Текст книги "Дрянной декан (СИ)"
Автор книги: Людмила Райот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)
34. Маленькая месть
О, куст цветов с таящейся змеей!
Дракон в обворожительном обличье!
Исчадье ада с ангельским лицом!
Поддельный голубь!
Волк в овечьей шкуре!
Ничтожество с чертами божества!
Пустая видимость! Противоречье!
("Ромео и Джульетта», У. Шекспир)
Я шла по аллее, ведущей к метро, не разбирая дороги и ничего не видя перед собой. Иногда я врезалась в прохожих, а те, вместо того, чтобы броситься на меня с упреками, предпочитали обойти угрюмую студентку стороной. А, может, они и бросались – мне было не до того, чтобы обращать внимание на такие мелочи.
Наверно, я немного помешалась.
Меня пожирал праведный гнев. И хотя на улице было холодно, а весна не спешила радовать москвичей солнышком и сухой погодой, я шла нараспашку и не чувствовала разгула стихии. Ветер срывал с кленов последние, непонятно как уцелевшие жухлые листья, над головой сверкали молнии, а дождь заливал зловещую гримасу на моем лице.
Верстовский решил, что я ему больше не нужна?
Что не заслуживаю того, чтобы он за мной бегал? Нет, я не буду плакать и тихо зализывать раны в сторонке. Клянусь, он не знал до сего момента, кто такая Маргарита Красовская и на что она способна в гневе! Он побежит за мной. Побежит так, что выпрыгнет из штанов при этом, а после будет ползти на коленях, умоляя вернуть прежние времена!!!
Уязвленное эго требовало быстрой и жесткой расправы, но здравый смысл подсказывал: месть – блюдо, которое подают холодным. Мне следовало усмирить бушующую кровь и составить детальный план вендетты.
Потому, доехав домой, я первым делом прочесала весь гардероб, выискивая в нем свои самые удачные вещи и составляя из них сногсшибательные комплекты. Коих, кстати, оказалось не так много: некстати вспомнилась Гарденина, называющая меня «синим чулком». И Рома, который откладывал нашу первую ночь до тех пор, пока дело не запахло расставанием...
Решив восполнить этот пробел позже, я села за написание плана ужасной мести. Уже через десять минут в нем числились такие пункты, как «приближение», «завоевание» и в конечном счете «полное подчинение». После «полного подчинения» план делился на две равновероятные составляющие: в одной событийной ветке, упившись властью над деканом и высосав из него все физические и материальные соки, я оставляла его одного на старости лет, променяв на более молодого и горячего кавалера.
В другой фигурировала «свадьба». И какой из этих вариантов событий был более милосердным по отношению к Верстовскому, я не ведала.
Засыпала я преисполненная веры в свою благородную миссию. И в каком-то роде даже радовалась завтрашнему походу в университет. Благо, у меня наконец-то появилась «высокая» цель для поездок туда, помимо учебы.
Еще бы унять взволнованно бьющееся сердце, которое начинало колотиться уже на подъезде к нужной станции метро и ненадолго успокаивалось лишь в женских уборных (где вероятность повстречать Верстовского почти стремилась к нулю), и я могла бы с честью зваться холодной расчетливой мстительницей. К несчастью, декан открестился от зарубежной литературы, а потому пересечься с ним в институте стало гораздо сложнее.
Приходилось выкручиваться: отрастить глаза на спине и затылке и, идя по коридорам, каждое мгновение отслеживать возможное возникновение ненавистного препода. Был и еще один вариант – проследить за Аделаидой Степановной в надежде, что рано или поздно она сама приведет меня к декану. Но после вчерашнего фиаско у кабинета я прибегла бы к этому варианту только в самом крайнем случае.
Через три дня таких мытарств мне наконец-то улыбнулась удача. То есть, не мне, а нам вместе с Гардениной одновременно: придя в столовую на большой перемене, мы увидали обедающего Верстовского. Рядом с ним сидела Аделаида, которой удача улыбнулась чуть раньше и чуть больше нашего.
– Блин, они теперь еще и едят вместе! – почти простонала Юля, задумавшись и не замечая, что на автомате навалила себе целую гору картофеля фри. – И даже не задумываются о том, как это выглядит со стороны. Что подумают окружающие...
