Текст книги "Непутевая"
Автор книги: Лиза Альтер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)
Тяжелая дверь качнулась, и Джинни почувствовала затхлый запах. Она взяла рюкзак, вошла и осторожно осмотрелась. Ничего не изменилось. Это чертово место – как капсула времени. Мать всегда отказывалась от ремонта или перемены обстановки, утверждая, что предпочитает вещи, которые помнит с детства. Зеленый ковер, устилавший прихожую и всю лестницу, почти весь был в пятнах. Перила красного дерева немного наклонены наружу – Карл, старший брат Джинни, всегда скользил по ним вниз, таща на поводке собаку. Чуть выше ступенек зеленые с белым обои были сплошь запачканы грязными ручонками, пытавшимися удержать неустойчивые тела. В письменном столе матери не хватало двух ручек. Ее младший брат Джим вырвал их когда-то ради удовольствия свалить вину на Джинни, Над столом висела скопированная карандашом надпись с могильного камня прапратетки Хетти: «Остановись и посмотри, раз проходишь мимо», а на столе стояла самая большая драгоценность матери: часы орехового дерева высотой около фута, наполовину закрытые крышкой. Зеленая стеклянная дверца закрывала циферблат и часовой механизм. По обеим сторонам футляра поднимались пилястры. Римские цифры, филигранные стальные стрелки… Часы принадлежали бабушке Джинни, потом перешли к матери. Один Бог знает, где их изготовили. Они пылились не один десяток лет на столах и полках в домах южновиргинских шахтеров, прежде чем бабушка Халл купила и привезла их сюда, в Халлспорт. Джинни любила заводить их большим металлическим ключом – восемь оборотов, – как делали до нее мать и бабушка Халл.
У противоположной стены стоял огромный дубовый шкаф. Одна дверца по-прежнему перекошена. Когда-то Джинни любила прятаться там среди скатертей и белья. Сборный шкаф был еще одной семейной реликвией. Она помнила, как его втаскивали в мамину спальню. В окно над лестницей врывался солнечный свет. Джинни, Карл и Джим когда-то часами наблюдали, как кружатся в лучах света пылинки, и дули на них, заставляя плясать. Карл служит теперь в Германии, в чине капитана, обзавелся семьей: женой и четырьмя детьми. Джим рубит сандаловые деревья где-то в Калифорнии. Джинни мельком видела братьев несколько часов на похоронах майора и удивилась, обнаружив, что им нечего сказать друг другу.
Дом был пуст. Джинни охватило знакомое ощущение: она просто не слышит шума. Он есть – этот звуковой аккомпанемент кадров семейной хроники. Собака непременно услышала бы его. Смех, споры, скандалы – этими звуками дом был полон с тех пор, как его построили. «Наверное, нужно только найти подходящую точку», – подумала Джинни, поворачивая голову из стороны в сторону. Снова тишина. Нет, лучше она поживет в хижине.
– Вы что-нибудь можете сказать о маме? – спросила Джинни миссис Янси, когда провожала ее на самолет.
– Да. У нее тромбоцитопеническая пурпура, – любезно ответила та.
– Простите?
– Тромбоцитопеническая пурпура.
– Это болезнь крови?
– Да.
– Вы сказали… она принимала гормоны. А это… помогает?
– Ты видела новый рыбный ресторан? – спросила миссис Янси, показывая на красное здание с неоновой рекламой: одноногий пират танцует танго с меч-рыбой. – Называется «У длинного Джона Сильвестра». Подают гамбургеры с рыбой.
– Нет, не видела. – Джинни облегченно вздохнула, не получив определенного ответа на свой вопрос. – А вы их пробовали?
– Да, очень вкусно. Обязательно зайди.
– Непременно, – пообещала Джинни. – Так как насчет мамы? Что мне делать? – Она хотела спросить о здоровье матери, но почему-то постеснялась, словно спрашивала о ее интимной жизни.
– Доктор и сестры все держат под контролем, – заверила миссис Янси. – Но ей очень одиноко. Навещай ее каждый день. Только должна предупредить тебя, Джинни, не пугайся, выглядит она ужасно. Вся в синяках, в носу тампоны. Но такое с ней уже было.
– Почему же она ничего мне не говорила?
