оставь меня, но не в последний миг,

Когда от мелких бед я ослабею.

Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,

Что это горе всех невзгод больнее,

Что нет невзгод, а есть одна беда —

Твоей любви лишиться навсегда.

Если не считать пяти минут позора, которые выпали на долю каждого из учеников, занятие прошло легко и даже увлекательно. Наблюдать за чужими мучениями оказалось приятно и неожиданно полезно – они отвлекали от собственных терзаний.

Когда пара подошла к концу, пришел через домашнего задания, которым нас напугали в самом начале.

– Девушки должны к следующему занятию оформить текст собственное пьесы в стиле Уильяма Шекспира.

Последовала многозначительная пауза, в ходе которой студенты пытались понять, не сошел ли декан с ума.

– Мы должна написать собственную пьесу?! – в шоке уточнила одна из студенток.

– Писать всю пьесу не обязательно, да к следующему занятию вы и не успеете это сделать. Главное придумать и оформить конспект получившегося произведения на бумаге вместе с названием, перечислением всех действующих лиц и мест действия. А также написать подробный пересказ всех актов и действий. Всем понятно?

У всех дружно пропал дар речи, так что вопрос декана остался неотвеченным.

– А парням придумывать пьесу не надо? – с надеждой уточнил Митька Хворостов.

– Не надо. Мужская половина группы к следующему занятию делает собственный перевод любого из шекспировских сонетов. В стихотворной форме, разумеется.

Девушки, чувствующие себя несправедливо обиженными свалившимся на них заданием, возликовали. Парни же приуныли.

– Но мы же не поэты! – возмутился Стас.

– А чьи это проблемы? – непреклонно отбрил его Верстовский. – И только попробуйте воспользоваться интернетом. Я знаю все из существующих переводов!

17.2 Белые розы

После пары Ромка сделал еще одну попытку подобраться ко мне, чтобы поговорить наедине, но я безжалостно отвергла и ее.

– Что случилось? – приподняла брови Гарденина. Я вкратце пересказала ей события на вечеринке Федоровой.

– Ну, это же Верстовский, – пожала плечами подруга. – Богат, красив и в меру скот.

В общем, Юля не сильно впечатлилась нашим расставанием, даже толком не посочувствовала. Сделала вид, будто это нечто само собой разумеющееся. Типа, умным людям и так было понятно, что серьезные отношения с кем-то вроде Романа априори невозможны, и "горбатого могила исправит". Зато прожужжала мне все уши, смакуя во всех подробностях новую прическу декана, что, на мой взгляд, тоже было не слишком-то умно.

– Кстати, я тебе говорила, что Эдуардович теперь ведет у нас "зарубежку" на постоянной основе?

– Серьезно? – подруга пришла в крайнюю степень возбуждения. – Это же просто чудесно! Но что, если... – Юля замолчала и подняла на меня свои огромные распахнутые глаза: в них бушевал настоящий смерч из чувств: счастья, ожидания и обеспокоенности. – Вдруг все догадаются?

– О чем? – мне тоже стало не по себе.

– Ну, о нас с деканом... – теперь она вдобавок еще и покраснела. – Ты видела, как она меня сегодня посмотрел, когда я опоздала? А на балу?.. "Гарденина, отличница наша" – и чуть не сожрал глазами мои ноги. Думала, со стыда помру.

Я устало потерла виски и покачала головой. Происходящее все больше и больше походило на трагикомедию.

– Между вами ничего нет, Юля!

– Ну, когда-то же будет...

– Почему ты так в этом уверена? Рома, к слову, считает, что декана женщины вообще не интересуют, – мой голос предательски дрогнул, когда я это произносила. Так как отныне знала, что это не совсем правда.

То есть, совсем не правда. Женщины декана интересовали, но лишь как объекты для удовлетворения низменных потребностей. Но Юльке я сказать об этом не могла.

– Твой Ромка – дурак. Видит лишь то, что хочет видеть, – она запнулась. – Он мне нравится, Рит. Кажется, я... влюбилась.

Она выжидающе посмотрела на меня, ожидая вердикта. Мы обе замерли. Мимо проходили студенты, падали учебники, хлопали двери, что-то недовольно кричали преподаватели. Мгновение пролетало за мгновением, ничего не менялось: мы сидели и растерянно смотрели друг на друга. Над нами нависло облако тайны и неопределенности – свинцовое, с рваными краями и сверкающими глубоко внутри молниями. Гарденина думала о своем будущем, которое ей сулили чувства к Верстовскому.

