Текст книги "Непутевая"

Автор книги: Лиза Альтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

«Кто создал мир и зачем?» – так называлась тема, которую я выбрала для реферата по философии. Я работала над ней почти всю рождественскую ночь и к четырем утра написала четырнадцать страниц. Пользуясь картезианским методом, я составила изящное доказательство существования Бога, основанное на постулате: нельзя понять то, что не существовало изначально. Я прочитала написанное, восхитилась и довольная, как сам Господь Бог после сотворения человека, отправилась спать.

Утром, едва заскочив в ванную, я села за стол продолжать реферат. Но вопрос «зачем» поставил меня в тупик. Моя теория рушилась, как карточный домик.

Помучившись еще немного, я вычеркнула из названия слово «зачем» и ограничилась четырнадцатью страницами.

Спустя два дня мисс Хед вернула мне реферат с большой красной «С»^[1] и сказала, что снизила оценку за то, что я неправильно раскрыла тему, моя аргументация недостаточно логична, а форма изложения вызывает массу нареканий. Но, несмотря на эту неудачу, я поняла, что взяла приличный старт.

– Оценка «С» не должна отбить у вас желание трудиться, – закончила свою тираду мисс Хед. – Вы слишком сентиментальны. Придется с корнем вырывать эмоции в доказательствах любого рода.

Больше всего я расстроилась потому, что почти ничего не поняла из ее рассуждений. С таким же успехом она могла говорить на языке урду. Я надулась и решила вернуться в больницу, но вместо этого отправилась в магазин, купила Клему и Максин свадебный подарок – два шейкера, – один, очень дорогой, в форме головы быка и второй, подешевле, – коровы, – и отправила их по почте с дружеской запиской: извинилась за опоздание и пожелала им многих лет большого счастья. В отдельный пакет я положила ветровку и серебряный браслет. Потом отправилась в парикмахерскую и уложила волосы в тугой строгий пучок. Купила шесть шерстяных костюмов, несколько свитерочков «под горло» и несколько пар туфель на низком каблуке. Теперь ничто не будет напоминать ту восторженную дурочку, которая попала в больницу из-за разбитого сердца.

Облачившись во все новое, я отправилась к мисс Хед. Был последний день рождественских каникул, завтра приедут студентки, и мне хотелось, чтобы мисс Хед ни с кем, кроме меня, не делила свое свободное время.

Она внимательно осмотрела меня снизу доверху.

– О, мисс Бэбкок! Вас трудно узнать. Очень мило! Я как раз собиралась пить чай. Проходите.

Я присела на хлипкий стул и стала следить за точно таким же ритуалом, как тот, что когда-то уже поразил меня.

– Вам с молоком? С лимоном? С сахаром?

– С лимоном, пожалуйста. Без сахара.

Мисс Хед довольно кивнула и протянула мне чашку с чаем.

– Я хотела попросить вас, – с чувством собственного достоинства проговорила я, – помочь мне с расписанием на следующий семестр. Я не имею ни малейшего понятия, какие предметы выбрать.

– Что вас интересует, мисс Бэбкок?

– В том-то и дело, что я не знаю. В школе я ничем не интересовалась. («Разве что сексом, футболом и мотоциклами, которые совсем не интересуют меня теперь», – чуть не добавила я.) – Я не знаю, с чего начать. В моем образовании – сплошные пробелы.

– Отлично! – Она радостно посмотрела на свою Галатею. – Прежде всего философия?

– Конечно!

– Главным образом Декарт и Спиноза. Немного Локка, Беркли, Юма и Гегеля. Это будет великолепно!

– Гм-м-м…

– И обязательно закончите английский. Гуманитарные науки? Или прикладные?

Я неопределенно пожала плечами.

– Отлично. Я бы посоветовала начать с химии и физиологии. Еще введение в физику – чтобы сбалансировать английский и философию. К следующему году у вас будет база, и вы сможете выбирать между точными науками и гуманитарными.

– Прекрасно! – Я быстро заполнила анкету и протянула ей.

– Так… У вас еще что-нибудь?

– Нет. Спасибо. – Я поставила чашку и собралась уходить.

– Не спешите, – мисс Хед посмотрела на часики. – Я только что закончила работу над книгой.