– Потому что не чувствовала в этом необходимости, детка. Не хотела тебя тревожить. В тот раз она принимала таблетки, и все прошло. Современная медицина творит чудеса.
– Тогда почему же мне сообщили на этот раз, если нет ничего серьезного?
– Ну, детка, на этот раз все иначе. Я уезжаю на Землю обетованную, а оставлять ее одну просто стыдно. Ты ведь знаешь, как твоя мама чувствуют себя в чужом месте.
– Я рада, что приехала, – поспешила заверить Джинни. – Ей больно?
– Не очень.
Помахав на прощание миссис Янси, Джинни вспомнила, как год и три месяца назад провожала майора. Тогда она в последний раз видела его живым. Это было в тот приезд, когда она познакомила родителей с Айрой и Венди. Она заехала за майором в час дня и повезла в аэропорт.
– Скажи Айре, что в столике у камина – патроны двадцать второго калибра, – бросил он тогда небрежно, будто речь шла о яйцах или молоке в холодильнике.
– Зачем? – растерялась Джинни.
– Если кто-нибудь начнет приставать к тебе, не стесняйся, – посоветовал отец. Джинни знала, что он не шутит. Неважно, если те, кто пристанут к ней, выдают себя за продавцов Библии. – Если не уверена, что это приличные люди, – стреляй!
– Знаешь, папа, ты стал таким же параноиком, как мама.
– Ты называешь это паранойей, а я – реальностью.
– Если все время ждать беды, невольно навлечешь их на свою голову.
– Самым худшим из моих капиталовложений в этой жизни, – задумчиво проговорил отец, – было то, что я отправил тебя в Бостон. Раньше ты была такой послушной, вежливой девочкой.
От изумления у Джинни глаза полезли на лоб.
– Но, папа, ты ведь был единственным, кто хотел этого.
– Я? Уверяю тебя, Вирджиния, я этого совсем не хотел. Вернее, мне было все равно.
Джинни ахнула: неужели он сознательно лжет? Или она жила выдуманной жизнью, выполняя родительские желания, которые существовали только в ее воображении?
– Я никогда не старался влиять на твой образ жизни, – продолжал отец.
От злости Джинни так стиснула руль, что побелели кончики пальцев. Тягостное молчание нарушил отец.
– Если я больше не увижу тебя, Джинни, – хрипло сказал он, – хочу, чтобы ты знала: в общем, ты очень неплохая дочь.
– Папа, ради Бога! – взвизгнула Джинни, чуть не выехав на обочину.
– Ну, если летаешь столько, сколько я… Ты, кажется, не осознаешь, что тоже смертна.
Джинни беспомощно посмотрела на него. Жизнерадостный, элегантный, в расстегнутом костюме-тройке…
– Разве я могу этого не знать? – вздохнула она. – Что еще я слышала от вас всю жизнь?
У аэропорта Джинни припарковала джип.
– Пойдем выпьем по чашечке кофе, – предложил майор, забирая после взвешивания чемодан. Он зарегистрировался, взял дочь под руку, подвел к серому металлическому барьеру и заполнил страховой полис на сумму семь с половиной тысяч долларов на имя Джинни.
– Спасибо, – рассеянно проговорила она, сложив полис и сунув в карман блейзера.
Они сели за маленький столик и заказали ланч. Когда принесли кофе, произошла заминка: каждый ждал, что другой сделает первый глоток. Желание выпить еще теплый напиток не пересилило страх перед смертью в общественном месте из-за того, что кофе отравлен.
Джинни подняла чашку и сделала вид, что пьет. Майор поудобней устроился в кресле и стал медленно размешивать сливки. Чтобы выиграть время, Джинни положила себе еще ложечку сахара и спросила:
– А как мама относится к идее продать дом?
Хотя Джинни и так знала мнение матери: «Майор знает лучше. Как он решит, так и будет».
– Она согласна, что дом слишком велик для двоих. Непохоже, чтобы ты или мальчики собирались жить с нами.
С заговорщицким видом майор достал из кармана пузырек и вытряхнул пару маленьких таблеток. Бросил в рот и запил водой.
От удивления Джинни хлебнула кофе.
– Что это?
– Комадин.