Я – об ужасной тайне, которая нависла над нашей дружбой и которая неминуемо усложнит наши отношения, если Юля не одумается как можно скорее. Может, рассказать ей о том, что произошло в субботу? Но поверит ли она? Я бы не поверила, уж слишком безумно все это выглядело со стороны. Тогда придется объяснять, как все было на самом деле, и что по телефону я в ту злополучную ночь говорила не с Ромой, а с его папашей... И оправдываться, почему я так долго скрывала это от нее.

– Но зачем? – только и смогла выдавить я.

Гарденина печально пожала плечами.

– Он самый потрясающий мужчина из тех, что мне встречались.

– Ты что, “а” перечитала? – я уставилась на подругу изумленными глазами. – Да ничего в нем особенного нет. Обычный сорокалетний мужик!

– Неправда! – возмутилась она и отодвинулась на другой конец подоконника. – Вениамин – декан!

– Ладно. Обычный сорокалетний декан!

– К тому же, его род берет начало в 17-м веке, он, можно сказать, потомственный дворянин! И живет в исторической усадьбе!

– Это не так, Ромка над тобой прикалывался! Дом современный, просто стилизован под старый!

– А в юности Верстовский разъезжал на Харлее! – выдала еще один аргумент подруга.

– Даже если и так, это было СТО ЛЕТ НАЗАД! – мне хотелось взять ее за плечи и встряхнуть.

– Это не важно, – помотала головой Гарденина, и понурила плечи. – Прошлое не умирает, просто забывается. Эх, не вовремя вы с Ромкой расстались! Я уж думала попросить тебя помочь мне сблизиться с Вениамином...

– Каким образом?!

– Не знаю... Но ты явно чаще меня общалась с ним в неформальной обстановке. Хотя, теперь это все в прошлом.

Юля грустно вздохнула и прижалась щекой к окну, за которым зарядил ледяной ноябрьский дождь. Ливень хлестал прямо в стекло и стекал по нему ручьями, отчего пейзаж университетского двора стал казаться расплывчатым и нереальным.

Она выглядела такой грустной, что мне даже стало ее чуточку жаль (стало бы сильнее, если бы речь шла не про декана, с которым у меня и правда достаточно тесное в неформальной обстановке общение, но не того формата, которого бы хотелось). Я сочувственно потрепала ее по затылку и снова приняла решение сделать вид, что между мной и Верстовским-старшим ничего не было, в надежде, что это "ничего" утрясется само собой.

"Сделать вид, что ничего не было" – проще сказать, чем сделать. Особенно, когда другие участники этой заварушки такого вида делать не собирались. Ближе к вечеру, когда я уже была дома и пыталась родить из себя подобие шекспировской пьесы, в дверь квартиры позвонили. Спустя несколько минут в зал вошел загадочный папа с большим букетом белых роз.

– Марго, курьер доставил тебе этот удивительный и... неожиданный дар, – он вопросительно поднял брови из-под очков, ожидая от меня объяснений.

Я не сразу нашлась, что ответить, потому что сидела с открытым ртом и лихорадочно пыталась вспомнить, присутствовали ли в "Юпитере" белоснежные розы. Не вспомнила – тогда, в кафе, внимание было занято чем угодно, но только не цветами. Зато на ум пришел другой эпизод: как в другом кафе, на встрече со всей семьей Верстовских, декан кайфовал от песни "Белые розы". Небось, представлял, как будет усыпать чье-то ложе лепестками цвета первого снега...

Фу, какая гадость! Я сжала кулаки. Перед глазами встала пелена.

– От кого они?

– Адресат пожелал остаться инкогнито, но ты, наверно, должна быть в курсе, кто мог бы такое устроить. Не хочешь их забрать?

Папа ожидал, что я сделаю то, что обычно делают девушки в таких случаях – бегут к букету, прижимают его к груди и потом носятся с ним, как с писаной торбой, то подрезая корни, то добавляя в воду аспирин, или что там обычно добавляют, чтобы продлить срезанным цветам жизнь... Но я как раз-таки предполагала, кто мог сделать мне такую пакость, и потому не спешила воссоединяться с букетом и обнимать его, будто самую дорогую вещь на свете.

– Знаешь, ты лучше маме их подари, как она вернется... У меня не цветочное настроение.

И я в расстроенных чувствах кинулась к себе в спальню, где принялась ходить из угла в угол, тихо возмущаясь себе под нос. Потом схватила телефон и, найдя в мессенджере адресата со значком камеры вместо аватарки, написала одно единственное слово: "ЗАЧЕМ?!"