– А что за книга?

– Я еще не придумала названия. Сравнение методов эмпириков-философов восемнадцатого века с механистическими методами последователей Ньютона.

– О! – изумилась я. – Как интересно!

– Да, очень. Я работаю над ней уже семь лет.

Я ахнула:

– И еще не закончили?

– Осталось немного, два-три года, – дружелюбно улыбнулась она. – А что вас привлекает больше всего, мисс Бэбкок?

– Мне нужно хотя бы наверстать упущенное. Я написала реферат по истории: «Астролябия в португальских исследованиях пятнадцатого века в Южном полушарии».

– Действительно.

– Извините, но я хотела бы спросить о моем реферате. Я так старалась!

Она небрежно махнула рукой.

– Неважно. Потом поймете. У вас, мисс Бэбкок, замечательная способность приспосабливаться к обстоятельствам – что-то вроде защитной окраски, так сказать. Вы обязательно освоите философскую систему доказательств, когда поймете, чего вам хочется.

– Вы на самом деле так думаете? (Я могла одеться, как мисс Хед, но начать думать, как она? Это совершенно другое…)

– Конечно. Вы звонили родителям?

Я нахмурилась.

– Мисс Бэбкок, – улыбнулась она. – Неужели вам так нравится мелодрама?

– Я звонила им.

– И помирились?

– Кажется, да.

– Отлично! – Она вздохнула и налила себе вторую чашку. Я протянула свою. – Я помню, как тоже ссорилась с родителями, – проговорила она и сняла очки. Глаза были голубые, близорукие и влажные. – Тогда это казалось очень важным. Но они умерли.

(Чтобы мои неукротимые родители умерли? Да никогда! Они покроются ржавчиной, но не умрут.)

– Из-за чего вы ссорились?

Мисс Хед рассеянно посмотрела в окно, на котором зимнее солнце нарисовало таинственные узоры. Почти до середины окна свисали огромные сверкающие и переливающиеся сосульки.

– Из-за чего вы ссорились? – повторила я. Она вздрогнула.

– Ах да. Ну что ж… Я, как и вы, мисс Бэбкок, выросла в маленьком городке – Моргане, штат Оклахома.

– Вы шутите? У вас же нет акцента.

– Не забывайте: я уехала оттуда много лет назад. Мой отец бурил скважины, но – увы! – не с нефтью, а с водой. У нас была маленькая школа, и я жила обычной жизнью провинциального городка. Но почему-то – сама не знаю почему – я всегда мечтала о женском университете. Но сама мысль об этом была невыносима для моих родителей. У них не было денег, чтобы отправить меня учиться. Моя юность пришлась на времена Депрессии. Несколько лет я выписывала каталоги лучших учебных заведений. Я прятала их в туалете и иногда запиралась там и мечтала, как стану студенткой.

Я переписывалась с одним университетом и даже добилась предложения стипендии. У них тоже была географическая квота, – улыбнулась она. – Но родители… Они не понимали меня. «Почему бы тебе не выйти за хорошего парня и жить как все нормальные девушки Оклахомы? Зачем куда-то лететь?» (Когда она заговорила о родине, я явственно услышала своеобразный восточный акцент и гнусавый выговор жителей Оклахомы. Забавно!)

Вот из-за этого мы и ссорились. Победу одержали они. Я отказалась от стипендии в Вассаре и тайком написала в Эмори, Атланту – только потому, что Атланта была не так далеко. Из Эмори прислали предложение на стипендию, и я согласилась. Но никакие аргументы не действовали на моих родителей; степень доктора философии их совершенно не интересовала, и так мы ссорились, пока они не умерли.

– Но почему?

Она пожала плечами.

– Осмелюсь предположить, они просто мечтали о зяте и внуках. У меня был друг – со степенью по химии, – и его отправляли воевать за океан. Он хотел жениться на мне и зачать ребенка, но я как раз готовилась к поступлению в Колумбийский университет и отказала ему. В то время это было верхом бессердечия. Особенно в глазах моих родителей. Его убили. В Бельгии. Но это к делу не относится.

Я недоуменно уставилась на нее: если то, что ее любимого убили в Бельгии к делу не относится, то что же тогда относится?