– Комадин?
– А что это такое?
– Антикоагулянт, – отвел глаза майор.
– От сердца?
Он мрачно кивнул.
– С ним что-то не в порядке, папа?
– Ничего страшного. Был маленький приступ.
– Когда?
– Месяц назад.
– Мне ничего не сказали.
– Не о чем было говорить. Я просто переутомился. Полежал несколько дней – и порядок. – Он сделал большой глоток и скривился: кофе уже остыл.
Джинни стало страшно. Значит, кофе все-таки отравлен? И ей придется встретить свой конец здесь, на покрытом линолеумом полу закусочной аэропорта? Мать всегда советовала надевать перед выходом из дома лучшее белье: ведь никто не знает, где настигнет непредвиденный случай. Но разве Джинни ее слушала? И теперь встретится с вечностью в застегнутом на булавку бюстгальтере.
– Что-то не так? – участливо спросил майор.
– Ничего, – храбро ответила она. Он уже улыбается, значит, все в порядке. Вот только его сердце…
– Ты надолго уезжаешь?
– На две недели. – Он широко улыбнулся: деловые поездки в Бостон радовали его, как радует матроса предстоящее плавание после месяцев жизни на суше.
– Бизнес?
– Больше. Не знаю, говорил ли я тебе, что мы думаем перебраться в Бостон.
– Как вы можете?! Это же наш общий дом!
– Да, верно. Но я всегда ненавидел этот город. Когда-то собирался прожить здесь всего год, но встретил твою мать, а она и мысли не допускала о том, чтобы уехать из Халлспорта. Один Бог знает почему…
– Но как ты можешь так легко бросить все, чем жил тридцать пять лет?
– Могу. И очень легко, – улыбнулся отец. Он допил кофе, встал, поцеловал Джинни и поспешил на посадку.
Через два с половиной месяца он умер от сердечного приступа.
Проводив взглядом самолет миссис Янси, Джинни медленно поехала домой. Мать – в больнице, отец умер, дом, в котором прошло ее детство, выставлен на продажу… Халлспорт задыхается, будто его легкие поражены раковой опухолью. У нее нет ни дома, ни семьи – с тех пор, как Айра выгнал ее и лишил дочери.
За окном показалось огромное здание из красного, как все в этом городе, кирпича с белой отделкой. Халлспортская средняя школа. Вирджиния проезжала мимо стадиона. Каждый кустик, каждая ямка были знакомы: казалось, она только и занималась в школьные годы тем, что маршировала по этому стадиону, стараясь сгибать ноги в коленях под строго определенным углом. Сколько лет она была чиэрлидером? Два года. Ей доверили маршировать впереди всей группы поддержки, размахивая флагом «Халлспортских пиратов». Джинни улыбнулась, вспомнив, как самозабвенно кричала она «Привет!» – в серых шортах, каштановом мундире со шнуровкой на груди и серебряными эполетами, в белых кроссовках с кисточками и высоком пластиковом шлеме с козырьком и страусовым пером, прикрепленным к околышу. Она несла светло-коричневый флаг с эмблемой Халлспортской средней школы, на которой был девиз: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» Круглая ручка флагштока позволяла вращать флаг в любом направлении, и она подолгу тренировалась со своей группой, распевая школьный гимн. Быть чиэрлидером – великая честь!
Джинни медленно ехала вдоль стадиона, смакуя былой триумф и думая о том, как легко сделать человека счастливым. Нужно только создать подходящую обстановку. Она вспомнила, как они с Клемом Клойдом мчались на его «харлее» по треку навстречу спортсменам, когда поблизости не было тренера. Из-под колес «харлея» в красные напряженные лица промокших насквозь атлетов летели мелкие камешки. «Прочь с дороги!» – кричали им вслед.
Вот и сейчас по гаревой дорожке бегут спортсмены: длинноволосые – по новой моде, – голые по пояс, сверкающие каплями пота под палящим летним солнцем. Джинни резко нажала на тормоз и свернула на обочину. Она где угодно узнала бы эту потную спину! Мышцы, выпиравшие по обеим сторонам позвоночника, ритмично вздымались при беге их владельца. Сколько раз она танцевала, держась руками за эту спину и страстно желая, чтобы это напрягшееся тело опускалось и поднималось над ней!