Декан не стал отвечать. Я уж думала, меня продолжают игнорировать и за пределами аудитории, но он перезвонил через пять минут.

– Что "зачем", Маргарита?

Меня пробрала дрожь от его голоса, и я села на кровать, так как всплеск адреналина в крови замотал меня из стороны в сторону. Будто получила инъекцию горячего, обжигающего, крепкого кофе внутривенно.

– Вы знаете, о чем речь, – скрипнула зубами я. – Зачем нужно было присылать мне розы?

Декан помолчал. Какое-то время в трубке вместо красивого голоса слышался только невнятный шелест и гул, словно мужчина находился в дороге.

– Розы?

– Да. Белые.

– Вы достаточно ясно дали мне понять, как распорядиться теми цветами, – едко сказал Верстовский. – Не смею досаждать вам после такого.

– Значит, это были не вы? – уже не так уверенно переспросила я, чувствуя себя достаточно глупо, чтобы заползти под одеяло и никогда больше оттуда не выползать.

– Признайтесь, Марго, вы выдумали это, чтобы найти повод мне позвонить? Не можете уснуть, пока не услышите мое "Спокойной ночи"? – припомнил он одну из сладких фразочек, которой я соблазняла его по телефону.

– Выдумала?! – мои щеки запылали от ярости и стыда. – Да у меня знаете, сколько поклонников! Каждый день от них отбиваюсь между занятиями!

– Сколько? – деловито заинтересовался Верстовский. – Можете назвать всех пофамильно?

– Э-э-э... Зачем?..

– Послезавтра они вылетят из литературного и больше не будут мешать вашей учебе.

Я так опешила, что не смогла придумать достойного ответа, а потому гордо и молча отключилась.

Так от кого же тогда ароматный презент, если не от декана? Неужели Ромка очухался – понял, как много я для него значу и решил задобрить розами?.. Если так, стоило порвать с ним раньше!

18.1. В чем мой косяк?

Когда захочешь, охладев ко мне,

Предать меня насмешке и презренью,

Я на твоей останусь стороне

И честь твою не опорочу тенью.

(У. Шекспир, 89 сонет)

Я сделала вид, что тайна белых роз меня нисколько не интересует. Кем бы ни был неизвестный даритель, он либо сам даст о себе знать, либо нет – тогда я просто сделаю вид, что букета не существовало. Ломать голову над личностью загадочного кавалера, который боится в открытую заявить о своих чувствах, у меня не было ни сил, ни желания.

Хоть Верстовский и не признался, я все равно считала, что розы прислал он. Из всех моих российских знакомых на такой романтический жест, чисто теоретически, был способен лишь он. Хотя какой в этом смысл: дарить цветы и отрицать сей факт, понять не могла. Либо активизировался мой старый друг Ричард из Британии, но об этом думать не хотелось вовсе.

По крайнее мере, мама была очень счастлива получить цветы без повода. Возможно потому, что в обычных обстоятельствах даже наличие повода не давало никаких гарантий. Будем считать, что белоснежный букет я пустила на укрепление брака моих родителей: весьма неплохое применение, как по мне.

Страшная тайна оказалась совсем не страшной и раскрылась уже во вторник. Ромка, героически заявившийся в вуз второй день подряд (правда, с опозданием на целую пару), подошел к нам с Юлькой в сопровождении Стаса. Развернул стул впереди стоящей парты и сел лицом ко мне.

– Привет! Как дела, Рит? – бывший парень понял, что напрямую лезть ко мне с объятиями небезопасно, и решил прощупать почву, выяснив на берегу мое настроение.

– Привет, Рома. Пока не родила.

Верстовский-младший только вздохнул, убедившись, что гнева на милость я не сменила.

– Ты получила мой цветы?

– А, они были от тебя, – постаралась сказать это как можно более разочаровано. – Я уж было понадеялась, что у меня появился свежий поклонник!

– Зачем ты так, Рит?.. – мне показалось, или в глазах парня плеснулась неподдельная обида? Как бы то ни было, угрызений совести не последовало: я могу быть очень острой на язык и больно ранить словами, если понадобится. Его отец уже успел познакомиться с моей темной стороной (бедный препод до сих пор зализывает душевные ссадины, небось), а Роман будто впервые понял, что я умею быть не только белой, пушистой и на все готовой.

– Да, зачем? – поддакнул Стас. Будто без него мы наши отношения выяснить не в состоянии.