– Все родители считают своих отпрысков продолжением самих себя. Если дети выбирают иной путь, они отвергают их и не могут простить такого оскорбления. Но что делать этим детям? – Она печально улыбнулась. – Что делать? Мы все в ловушке.

Я пила чай и радовалась тому, что обнаружила новые, совершенно неожиданные черты у своей наставницы.

– Но если ваши родители были бедны, откуда этот фарфор? И остальное?

– От родственников матери. Остатки былой роскоши. Мать очень любила все эти вещи. Отец не отличал уотерфордский хрусталь от уэлльского стекла с виноградными гроздьями. И не хотел отличать. Помню, он вечно сидел на кухне в своей грязной тенниске и дразнил мать, поднимая огромными ручищами один из бокалов и притворяясь, что хочет его разбить. Мать плакала, умоляла его поставить бокал на место, называла невеждой, болваном и как-то еще, чтобы побольней обидеть. Он и сам понимал, что мать вышла замуж за человека, занимавшего более низкое положение в обществе. Он ставил бокал на место, потом вскакивал и бил ее по лицу. Она проклинала его, а он кричал: «Вспомни, Мод, как тебя трахали твои прекрасные дружки! И ни один не женился! Вспомни!» А она шипела: «Ребенок, Раймонд! Здесь ребенок!» Я в таких случаях старалась спрятаться где-нибудь за креслом. Она била его кулаками по мощной груди, а он – красный, с налитыми кровью глазами – хлестал ее по щекам. И оба плакали. Потом он тащил ее в спальню, запирал дверь, и через несколько часов они выходили: она – величавая и чопорная, а он – ласковый и покорный.

Я зачарованно смотрела на мисс Хед. Во время этого психологического стриптиза ее оклахомский акцент стал так же заметен, как мой теннессийский.

– Но я добилась своего, – весело закончила мисс Хед. – Сбежала от этого кошмара. И ты тоже можешь добиться. Просто нужно правильно распределить свои силы, так сказать.

Неожиданно все встало на свои места: мисс Хед просто отождествляла меня с собой. Я была дочерью, которой у нее никогда не было. Она хотела вылепить меня по своему образу и подобию – как когда-то ее родители. Я не могла понять, льстит мне это или чем-то угрожает. Я не знала, хочу ли преподавать и девять лет работать над одной книгой. Но с ее стороны было очень мило предполагать у меня такое желание.

– Но между нами есть разница, – твердо сказала я. – Вы очень хотели учиться, а я – нет. Меня затащил сюда отец. Правда, теперь мне здесь нравится. – О другом отличии я не сказала: майор был до неприличия богат, и в один прекрасный день я тоже стану богата. Если, конечно, переживу его. Кроме того, я не жила во времена Депрессии, чтобы бежать из дома. Мои родители не были такими откровенными мазохистами, как ее.

– Иногда самые страстные последователи выходят из новообращенных, – очень тихо проговорила она, не поднимая глаз от своей чашки, словно читала там мое будущее.

Я целиком окунулась в учебу. Вставала в семь утра и завтракала – вареные яйца, кофе и апельсиновый сок – в полупустом кафетерии. Потом все утро занималась, сбегав только в тот же кафетерий на ланч. И снова – до вечера – занятия в библиотеке. Два дня в неделю – в лабораториях химии и физиологии. После ужина я возвращалась в свою комнату и снова занималась до полуночи. По выходным позволяла себе спать до девяти, зато потом занималась допоздна, сделав только один перерыв на обед. Я жила как монахиня.

Единственным развлечением были поездки с мисс Хед по Бостону. От них – таких интересных и поучительных – я не могла отказаться.

Однажды мы поехали в музей изящных искусств. Одинаковые в своих зеленых приталенных жакетах и шерстяных юбках, мы стояли рядом в гулком мраморном зале, рассматривая картины.

– Зачем столько изображений одного и того же стога сена? – возмутилась я.

Мисс Хед посмотрела на меня с осуждением.

– Нельзя говорить об этом как о стоге сена. Вникните в смысл, мисс Бэбкок, в глубину игры света и теней.

Я глубокомысленно кивнула и уставилась на картины, но, как ни крутила головой и ни щурилась, ничего, кроме стога сена, не обнаружила.