Это был Джо Боб Спаркс собственной персоной!
Глава 3
По лезвию бритвы.
Когда я впервые близко увидела неотразимого капитана «Халлспортских пиратов», он словно сошел с плаката: грозный пират с черной повязкой на глазу, цветным платком вокруг лба и с ножом в зубах. Я, конечно, слышала об этом полузащитнике и капитане: он был легендарной личностью, – но никогда не видела вблизи, только на расстоянии. Он жил в новом квартале, и мы учились в разных начальных школах.
Болельщики надрывались на трибунах: «Спарки! Спарки! Ты – наш кумир! Если не забьешь ты – забьет Доул!» (Мне казалось неправдоподобным, что этот свирепый Джо Боб может не забить гол и вообще чего-то не уметь.) Под улюлюканье трибун Доул прыгнул в обруч, разорвав натянутую на нем бумагу. Чиэрлидеры в белых кроссовках с кисточками яростно замахали флагами, обнажив загорелые тела под взметнувшимися вверх рубашками.
В центре поля, как лошадь на старте, гарцевал Джо Боб. Музыка стихла. Словно мафиози в окружении телохранителей, вышел тренер Бикнелл со своими помощниками. Игроки моментально выстроились в шеренгу, сняли шлемы, держа их в согнутой левой руке. Я тоже замерла со своим флагом у плеча, как с винтовкой. Команда подняла звездно-полосатый флаг, и я восторженно наблюдала, как Джо Боб прижал к груди огромную правую руку, почтительно глядя на флаг. Потом они собрались в тесный кружок и зажмурились, и Джо Боб, конечно, зажмурился сильнее всех. Тренер Бикнелл напутствовал их на честную игру и, естественно, на победу.
В кадрах семейной хроники, запечатлевших тот знаменитый матч, я предстаю в самых разных позах: то размахиваю шлемом с пером с таким видом, будто от этого зависит вращение земли; то кричу в мегафон трибунам: «Громче! Громче!»; то падаю на колени и, воздев к небесам руки, молю Господа ниспослать нам гол; то прыгаю от счастья, когда гол все-таки забили… «Спарки! Спарки!» – скандировали трибуны. (Мне не нравилось, что его так называют. Я предпочитала простое «Джо Боб».) А болельщики другой команды кричали своему вратарю: «Задница! Джим – задница! Джим – педик!»
За полминуты до конца матча мы стали громко отсчитывать секунды. Джо Боб, забивший в ворота «Рысей» уже три мяча, повел «Пиратов» в сокрушительную атаку. 4:0! Его вынесли с поля на плечах фанатов под торжествующий бой барабанов и рев трибун. На таких матчах присутствовал весь город. Они напоминали скорее военные действия, чем товарищеские встречи спортсменов соседних городов. Каждый город – самостоятельное государство, а команды средних школ – их тяжелая артиллерия. Танец победы мы разучивали на уроках гимнастики.
Я стояла в шортах и кроссовках, сияя ослепительной улыбкой, – это тоже была часть ритуала школьных матчей. В нескольких шагах, смущая меня своим присутствием, стоял переодевшийся в клетчатую рубашку и слаксы Джо Боб. «Отличная игра, Спарки!» – кричали вокруг, а он улыбался своей неподражаемой улыбкой и с самым скромным видом смотрел в землю. И вдруг, как будто отвечая на мои страстные взгляды, направился прямо ко мне. Фанаты расступились перед ним, как перед Христом в вербное воскресенье. Он подошел и скромно представился: «Джо Боб Спаркс», хотя не сомневался, что я, как и все вокруг, отлично знаю, кто он такой.
– Привет! – сказал он, улыбаясь своей странной улыбкой, на которую я старалась не обращать внимания все время, пока мы встречались. Улыбка была потрясающая! Она словно не имела никакого отношения к происходящему и возникала сама по себе в самых неподходящих случаях. Я так подробно останавливаюсь на его улыбке потому, что она, как знаменитая улыбка Моны Лизы, отражала всю его сущность. Большинство людей улыбаются нижней частью лица. Но только не Джо Боб. От его улыбки сужались в щелочки глаза, морщился лоб и поднимался ежик каштановых волос. А губы оставались неподвижными. Наверное, из-за жвачки «Джеси фрут», с которой он, по-моему, не расставался даже во сне. Короче говоря, это была улыбка дебила, но тогда я этого не замечала. По крайней мере, до тех пор, пока не бросила его ради Клема Клойда.