– Какая им разница до того, что подумают окружающие их мелкие студентки? – прошипела сквозь зубы я. Меня эта сладкая парочка тоже взбесила и взволновала до мелкой дрожи, но, помня о холодной мести, я приказала себе успокоиться. – Все сделают вид, что ничего не заметили. Хотя...
Мне в голову пришла идея, настолько гениальная, насколько и безумная.
– А давай не будем делать вид. Пойдем и сядем к ним за стол!
– Ой. А это не слишком..? – тут даже Юля, которая еще недавно громче всех кричала о своей любви к Верстовскому, опешила и засмущалась. Но я уже прямым ходом перла к столу с преподавателями. Не хочет, пусть не идет. А мне интересно посмотреть на реакцию декана.
Почувствует ли он себя на моем месте? Ведь осенью все было наоборот: это я безуспешно делала вид, что отца Ромки не существует, когда он всеми силами пытался доказать обратное, раз за разом заявляя о себе самым неожиданным образом. Теперь же декан принял решение вычеркнуть меня из своей жизни... Вот только сделать это у него не получится. Отныне все будет иначе: жертва и преследователь поменяются местами!
Юля все-таки поплелась за мной следом, пуча глаза и стараясь не уронить груженный едой поднос. Я подошла прямо к нужному столу и громко поставила обед на белую скатерть.
Надеюсь, мое появление было достаточно эффектным. Училка из Ярославля, например, чуть не подавилась. Но я ее не пожалела: если б она поменьше таращилась на знойного Верстовского, то для нее оно не стало бы столь неожиданным: сам декан, например, заметил меня еще на подступах и уже показал разными невербальными способами, что не рад моему приближению.
– Аделаида Степановна, Вениамин Эдуардович, здравствуйте! Можно мы с Юлей сядем вместе с вами? – ответ был неочевиден. Вероятность получить отворот поворот была столь велика, что я решила не испытывать судьбу и сразу же сесть, не дожидаясь согласия.
Рядом осторожно плюхнулась на стул Гарденина.
– Эм-м-м... Ну хорошо, – неуверенно протянула новая пассия декана.
– Спасибо! – от всего сердца поблагодарила я. – Сегодня так мало свободных столов...
Аделаида посмотрела на зал, по меньшей мере половина которого пустовала, и молча усомнилась. Верстовский же просто надулся и также молча метал взглядом молнии. Я незаметно подмигнула ему. Мол, «расслабься, чувак! Ничего страшного не произойдет, если мы просто посидим рядом». Но декан, по-видимому, так не считал. У него враз пропал аппетит, а оживленная беседа, которой они с Аделаидой предавались до нашего с Гардениной появления, как-то затухла.
– Извините нас, – пискнула Юля.
– Да, извините, – поддакнула я. – Мы никогда не позволили бы себе нарушить ваш покой, если бы не... Понимаете, вы с Вениамином Эдуардовичем – наши самые любимые преподаватели, верно? – я пихнула Юлю локтем, чтобы она подтвердила мои слова. – Никто и никогда с таким огнем не рассказывал нам о средневековой литературе.
Я наступила носком левой ноги на задник правого полусапожка и вынула из него ступню.
– Точно, – Гарденина наконец отмерла и тоже подключилась к беседе. – Вениамин Эдуардович, уроки с вами были просто потрясающими. Мы хотели бы, чтобы вы снова вели у нас этот предмет.
– Да, наш декан – очень неравнодушный к науке преподаватель, – обратилась я к Аделаиде, а сама в это время распрямила правую коленку под столом и ткнулась обтянутой колготками ступней в голень Верстовского. – Он даже приглашал нас как-то к себе домой. Помнишь, Юль?
– О, это было потрясающе! – томно выдохнула Гарденина. – Девчонки до сих пор вспоминают ту ночь.
Стажерка перевела на декана озадаченно-потрясенный взгляд. У того же сделалось такое забавное лицо, будто ему залепили пощечину. Вот только не знаю, способствовали ли тому наши с Юлькой слова или моя нога, легонько поглаживающая его по внутренней стороне бедра.
– Все было не совсем так, – ответил Верстовский сквозь сжатые зубы. – Рома пригласил друзей к нам на вечеринку, а я лишь следил, чтобы они не разнесли дом на кусочки.
– И это было очень кстати! – поддержала его я. – Потому что наши мальчики напились и совсем ничего не соображали, а Вениамин Эдуардович взял и перетанцевал с каждой девушкой, чтобы нам не было так грустно...