– Может быть, перекусим? – спросила мисс Хед.

– Конечно! Я видела в квартале отсюда закусочную – «Приют кастрированного быка» или что-то в этом роде.

– Действительно… «Приют кастрированного быка»… – она осуждающе хмыкнула.

– Не нравится? А где же едят в Бостоне голодные люди?

Мисс Хед улыбнулась и повела меня в маленький ресторан за решетчатой дверью.

– Добрый вечер, Деметриус, – поздоровалась она с тучным официантом, подавшим нам меню. Я пробежала список глазами в поисках гамбургеров и хотдогов.

– Можно, я сама сделаю заказ? – спросила мисс Хед. Я оцепенело кивнула.

Принесли цыпленка с горохом, баклажаны и пресный хлеб. Я без энтузиазма ковыряла подпрыгивающий в тарелке горох, запивая крепленым вином с запахом креозота, которым когда-то Клем смолил доски.

– Вкусно?

– Да. – Наверное, это было действительно вкусно, но если душа настроена на мясо по-французски, баклажаны не кажутся вершиной кулинарного искусства. По-моему, мисс Хед привела меня сюда не потому, что обожала горох или лакричный ликер, а в воспитательных целях.

В другой раз мы слушали в исполнении Бостонского симфонического оркестра Вторую симфонию Бетховена. Я сидела в зале рядом со своим единственным в Уорсли другом – хотя она упорно называла меня «мисс Бэбкок» – и вместе со всеми аплодировала дирижеру. Правда, мне было не совсем понятно, за что. По-моему, он еще не заслужил аплодисментов.

– Сосредоточтесь, мисс Бэбкок, – прошептала мисс Хед. – Обратите внимание на то, как Бетховен в обыкновенной сонате умело развивает тему.

Я навострила уши, как домохозяйка, прислушивающаяся, не проник ли к ней в дом грабитель. Я не была уверена, что пойму Бетховена, – впрочем, я не поняла бы его, даже если бы мне разъяснили все подробнее. Стоп! Кажется, я уловила мелодию. Или нет? Да, это точно та же, что звучала вначале. Я растерянно посмотрела на мисс Хед: она безмятежно кивала в такт, запросто ориентируясь в любой мелодии.

Быстрая часть закончилась. Я с облегчением вздохнула, но тут мисс Хед наклонилась ко мне: «Внимание, мисс Бэбкок! Обратите внимание, как Бетховен использует сложный ритм, чтобы достичь иллюзии покоя».

Я снова сосредоточилась и только начала что-то улавливать, как быстрое скерцо заставило меня подскочить. Я наклонилась к мисс Хед: «Так и хочется потанцевать, правда?»

Она посмотрела на меня так, словно я сморозила несусветную глупость.

К концу вечера я вспотела от напряжения.

– Ну спасибо, мисс Хед. Было очень приятно! – сказала я, когда мы возвращались в ее «опель-седане» домой.

– Приятно? – удивилась она, не отрывая глаз от дороги.

– Ну интересно. Или возвышенно? – я еще не совсем освоилась с принятой в таких случаях терминологией. – Мне особенно понравилась сладкозвучная вторая часть, – соврала я, надеясь доставить ей удовольствие.

Она пригласила меня к себе, угостила чаем и сыграла несколько вариаций, подробно объясняя каждую тему. Когда она подняла от виолончели глаза, то увидела, что я крепко сплю в уголке уютного диванчика.

На следующий день она вызвала меня объяснить, какими способами добивался Декарт стройности системы своих доказательств. Я, как попугай, повторила все, что она говорила мне накануне вечером о достоинствах симфонических тем – их чистоте, наивности и способах адоптации к новым мыслям. Она удовлетворенно кивнула и похвалила. Меня охватило беспокойство: адаптируясь к новым условиям, принятым в Уорсли, не предаю ли я Халлспорт?

Единственная девушка в общежитии, которую звали Марион, пригласила меня на уик-энд в Принстон. У Джерри – ее приятеля – был сосед по комнате. Не буду ли я так любезна скрасить его одиночество?