Все мои мысли были заняты его замечательным телом. Мне нравилось, что у него почти не было шеи: голова так втягивалась в плечи, будто он блокирует противника или перехватывает мяч. Я преклонялась перед скрипящими зубами и покалеченной верхней губой – он уронил на нее штангу, пытаясь выжать 275 фунтов. Я обожала Керка Дугласа за то, что от его удара подбородок Джо Боба стал напоминать перевернутое сердце; восхищалась тем, что над левым глазом у него только половина брови – после удара о флажок судьи на линии, когда он перехватывал мяч и ничего, кроме мяча, не видел. Джо Боб был несокрушим. Для таких, как я, это качество является решающим: ведь меня несчастья подстерегают за каждым углом. Но больше всего мне нравился желобок посреди спины с выступающими с двух сторон развитыми мышцами, которые я с наслаждением гладила, когда мы танцевали или целовались в фотолаборатории.
Джо Боб был неразговорчив. Он предпочитал, чтобы о нем судили по его делам, но когда говорил, удивлял своим тихим, детским голосом. Во время разговора он открывал рот шире, чем нужно, и издавал какой-то шлепающий звук. Теперь я понимаю, что у него был дефект речи, но тогда в Халлспорте писком моды было шепелявить, как Большой Спарки. Его любимым выражением – а вслед за ним и любимым выражением всей Халлспортской средней школы – был вопрос: «Чего?» Он задавал его тогда, когда не понимал, что ему говорят, а не понимал он очень часто. Нормальные люди в таких случаях переспрашивают: «Простите?», Джо Боб говорил: «Чего?»
Он сказал мне: «Привет!», помолчал и добавил: «Почему я не видел тебя раньше?»
От смущения я не нашлась что ответить. Вокруг гремела музыка, и Джо Боб спросил: «Потанцуем?»
Медленно, осторожно ощупывая друг друга напряженными пальцами, скрывая дрожь, пробегавшую по телу при соприкосновении бедер, мы кружили в том первом танце. Иногда, не в силах вытерпеть возбуждение, кто-нибудь из нас делал оборот, но тут же поворачивался лицом к партнеру, к его зовущим глазам, будто разлука длилась не секунды, а целую вечность.
Душераздирающая песня подчеркивала радость встречи – кругом, как пел Скитер Дэвис, «одна печаль разлуки», а мы нашли друг друга в этом мире. Руки Джо Боба стиснули мою талию, как мяч; я робко прильнула к нему и обнаружила на спине нежную выемку.
Мы не танцевали. Мы едва двигались под музыку и сопение Джо Боба. Я почувствовала странную выпуклость у него внизу живота, но не поняла, что это – эрекция, а искренне посочувствовала: еще одна шишка, а может, даже грыжа. Наверное, ему больно, когда я касаюсь ее, подумала я и отодвинулась подальше. Странно, почему он так огорчился?
Должна признаться, я никогда не считала себя красавицей – хоть и размахивала на матчах флагом, была подружкой самого Джо Боба и даже удостоилась чести носить корону королевы табачных плантаций. Но я и не хотела быть красавицей. Вот левый крайний «Окленд Рейдерс» – это другое дело. Еще до того, как я поняла – лет в тринадцать, – что люди делятся на женщин и мужчин, до того, как стать чиэрлидером, я играла в футбол. Я подозревала, конечно, что моя футбольная карьера обречена на провал, что мне не суждено играть в «Окленд Рейдерс» всю жизнь и что поправлять сползающие бретельки бюстгальтера мне очень скоро придется совсем в иных ситуациях.
В одно несчастливое утро у меня началась менструация. Мама отлично разбиралась в смерти, но ничего не смыслила в сексе. Ей и в голову не пришло подготовить меня к этому наводнению, и в первый момент я решила, что повредила на тренировке какой-то важный орган и теперь умру от потери крови. Я побежала к маме. Смущаясь, заикаясь и не отводя глаз от эпитафии прапратетки Хетти, мама объяснила мне что к чему. Оказывается, это кровотечение будет у меня каждый месяц – плата за то, что я – женщина.