Над столом повисло тягостное, какое-то прямо не обеденное молчание. Аделаида Степановна отложила вилку и отодвинула от себя поднос, я же наоборот принялась вкушать радости пищи, предполагая, что эта пища может оказаться в моей жизни последней.
– Простите, что влезли и помешали вам, – через некоторое время сказала Юля невинным тоном. – О чем вы говорили до того, как мы пришли?
– Я рассказывала Вениамину литературный анекдот... – преподавательница поправила идеально прямую прядь волос и вопросительно посмотрела на Верстовского, будто ища у него поддержки в столь трудном разговоре со странным молодыми девицами. Он этого не видел, потому что смотрел на меня – моя ступня, немного расслабившаяся в перерыве между любовными наступлениям, снова атаковала его голень и поднялась немного выше.
– А мне тоже недавно один анекдот рассказали, – встряла я. – Правда, не литературный.
Должно быть, прозвучало очень интригующе. Теперь уже все взоры обратились ко мне. На лице декана отразилась внутренняя борьба: он хотел уйти, пока я не ляпнула что-нибудь совсем непоправимое, но то, что происходило под столом, явно доставляло ему такое удовольствие, что он не мог заставить себя подняться со стула. На очень короткий миг я смогла прочувствовать всю глубину своей власти над ним – и физической, и моральной – и сама испытала ни с чем не передаваемое душевное наслаждение.
– И что же в нем, Маргарита? – с опаской спросила Аделаида.
– Да про то, как брали интервью у одного мужчины-долгожителя. Исполнилось, значит деду сто лет. У него спрашивают: «Расскажите, по какой вещи из молодости вы больше всего скучаете?». Он отвечает: «По сексу». Журналист смутился: «И сколько лет вы живете без него?». Тогда дед говорит: «Да уже много! Понимаете, я люблю девочек постарше, а к тому моменту, как мне исполнилось девяносто, они все умерли».
Юлька расхохоталась, Аделаида вежливо улыбнулась, но было видно, что юмор моего слегка неприличного анекдота ей не очень зашел. Декан с каменным лицом отодвинул свой стул и посмотрел на наручные часы.
– Если Красовская закончила остроумничать, я, пожалуй, пойду. Скоро звонок на пару.
– Да, мне тоже пора, – Аделаида подхватилась вслед за ним, и уже через несколько секунд мы с Гардениной остались за столом одни. Враг был повержен и бежал от позора.
– Пойдем за ними? – Юлька по-деловому взглянула на меня, явно готовясь пожертвовать недоеденным обедом ради возможности еще немного посталкерить Верстовского.
– Не, – лениво махнула рукой я, принимаясь за еду с чувством выполненного долга.
Пуская уходит. Никуда он от меня не денется. Потому что я не закончила, а только-только начала.
35. Пробы
Не успели мы с Юлей доесть обед, как у меня тренькнул телефон. Я достала мобильный и чуть не подлетела в воздух от радости и возбуждения: Верстовский все-таки написал мне! Первый! Значит, мой план работает. Я не стала читать сообщение сразу же – пусть теперь он помаринуется в томительном ожидании. Да и побоялась выдать себя чересчур бурной реакцией, Гарденина все еще была рядом.
«Может, рассказать ей сейчас?»
Я моментально покрылась холодным потом и отодвинула непрошенную мысль куда подальше. Буду решать вопросы по мере их поступления. Сначала устраню недопонимание с деканом, потом признаюсь лучшей подруге.
Непрочитанное сообщение висело камнем на сердце, и больше в меня не влезло ни одного кусочка. Следующие пять минут я сидела как на иголках, ожидая пока Юля не управится со своей огромной порцией картофеля. Потом первой побежала относить поднос, по пути открывая переписку с Верстовским: как я никого не сбила и не уронила тарелки на пол при этом, осталось загадкой даже для меня. Наверное, активизировались скрытые резервы организма. Если верить им, во мне умер талантливый жонглер.
«Глупая ребяческая выходка!», – сурово отрапортовал отец Ромки в сообщении.
Да, не только глупая, а еще и отчаянная... Но вы-то купились, Вениамин Эдуардович! Как когда-то купились на мои ребяческие прелести. Да и не вы ли говорили, что инициативная, открыто заявляющая о своих желаниях женщина – это прекрасно?
Пока я думала, что ответить и стоит ли отвечать вообще, он прислал еще одно предложение.