Первой моей мыслью – чем я очень гордилась – было отказаться: нужно было закончить очень важную работу по физиологии, а я еще почти не приступала к ней. Но очень хотелось посмотреть Принстон, и я согласилась. (Конечно, с единственной целью – расширить свой кругозор.)

Вечером в пятницу нас встретили на автостанции двое: высокий добродушный с виду брюнет и белобрысый – коротенький и прыщавый. Он-то мне и предназначался. Увидев, что ему досталась такая дылда, он надулся, и я поняла, что вечер потерян.

Их каменное общежитие очень походило на наше, разве что было переполнено сексуально озабоченными психопатами. Мы протиснулись в маленькую полутемную комнатку на третьем этаже, где прыгали человек тридцать пьяных девушек и парней. Чтобы не нарушать гармонию, мы с Марион сразу приступили к джину с апельсиновым соком. Хорошо, что патефон ревел, как разъяренный бык, и мне и белобрысому Рону не нужно было поддерживать разговор. Я стояла, покачиваясь в такт музыке, рядом с ним: его голова доходила мне до плеча, и мне пришло в голову, что он мог бы сосать мою грудь совершенно не нагибаясь.

Через пару часов комната заметно опустела, по крайней мере, можно было хотя бы вздохнуть. Кто-то поставил «Бич Бойз». Я не танцевала уже сто лет. С Клемом – из-за его ноги, а с Джо Бобом у нас было более интересное занятие. Когда-то я любила танцевать. Я схватила малорослого Рона, и мы, глядя друг на друга как Давид с Голиафом, стали медленно двигаться в такт. К нашему потешному шоу присоединились другие, и я, одураченная рассуждениями мисс Хед, задумалась о том, какими способами добиваются «Бич Бойз» своей цели… Но музыка, полумрак и джин сделали свое дело. Я забыла о мисс Хед и с удовольствием стала корчиться в объятиях «Бич Бойз». С дивана, забравшись на него с ногами, с интересом наблюдал за танцующими одинокий парень.

Музыка резко оборвалась. Я замерла, как марионетка, у которой обрезали веревочку.

– Вы не пойдете расслабиться? – икнув, спросила Марион.

Джерри запер дверь изнутри. В соседней комнате стояли две кровати. На одну сели Марион с Джерри, на другую – мы с Роном.

– Неплохая вечеринка, – весело начала я.

Никто не ответил.

– Похоже, в вашем Принстоне собрались крутые ребята, – дружелюбно продолжала я, но они только странно посмотрели на меня и промолчали.

Джерри опрокинул Марион на спину, впился губами в рот и раздвинул коленом ей ноги. Потом протянул руку и выключил свет.

Я сидела в темноте и изо всех сил старалась не слушать вздохи и звуки, доносящиеся с соседней кровати. Они были удивительно знакомы. Неожиданно жадные руки шустрого Рона толкнули меня на спину, расстегнули брошь, нейлоновую блузку и потянулись к лифчику. Непроизвольно вспомнив свое футбольное прошлое, я врезала ему так, что он с криком слетел на пол.

Но я недооценила коварного «мальчика-с-пальчика». Он вскочил, задрал мне юбку, и я услышала скрип расстегиваемой «молнии». В следующую секунду он попытался войти в меня, но, к несчастью для него, на мне был гигиенический пояс. Он слетел с меня, как с трамплина, и я вспомнила комара, которого смахивает хвостом корова. Он попытался сорвать мой пояс, и я решила, что это уж чересчур.

Мисс Хед права: человек сам должен решить, на что направить свою энергию. Размениваться на всякие скачки в Принстоне? Я нанесла роскошный удар острой коленкой между ног белобрысого. Он взвизгнул и снова слетел с кровати.

Я подобрала брошку и рванула к двери, но она оказалась запертой, поэтому я подлетела к выключателю и включила свет.

– Будьте любезны, где ключ? – спросила я Джерри и с ужасом увидела, когда глаза привыкли к свету, что его на кровати нет. И Марион – тоже. Но откуда-то доносился ее сдавленный шепот: «Ой, умираю!»

Я испуганно огляделась. Что с ней случилось? Что за особый секс по-пристонски? Я встала на колени и заглянула под кровать, но увидела за свисающей простыней только дергающуюся ногу.

– О! Матерь Божья! – пискнула Марион.