– Такова жизнь, – заключила мама осуждающим тоном. (Ее послушать, так нет большего удовольствия, чем проститься с этой жизнью.) – Больше никакого футбола. Ты теперь – женщина.
В тот момент я поняла, что должен был чувствовать Бетховен, узнав, что никогда не услышит музыки. Никакого футбола? С таким же успехом она могла запретить солисту балета танцевать. Как можно существовать без ощущения гравия под подошвами кроссовок? Без ласкового прикосновения обтягивающих саржевых трусов? Я поднялась к себе в комнату, надела эластичный гигиенический пояс и поняла: менструация изменила мою жизнь.
Очень скоро мне стало ясно, что тело, отбивающее мячи то ногой, то головой, – то же самое тело может испытывать наслаждение не только на футбольном поле. С той же ловкостью, с какой оно уклонялось от назойливых нападающих, мое тело извивалось и кружилось в танце. А грудь? Этот дефект, искажавший форму обтягивающей футболки, оказывается, может быть даже красивым, особенно в бюстгальтере на поролоне, который я называла «ни-за-что-не-скажешь». Вот так я и превратилась из левого крайнего в чиэрлидера и подружку Джо Боба Спаркса. Именно со мной он занимался крутым петтингом в кинотеатре на свежем воздухе. Но я забегаю вперед.
Начинали мы куда как скромно. На следующее утро после нашего первого танца Джо Боб заехал за мной перед занятиями. Его белый с откидным верхом «форд» – на заднем крыле красной краской было выведено «Удар Спарки» – прогромыхал по нашей белой кварцевой дорожке. Пока мама, привлеченная сигналом, с ужасом смотрела на него из-за зеленой бархатной шторы столовой, я выскользнула в дверь и побежала к машине. На мне были кожаные сапожки и блузка с отложным воротником. Юбка едва прикрывала колени. Джо Боб одобрительно окинул меня взглядом и сказал: «Привет, Джинни!»
Я многообещающе улыбнулась, забралась в машину и расправила юбку, чтобы закрыть шрамы и царапины, заработанные в последней игре, когда я вкатилась в ворота противника с мячом в руках. На Джо Бобе были потертые джинсы, клетчатая рубашка и дешевые сандалии. Мы удовлетворенно улыбались – чистенькие, аккуратные, как все ученики Халлспортской средней школы, за исключением хулиганов вроде Клема Клойда в его неописуемо тесных голубых джинсах с заклепками, черных сапогах, темной футболке и красной корейской ветровке с драконом на спине.
В пятницу вечером мы долго катались по Халл-стрит. Затем медленно поехали к вокзалу, там сделали круг и направились к площади, переговариваясь с ребятами, сидящими в соседних машинах. Джо Боб старался обогнать всех, выжимал из «форда» все что можно. Машин становилось все больше. Девушки весело выскакивали из одних машин и прыгали в другие. Наверное, если смотреть с высоты, это походило на атомы, меняющиеся местами с атомами соседних молекул. Мне пришло в голову, что наши игры – это американский вариант старинных испанских развлечений, когда молодые люди чинно прогуливаются по городской площади, поглядывая друг на друга с вожделением и отчаянием на виду у невозмутимых, но бдительных взрослых. В нашем случае роль пожилых матрон играли полисмены – недавние выпускники Халлспортской средней школы, ставшие теперь нашими заклятыми врагами. Они мстили нам за то, что не были больше такими беззаботными, и для них не было большего удовольствия, чем оштрафовать нас за какое-нибудь ерундовое нарушение. Например, придумали, что нельзя ездить по Церковной площади. В обтягивающих накачанные торсы рубашках цвета хаки, они наслаждались, штрафуя всех, кто попадется, или разбивая парочки, уединившиеся на задних сиденьях где-нибудь на заброшенных стоянках или обочинах.