Я ненадолго прикрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула, давая эмоциям улечься. Такой повышенное внимание не давало ране в моем сердце толком зарубцеваться.

– А что случилось-то, Рома? Ты мне ни разу не дарил цветов, пока мы встречались. С чего вдруг такая щедрость?

– Вот именно? – Юлька подключилась к моим защитникам. Они со Стасом принялись сверлить друг друга сердитыми взглядами.

– Значит, это все потому, что я не дарил тебе цветов? – порывисто воскликнул Верстовский. – Ты ни разу даже не намекнула, что хотела бы...

– Ох, Ром, перестань. Конечно, это не из-за цветов.

– Тогда почему?

– Скажи честно, ты начал со мной встречаться по... расчету? – спросила его "в лоб". – Нашел себе приличную девочку для прикрытия, чтобы задобрить строгого отца?..

Мой вопрос застал Рому врасплох. Он покраснел, потом побледнел, но глаз не отвел.

– Что за ерунда. С чего ты так решила, Марго?

– Ты так хвастался перед ним интеллигентностью моих предков, что у меня невольно закрались некоторые подозрения. К тому же, твой отец рассказал мне, что самолично просил тебя найти достойную девушку!

– Да, просил. Но это никак не связано. Ты перевелась к нам и покорила меня своей необычностью, красотой, неподдельным интересом к учебе...

– Ладно, не продолжай, – прервала его. Уж комплиментами из его уст я была сыта по горло. – Лучше скажи, где ты ночевал в пятницу?

– Ты и об этом знаешь... – проворчал Верстовский. – Я поехал к Стасу, потому что до дома слишком далеко было, а электрички уже не ходили. Правда ведь?

Рома повернулся к другу, и тот утвердительно закивал.

– Чистейшая. Вот мы накидались тогда...

– Все настолько плохо, что ты теперь ночуешь у парней? – съехидничала я. – А когда же твоя новая солистка Ярослава?

– Чего ты напридумывала, Марго?! – Верстовский был возмущен. – Мы просто поем в одной группе. Между нами ничего нет!

– А хотелось бы, чтобы было?..

Рома запыхтел и поднялся со стула, накинул на одно плечо рюкзак.

– Ладно, я вижу, у тебя много претензий, и все они безосновательны. Надеюсь, хотя бы цветы заставят тебя думать обо мне немного лучше.

– Я отдала их маме, – глухо ответила я, до боли в ладони сжимая карандаш.

Верстовский постоял, смотря себе под ноги. Потом двинулся в сторону выхода, кинув напоследок:

– Твоя мама, должно быть, чудесная женщина. И заслужила их не меньше.

– Мегеры! – прошипел Стас и направился вслед за другом.

– Иди-иди, болезный! – прикрикнула Юлька. – Уже написал свой любовный сонет?..

Я молча смотрела ему вслед, пока перед глазами не стало мутно от слез. Быстро-быстро заморгала, чтобы вернуть зрению четкость, а разуму – ясность.

– Думаешь, я и правда все выдумала? – спросила деликатно молчащую Гарденину.

– Теперь это уже неважно. Дело сделано. А за него не переживай, он уже завтра найдет себе новую девушку. Спрос есть.

"Завтра" была среда, а следовательно, очередная "зарубежка". Даже не хочу описывать, каким трудом далось мне выполнение домашнего задания, и что получилось на выходе. Невинная нимфа, похотливые фавны, один очень властный древнегреческий бог и несчастный поэт-философ – собрать все ингредиенты вместе, хорошенько перемешать в блендере, сдобрить отборным количеством смертей, стенаний с заламыванием рук и беспорядочных половых связей: вуаля, пьеса в стиле Уильяма Шекспира готова!

Перечитывать написанное я не решилась. А после выставления оценки рекомендовала бы сжечь.

День Икс настал. Примерно треть группы не занятие не явилась, свалившись с новым, стремительно распространяющимся вирусом "Эдуардофобия". Остальные же, стиснув зубы, готовились нести знамя знаний к победе. Вероятно, ценой собственной жизни.

– Ну как твоя пьеса? – уныло спросила я неунывающую Гарденину перед парой.

– С Шекспиром конкурировать сложно, но, кажется, я справилась. А ты?

– Не спрашивай.

Декан заявился на урок раньше, чем прозвучал звонок – так не терпелось начать нас мучить, что не мог дождаться официального начала экзекуции? Уверена, он мысленно потирал руки от предвкушения нашего коллективного позора. Его черные брови взлетели до небес, когда он увидел количество студентов в аудитории.