«И неубедительная».
У меня банально отвалилась челюсть. Он что, берет меня на слабо? Намекает, что я плохо стараюсь?.. И нужно сделать нечто большее, чтобы снова заслужить его благосклонность? Или указывает на то, что любые попытки соблазнения не возымеют действия?
«А какая убедит?», – все же настрочила я.
«Не растрачивайте зазря свой любовный пыл. Лучше обратите внимание на ровесников».
Хороший совет. Только нифига не действенный, как показала практика. И конечно же, я его не послушала. Напротив, почувствовала небывалый азарт.
– Рита, куда ты несешься? – вдруг заорала позади Юлька. Переписываясь с Верстовским, я на эмоциях помчалась из столовой, совсем забыв при этом о Гардениной. – Подожди!
Запыхавшаяся брюнетка догнала меня и рассерженно посмотрела на телефон, который я все еще сжимала в руке.
– Ты с кем-то переписываешься? Опять влюбилась?!
– Почему ты так решила? – слабо запротестовала я, пряча мобильный.
– О-о-о, – она заглянула мне в глаза и уперла руки в боки. – Только не говори, что это снова Верстовский!
– Я... я... – правда не знала, что ей сказать. Мне показалось, что меня схватили с поличным на месте преступления.
– Уж я-то тебя знаю, Красовская, – пригрозила она мне пальцем. – Когда ты осенью встречалась с Ромкой, у тебя был такой же отстраненный, полоумный вид! Неужели ты снова его простила?
– Это не так, поверь, – вздохнула я с облегчением. Оставалось надеяться, что она знает меня не настолько уж хорошо, ведь догадка ее оказалась верна лишь частично. Но в чем Юлька права на сто процентов – мне стоит поумерить свой пыл. И дать своей мести немного остыть.
Я больше ничего не написала декану. Лишь задумалась, есть ли более адекватные способы переубедить Верстовского, кроме преследования его и его новой подружки. Приехать к декану домой?.. Не очень адекватно, учитывая дальнее расстояние и то, что там всегда была вероятность столкнуться с Ромой. Благо, свежая идея появилась уже на следующий день. Точнее, мне ее подкинула Гарденина, сама того не зная.
– ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ! – завопила она, только-только появившись в моем поле зрения. И добавила потише, когда я с опаской подошла ближе. – Вениамин Эдуардович будет курировать наш спектакль! Он придет завтра на пробы и будет помогать отбирать актеров для постановки!
– Да ладно?! – у меня тревожно-радостно забилось сердце. Радостно, потому что появилась возможность снова попасться декану на глаза, тревожно, потому что театральный кружок – последнее место, где я хотела бы ему показаться. – А что за спектакль будете ставить, уже решили?
– «Сон в летнюю ночь».
– Шекспира, значит... – в моей душе разворачивалась настоящая драма. – А почему не «Ромео и Джульетту»?
– Ее в позапрошлом году отыгрывали. Были желающие повторить, конечно – они всегда есть, но режиссер решил поставить нечто более развлекательное.
Юлька продолжала что-то тараторить о своих грандиозных надеждах на этот спектакль, о том, что ей обязательно нужно получить главную роль, иначе все ее полугодовые посещения кружка пойдут насмарку, но я слушала ее вполуха.
Времени на размышления было катастрофически мало, поэтому я решила сначала делать, а потом думать. И, придя домой, освежила в памяти все, что знаю о выбранной шекспировской пьесе.
Действие комедии происходило в античных Афинах. Одной из главных героинь, которую мечтала сыграть Юля, была прекрасная Гермия – древнегреческая девушка-краш, которую любили сразу двое отважных юношей. Сама Гермия отвечала взаимностью Лизандру, а вот отец ее отдавал предпочтение другому поклоннику – Деметрию. А еще у Гермии была лучшая подруга – не столь прекрасная, но тоже достаточно приятная Елена. И все бы у них с Еленой было чудесно, кабы та не чахла от безнадежной тоски по Деметрию, тому самому, что страдал от неразделенной любви к Гермии.
Запутанно? Не то слово. И в ходе пьесы стало еще запутанней: спасаясь от отца, настаивающего на браке с Деметрием, Гермия и Лизандр спрятались в волшебном лесу рядом с Афинами. И попали под влияние скучающих фей, решивших поразвлечься и поменять расстановку сил в любовном четырехугольнике...