После нескольких кругов Джо Боб припарковал машину, мы вылезли и направились по Халл-стрит, глазея на витрины и доверительно сообщая друг другу, что купим в следующий раз. Дольше всего мы стояли перед витриной «Обувного магазина Спаркса», отца Джо Боба, и пришли к выводу, что здесь самый богатый выбор обуви в городе. Мне нравилось, что всякий раз, натыкаясь на бумажный стаканчик или яркую обертку от шоколада, Джо Боб поднимал ее – наручные часы звонко стучали о тротуар – и бросал в урну, неизменно говоря: «Получите халлспортское сокровище».
– Ты, наверное, не можешь пройти по улице, чтобы не зацепить какой-нибудь мусор, – сказала я с уважением.
– Чего? – не переставая жевать «Джуси фрут», спросил он.
– Мусор. Бросают где попало.
Он согласно кивнул головой. Мы вернулись к машине, сделали еще несколько кругов и припарковались около «Росинки» – самого популярного в нашей среде ресторана. Мы включили ее в свой маршрут из-за асфальтированных стоянок. Джо Боб всегда тщательно объезжал ухабы и ямы, чтобы не чистить потом радиаторы. Пройдет год, и мы будем мчаться с Клемом Клойдом на его «харлее» не разбирая дороги, как потом с Эдди Холзер на лыжах по склонам Вермонта.
Джо Боб заказал в установленный на стоянке микрофон молоко для себя и маленький стаканчик вишневого коктейля даме – то есть мне.
– Спасибо, мэм, – прошепелявил он, по-идиотски улыбаясь официантке и не сводя глаз с ее огромной груди. Потом выплюнул жвачку, и один за другим выдул все шесть пакетов молока. Потом вернул жвачку в рот, улыбнулся мне, пробормотал: «Режим!» – и снова уставился на роскошный бюст официантки.
– Однажды, – наконец заговорил он, – я был тут с кузеном Джимом. У него «форрлейн», окна открываются нажатием кнопок. Ну вот, та девушка – по-моему, это именно она – принесла ему пачку «Пелл-мелл». Окно было наполовину открыто, и старина Джим хотел его совсем открыть, но не видел, что делает, и нажал не на ту кнопку. – Я одобрительно кивнула: впервые Джо Боб осилил столько слов за один раз. Он вздохнул и еле слышно продолжил: – Ну вот, он хотел открыть окно, но нечаянно закрыл.
Я не поняла, почему он рассмеялся, и неопределенно хмыкнула, ожидая продолжения, но Джо Боб только рассмеялся, не думая ничего объяснять.
– Я не уверена, что поняла, – пробормотала я.
Он покраснел.
– Она стояла прямо у окна, понимаешь? Он хотел открыть окно, но считал деньги – хватит или нет? – нажал не ту кнопку и закрыл его. Он как бы отрубил ее… Ну, ты понимаешь, о чем я говорю…
Я вздрогнула, представив, как это больно – отрубить грудь, покраснела при таком откровенном упоминании о женской анатомии и по-идиотски хихикнула, будто понимаю юмор.
Джо Боб отвернул левый рукав, посмотрел на часы, поспешно включил фары и завел свой ревущий мотор.
– Совсем забыл про режим, – пробормотал он. – Боже, тренер убьет меня.
Мы с ревом помчались по Залл-стрит к моему дому.
– Как это – убьет? – с обидой спросила я.
– Очень просто. В десять я должен быть в постели.
– Ты шутишь!
Он высадил меня у дорожки и предоставил одной пробираться сквозь магнолии к дому.
Наш роман походил на немое кино. В те времена мерилом нравственности было расстояние между гуляющими. Одному Богу известно, сколько судеб было сломано немым осуждением окружающих ханжей. В наш первый вечер я не отпускала ручку дверцы – на случай, если Джо Боб попытается меня изнасиловать. Но он не попытался. Несколько недель он позволял себе только брать меня за руку. Сначала мне это нравилось, потом стало бесить. Я притворялась, будто хочу покрутить ручку настройки радио, и прижималась к нему бедром – но он только пыхтел и держал меня за руку.