– Доброе утро, самые стойкие студенты четвертой "А". Передайте остальным, что пропуск занятия не является уважительной причиной не сдать домашнего задания. Все, кто не пришел, будут отчитываться в конце семестра лично ректору университета. Я прослежу, чтобы без этого их не допустили до экзаменов.

"Самые стойкие" робко порадовались тому, что нашли в себе волю не прогулять ненавистного предмета.

– Девушки, сдайте мне свои пьесы, я просмотрю их и в конце занятия выставлю оценки. Парни, вперед. Кто желает первым зачитать нам свой сонет?

Все-таки, к женскому роду декан был настроен куда лояльнее. Не представляю, каким образом зачитывала бы свою муть вслух, да еще и перед столь неблагодарной аудиторией, как студенты Ливера.

– Что, никто не хочет идти первым? Тогда вызову я. Борисов. Да, ты. Нет, иди сюда, к доске. Ты же знаешь, как у нас все происходит.

Сбыв с рук домашку, я немного расслабилась и смогла с бОльшим удовольствием послушать произведения одногруппников. Удовольствие было столько велико, что желание зажать уши и выбежать из кабинета было почти нестерпимым. Мильнев правду сказал: наши мальчики – не поэты. Девочки – тоже, но этого и не требовалось, чтобы понять, что зачитываемые по очереди стихи были кошмарны, с какой стороны не погляди.

Декану было легче – он одновременно оценивал пьесы и мог немного отвлечься от этого нескончаемого аудио-шума. Но вот к доске вышел Ромка Верстовский.

– Восемьдесят девятый сонет, – коротко сказал он и, не дожидаясь разрешения декана, начал зачитывать стихотворение.

В чем мой косяк, что ты со мной рассталась?

Я сам себе по шее надаю!

Зови хромым!.. Да кем бы я не звался,

Приму, как данность, истину твою!

Кляни меня, я честно подыграю.

Пусть думают – любви меж нами нет!

Я притворюсь, что я тебя не знаю.

Не назову по имени, мой свет!

Покину круг знакомых и не очень,

Как будто незнаком тебе совсем.

Чтобы мой взгляд тебя не опорочил,

Не выдал страсть… И не создал проблем.

Любовь ушла, а я еще живой?

Тогда я сам с собой займусь войной! (1)

Воцарилась пауза. Перевод заслуживал аплодисментов, но все были так ошеломлены, что не смогли сделать ни одного хлопка. Даже декан, и тот оторвался от письменных работ: он очень внимательно рассматривал сына, а на губах его играла странная улыбка.

– Не знаю, что на тебя нашло, но это было очень хорошо.

Ромка пожал плечами и сел на свое место. Он не смотрел на меня, но все и так догадались, почему он выбрал именно этот сонет. Я даже поймала на себе несколько недовольных взглядов: мол, "Злобная стерва Красовская, на кой ты так обошлась с нашим любимчиком?".

Я не могла отражать их нападки решительным и независимым видом, так как и сама выпала в осадок. Меня раздирали внутренние демоны-противоречия. Один из них говорил мне: "Ты все сделала правильно", другой кричал: "Ты дура, дура, ду-у-ура-а-а!!!". Голоса одногруппников, продолживших зачитывать свои недостихи, отошли на второй план. Все куда-то отодвинулась – аудитория, студенты, университет. Я плыла по волнам неопределенности и даже не заметила, как чтение плавно перешло в обсуждение.

Меня отвлекло только сообщение: телефон, лежащий на парте, засветился и отобразил уведомление из мессенджера. Я сняла блокировку и ощутила, как последние силы покидают меня при виде контакта без аватарки, начавшего диалог.

Дрожащими пальцами я разблокировала телефон и открыла сообщение. Декан послал мне... фотографию. Чего? Хороший вопрос. Тусклые цвета, будто в хмурое осеннее утро. Какие-то темные травы, ветки, кусты... Все размыто и непонятно.

Я зависла над мобильным, тупо рассматривая фото и приходя в немое удивление. В этом снимке не было никакой художественной ценности, не было людей, не было вообще ничего, что могло бы указывать на причину, с чего вдруг он сподобился прислать мне его.

– Красовская, что такого интересного вы увидели в телефоне, что забыли о том, что находитесь на занятии?

Я подняла взгляд и встретилась глазами с деканом.

– Н-ничего, Вениамин Эдуардович. Простите.

– Извинения отклоняются. Подойдите ко мне после занятия.