Вынырнув из сюжета «Сна», я подготовила свою самую романтичную блузку с юбкой. А в пятницу после занятий отправилась не домой, а на пробы вместе с Гардениной.
– О, Рита, ты с нами? – немало удивилась Юля, уже собравшая вокруг себя маленькую стайку таких же театральных поклонниц. – Хочешь посмотреть и поболеть за меня?
– Да... то есть, нет. Может, тоже прочту что-нибудь, – промямлила я, сконфузившись под ее ястребиным взором.
Гарденина сегодня выглядела просто убийственно сногсшибательной. Она накрутила волосы на бигуди (что и мне следовало сделать), надела короткую юбку с замшевыми ботфортами и нанесла на лицо не меньше килограмма косметики, чтобы не теряться в свете софитов. Раньше из нас двоих тихоней была она, теперь же мои попытки выглядеть роскошно на ее фоне казались слабыми и неубедительными.
– Ты же никогда не интересовалась театром? – нахмурилась Юля, и все ее подруги по актерской стезе недовольно воззрились на меня.
– Но ведь это спектакль для студентов нашего курса, – слабо возразила я. – Все могут поучаствовать, так?
– Ладно, как хочешь, – махнула рукой Гарденина. – Все равно возьмут только тех, кто ходил в кружок.
Она отвернулась и принялась тихо бубнить монолог Гермии, экспрессивно взмахивая руками и складывая брови трагическим домиком.
У меня не было намерений получать роль в спектакле – да и особых шансов на это. Но почему-то подумалось: если я прочту стихи Шекспира, стоя на сцене и адресуя их декану (тайно, конечно), он сменит гнев на милость? Когда такой маневр провернул Ромка, я не смогла устоять...
Большой актовый зал и сцена, оборудованная по канонам действующих театров – еще одна гордость Литературного университета. Зрительские ряды постепенно наполнялись людьми. Пришла, наверно, половина всех студентов с нашего потока: девушек было в несколько раз больше, но и юношей хватало. Часть из них, например, Мильнев, явно заявились для того, чтобы поглумиться над одногруппницами. А некоторые будто всерьез собрались пробоваться на мужские роли. Что ж, мужских персонажей в пьесе было гораздо больше, чем женских. Потому девушки испытывали колоссальное напряжение ввиду большой конкуренции.
Ряды бархатных кресел, где расположились пробующиеся и просто наблюдающие студенты, погрузились в полумрак: самые деятельные участники театрального кружка занялись подготовкой зала к пробам. Они приглушили верхний свет, оставив с десяток светильников, висящих на стенах по периметру зала, и зажгли пару мощных прожекторов, которые направили на пустующую пока что сцену.
Будущий режиссер спектакля, шестидесятилетний Игорь Олегович с творческим беспорядком на полуседой голове, сел на первом ряду вместе с микрофоном и большим блокнотом. Собравшиеся ждали Верстовского, который по неизвестной причине задерживался.
Но вот хлопнула одна из тяжелых дверей, и актовый зал наконец посетил декан факультета литературного мастерства. Студенты сначала зашептались с удвоенной силой, потом испуганно затихли.
Вениамин Эдуардович, не обращая ни на кого внимания, прошел на первый ряд и занял место рядом с режиссером, который тут же поднялся на сцену и объявил начало проб на спектакль «Сон в летнюю ночь». Игорь Олегович поблагодарил всех за интерес к постановке и поспешил успокоить нервничающих девушек: хотя центральных женских персонажей в пьесе было немного, он решил ввести в каст дополнительное число волшебных фей. Он не гарантировал им реплик, но обещал поставить пару-тройку зрелищных танцев с их участием.
– А еще наши девушки с крылышками смогут маячить на протяжении всего спектакля, создавать благоприятный, так сказать, фон для остальных актеров, – вдохновенно рассказывал режиссер. – Потрясающие костюмы им обеспечены!
Парням, не задействованным на основных ролях, он также пообещал роли фей мужского пола, правда, без потрясающих костюмов. А те, кто не попадут даже в «волшебный» состав, но захотят принять хотя бы косвенное участие в театральной постановке, смогут стать работниками сцены. Последним нужно будет не «маячить», а наоборот, не показываться лишний раз на глаза и следить за светом, звуком и сменой декораций.
– Теперь мы приступим к прослушиванию. Можно читать отрывки из «Сна в летнюю ночь» или любой другой пьесы Шекспира.