Настал день, когда в самом большом зале Халлспорта – в обычное время там проводились соревнования борцов – выступал знаменитый миссионер – брат Бак. Мы с Джо Бобом сидели на трибуне в окружении одноклассников. Зал был полон, пришлось даже расставлять складные стулья. Был вечер пятницы, и брат Бак приехал сообщить своим братьям и сестрам в Теннесси, что «смерть утратила свое жало». Джо Боб не отрывал от него глаз: брат Бак был его кумиром. Лет десять назад он был известен всей Америке как лучший вратарь Алабамы, а потом, играя в Балтиморе, врезался головой в штангу, потерял на несколько дней сознание, а когда очнулся, бросил футбольное поприще и посвятил жизнь Христу.
Массивная фигура заполнила собой весь подиум. Я поняла, что скоро Джо Боб напялит на себя рыже-коричневый ковбойский костюм, галстук-шнурок и ковбойские сапоги: так был одет брат Бак.
– Смерть, где твое жало? – гремел брат Бак.
Я с надеждой и восторгом смотрела, как задрожал поддерживающий потолок стальной каркас. Брат Бак поднял руку вверх – и все головы повернулись в том направлении, ожидая увидеть по меньшей мере четырех всадников Апокалипсиса.
– Я читаю все ваши мысли, – рука вернулась на место, горящий взгляд голубых глаз приковывал наше внимание. – Вы думаете: «Неважно, как я живу. Да, я читаю порнографические книги, любуюсь скабрезными картинками и вытворяю со своим телом что хочу. Я могу пьянствовать ночь напролет, просыпаться в объятиях падших женщин и пропускаю воскресные службы». Ведь так вы думаете? Признайтесь старине Баку. Вы рассуждаете так: «Сегодня я буду жить как хочу, потому что завтра упаду в лужу собственной крови с раздробленными костями и дырками в теле; с кишками, болтающимися на перевернутой машине; с мозгами, растекшимися по шоссе, как маисовая каша».
Я скосила глаза. Джо Боб улыбался своей ненормальной улыбкой и жевал «Джуси фрут». Я-то много наслушалась подобной чепухи от родителей и не сомневалась, что моя жизнь будет короткой и несчастливой, но Джо Боб… Неужели ему нравится?
– …завтра на нас посыплются страшные бомбы, небо разорвется на куски и разлетится, как мякина под ураганом. Мой самолет врежется в гору, и дикие звери устроят пир, обжираясь окровавленными кусками моего тела. Какой-то псих с пустыми глазами будет проводить надо мной свои жуткие опыты. Поэтому, думаете вы, поживу-ка я в свое удовольствие, пока этот вздох, – он глубоко вздохнул, – не стал моим последним вздохом. О! Брат Бак видит вас насквозь!
Мне стало страшно: неужели он видит мое нижнее белье и прокладки, потому что менструация еще не кончилась? С таким же благоговейным страхом я слушала в детстве песенку о Санта-Клаусе: «Он видит тебя, когда ты спишь. Он знает, когда ты проснешься».
– Откуда брат Бак все знает о вас? Он сам был таким. И его преследовали извращенные мысли. Он тоже пренебрегал Небесами и возбуждал свою плоть. Он тоже жил в грехе и похоти.
Брат Бак отдавал себя развратным женщинам, слишком шикарным, чтобы простой деревенский увалень из Алабамы смог устоять. Он испытал все, друзья, – и потерпел поражение.
Тонкая струйка слюны бежала изо рта Джо Боба, но он ничего не замечал.
– Что же случилось с братом Баком? Как свернул он с этого жалкого пути? Однажды в Балтиморе он врезался головой в штангу ворот, а очнулся в больнице. Да, друзья, целый месяц я лежал с забинтованной головой, один, в темноте, не в силах ни говорить, ни видеть. Этот томительный месяц перевернул мою жизнь: я потянулся к возвышенному и духовному!
Хотите знать, что произошло в тот ужасный месяц, когда я даже не был уверен, что смогу снова играть в футбол? Хотите? – Мы привстали от нетерпения. – Ко мне пришел Иисус! Да, Он пришел! Пришел и сказал: «Не мучайся, сын мой. Я очищу храм твоей души!»
Вот потому-то я и стою сегодня перед вами, друзья, – здесь, в этом восхитительном городе… – Он стремительно повернулся к стоящему за ним служке, – Халлспорте в штате Теннесси. Я здесь, чтобы открыть вам одну маленькую тайну, друзья!