Ей нужна помощь! Скорей! Я сдернула простыню. Там, на полу, между стеной и кроватью, Джерри самозабвенно истязал Марион. Я облегченно вздохнула: оказывается, она занимается этим добровольно, подхватила безукоризненно отутюженные брюки Джерри, вытащила ключ и оставила их в разных углах – хнычущего Рона и ничего не замечающих Джерри и Марион…

В Уорсли я сразу направилась в библиотеку и, обложившись книгами, принялась за реферат по физиологии. «Закупорка вен как определяющий фактор в достижении оргазма». Весь остаток пристонского уик-энда я провела в поисках материала. Основной мыслью моего труда было то, что состояние крови является ключевым фактором в сексуальном наслаждении человека.

Но почему это происходит? Что заставляет вены наполняться кровью? Наполняться, чтобы потом освободиться и почти немедленно наполниться снова? Я пришла к выводу, что решать эту задачу – все равно что заниматься сизифовым трудом. Кончилось тем, что я ограничилась вопросом «как?» и не стала вникать в вопрос «почему?».

Я добавила немного сведений из статистики о влиянии поз совокупления на интенсивность оргазма и с чувством выполненного долга отправилась домой. Я не собиралась всю жизнь заниматься гидравликой. Мисс Хед, похоже, обходится без этих закупорок вен, и я направлю свою энергию в более достойное русло.

За эту работу я получила «А». Наверное, помогла беспристрастность ученого, которую я унаследовала от майора.

Мисс Хед пригласила меня на «Аиду» в исполнении столичной оперы. Мама не предупреждала меня о страшной перспективе быть заживо погребенной в могиле. Мне было искренне жаль Аиду, я возмущалась вероломством принцессы Амнерис и переживала за Радамеса, стоявшего перед дилеммой: выдавать или не выдавать своему будущему тестю военную тайну? Я понимала, что это только сказка, но когда Аида и Радамес запели прощальный дуэт, слезы сами покатились у меня из глаз – будто это мне, а не им, не хватало кислорода.

– Обратите внимание, мисс Бэбкок, – прошептала мисс Хед, – как Верди нагнетает атмосферу безысходности… и как воздушны мелодии в последнем дуэте.

«Прости, земля, прости, приют страданий»… Я вытерла слезы и позволила Аиде умереть.

После оперы я предложила пообедать в пиццерии, но мисс Хед повела меня в пакистанский ресторан. Я поразилась ее вкусу. Ну ладно, гамбургеры, хотдоги, жареные цыплята, бифштексы… Но что плохого в пицце?

– Как вам опера? – спросила мисс Хед, поглощая что-то мусульманское с рисом.

– Ужасно.

– Ужасно?! – она закрыла глаза. – Действительно.

– Простите, я не так выразилась. Очень мило. Не вам об этом говорить.

– Да, конечно. Мило, так сказать. Другими словами, вы находите игру удовлетворительной?

– Безусловно. А вы? (Откуда мне знать, хорошая опера или нет? Я никогда не была в опере, мне не с чем сравнивать.)

– Не знаю. По-моему, баритону не хватало страсти. И постановка утрирована. С другой стороны, она адекватна содержанию.

– Конечно. Адекватна. – У меня возникло ощущение, что мне поставили «С» за реферат. Интересно, я когда-нибудь разовью в себе способность различать, что адекватно, а что – нет?

– Хотя сопрано было очень недурным. Вы заметили, как она сумела изменить эмоциональную окраску партии простым изменением тембра?

Я нахально кивнула.

– Конечно. Аида была великолепна.

Утром, лежа в постели в ожидании звонка будильника, я поняла, почему не умею различать, что адекватно, а что – нет. Дело в том, что мои эмоции всегда опережают интеллект. Я представила на месте Аиды и Радамеса себя. Я обманула надежды мисс Хед.

Чтобы искупить свой грех, я отправилась в лабораторию биологии, взяла соскоб с внутренней стороны щеки, намазала на предметное стекло и капнула воды. Под многократным увеличением микроскопа я увидела, как крошечные включения в тело клетки постепенно пришли в движение. Протоплазма стала подниматься, ядро прорвало мембрану и поглотило воду снаружи. Я не совсем понимала, что происходит, но из книг знала, что ионное равновесие нарушено, ионы натрия внедрились в протоплазму, нарушив калийный баланс.