На сцену один за другим повалили опытные участники кружка актерского мастерства. Я вроде и слушала их, и нет, так как постоянно проваливалась в глубины тревожного ожидания. Со своего места мне был хорош виден профиль Верстовского, наблюдающего за выступающими студентами с непроницаемым и скучающим выражением лица. После каждого отрывка режиссер делал пометки в своем блокноте, иногда советовался с деканом или просил прочитать что-нибудь еще.
Мне хотелось щегольнуть перед Верстовским, и при этом было невыносимо страшно выступать перед публикой. Зачитывать отрывки, сидя на паре в аудитории – это одно, а вот чтение на сцене, когда на тебя смотрит несколько десятков внимательных глаз, и ты стоишь один против всех, предлагая им оценить твои способности – совсем другое...
Возможно, я бы просто-напросто слилась в решающий момент, если бы не список участников, куда сама же и вписала свое имя перед пробами. Вот выступила Гарденина, заслужив у зрителей бурные овации, потом пришел черед ее подруг-актерок, и вот...
– Маргарита Красовская, – громко зачитал режиссер в микрофон. Верстовский скинул оцепенение и оглянулся назад в зал, будто ища обладательницу имени взглядом... И у меня просто не осталось выбора.
Я вылезла с середины ряда, подошла к сцене и на негнущихся деревянных ногах поднялась по ступеньках наверх. Вышла на середину, повернулась к партеру... В лицо ударил свет прожекторов, ослепив меня, моментально выбив остатки самообладания. Наверное, на моем лице отразились все мои эмоции: растерянность, испуг, смятение... Я набрала в грудь побольше воздуха.
– Извините, а можно прочесть сонет? – опустила глаза и обратилась к Игорю Олеговичу. Оказалось, если смотреть не прямо перед собой, а немного вниз, свет софитов не так сильно бил по сетчатке. И можно было разглядеть лица тех, кто сидел в первом ряду.
– Да, конечно, – согласился режиссер. – Какой именно?
– Сонет номер девяносто, – я сглотнула и перевела взгляд на Верстовского, который беспокойно пошевелился, занимая удобное положение и заинтересованно косясь на сцену. Наши глаза встретились, и сразу стало теплее, жарче, волнительнее.
Уж если ты разлюбишь – так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!
Начала декламировать я, цепляясь за взор декана, как за спасительную ниточку, через которую в меня вливалось чувство уверенности, опоры. Его глаза распахнулись, а брови взлетели вверх, и он так и не смог отвести взгляда от моего лица. Порывисто вздохнув, я представила, что в зале нет никого, кроме нас, и я читаю любовный сонет для него, и только него. Мой голос, вначале хрипловатый и надломленный, обрел силу и отчаянную мощь; взлетел к потолку, достиг самого дальнего ряда.
И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром – утром без отрады.
Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
Что это горе всех невзгод больнее,
Что нет невзгод, а есть одна беда -
Твоей любви лишиться навсегда!
Я на миг закрыла глаза и с чувством выполненного долга приготовилась бежать со сцены.
– Маргарита, а можете прочесть еще и из пьесы что-нибудь? – вдруг спросил режиссер.
– По памяти – нет, к сожалению, – мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда. – Я не учила «Сон в летнюю ночь»...
– Ничего страшного, можно не по памяти, – кто-то сунул мне в руки распечатку пьесы и ткнул в нужный фрагмент. Не отрывая глаз от бумаги, я прочла с полстраницы нужного монолога, и затем меня наконец отпустили обратно в зрительный зал.
Волнение постепенно отпускало. После вышло еще около двух десятков парней и девушек, и я достаточно пришла в себя, чтобы успокоиться и слушать чужое чтение с бОльшим интересом. Минут через сорок режиссер объявил короткий перерыв, после которого пообещал огласить предварительные результаты прослушивания.
Над залом повисла гробовая тишина, когда заведующий кружком вернулся в свое кресло и включил микрофон. Еще раз поблагодарив всех за участие в пробах, седой мужчина открыл блокнот и принялся зачитывать фамилии и имена персонажей, начав с парней, а затем добравшись до девушек.
– Титания: Марина Быстрикова. Елена: Юлия Гарденина. Гермия...
Верстовский взял Игоря Олеговича за локоть и что-то прошептал ему на ухо.
– … Маргарита Красовская, – сказал режиссер.