Я наблюдала гибель клетки. То, что осталось на стеклышке, было не чем иным, как беспорядочной массой измененных протеинов с небольшим количеством деградированных ядер, смешанных с кислотой. Если наблюдать еще, я увижу распад на молекулы.

Моя клетка – промежуточное звено между двумя мирами. На атомном уровне протеины хватали электроны, как дети – шарики; через некоторое время протеины превращались в аминокислоты, а они – в гидроген, оксиген и нитроген. Будь аминокислоты буквами в алфавите, вся клетка представила бы собой фразу. Параграфами в книге жизни и смерти были многоклеточные организмы. Клетки умирали тем же манером, что тело Аиды, мое или мисс Хед.

Я вымыла стеклышко и убрала микроскоп. Было ровно четыре часа дня, когда я пришла к мисс Хед. Она работала над книгой, но отложила ее и сыграла по моей просьбе арию Аиды. Я не испытывала никаких эмоций. День прошел не зря. Я видела смерть, и она оказалась совсем не страшной. Я поняла: страшна только неизвестность.

На следующий день мисс Хед вызвала меня резюмировать позицию Спинозы в отношении человеческих страстей.

– Спиноза чувствовал, – безапелляционно заявила я, – что для достижения цели человек должен отрешиться от мимолетных страстей и понять природу этих страстей. Только в борьбе за развитие интеллекта он станет свободным.

– Свободным? – удовлетворенно повторила мисс Хед.

– Свободным от страстей, которые есть не что иное, как своего рода недоразумение. Если посмотреть на мир как на одно целое, со всеми его взаимосвязанными причинами и следствиями, скоротечные прихоти окажутся совершенно незначительными. Свобода – осознанная необходимость.

Сияя от гордости, мисс Хед довольно кивала, слушая мои разглагольствования.

Я шла на обед, когда около меня притормозил зеленый «БМВ».

– Вы не подскажете, как проехать в Кастл? – спросил приятный мужской голос. – Я никогда здесь не был и заблудился.

– Я как раз иду туда. Если вы меня подвезете, я покажу. – Я села в машину. Парень был высок, строен, с каштановыми волосами и насмешливым взглядом.

– Кого вы ищете?

– Марион Маршалл. – Марион сразу выросла в моих глазах. Этот парень совсем не походил на ее Джерри. Интересно, у нее поклонники по всему северо-востоку?

– Она моя соседка.

– Это моя сестра.

– О!

Он припарковал «БМВ», и мы прошли под каменными сводами коридоров в общежитие. В вестибюле я позвала Марион по переговорному устройству, но она не ответила.

– Она вас ждет?

– Не думаю. Я учусь в Гарварде. Денек слишком хорош для занятий, я решил прокатиться, посмотреть ваше озеро, пригласить ее на ланч. Но, похоже, промахнулся.

Я заколебалась. Мне нужно было еще сделать лабораторную по биологии и написать до конца недели реферат, но вежливость требовала пригласить его на ланч вместо Марион. В конце концов, после мисс Хед она была здесь единственной, с кем я поддерживала отношения. Кроме того, я только сейчас заметила, какая чудесная стоит погода: я не помнила такого тепла с последних дней сентября. Трава уже зазеленела, пробивались первые весенние цветы…

– Вы можете перекусить со мной, пока она не вернется.

– Ну что вы, я не хочу беспокоить вас…

– Совершенно никакого беспокойства. Я и так собираюсь обедать.

Мы ели спаржу, гренки и голландский соус. Он болтал о себе, о том, как жил в штате Мичиган, как любит ходить под парусом и летать на дельтаплане. Что изучает архитектуру, и даже описал самые интересные здания в Кембридже и некоторые свои проекты.

– Приезжай как-нибудь. Я тебе все покажу.

После обеда мы снова безрезультатно поискали Марион, а потом погуляли вдоль озера. Он забыл о Марион, я – о лабораторной по биологии и реферате. Мы легли на берегу и, подставив бледные лица весеннему солнцу, вспоминали детство. Где-то у меня в животе – я это отчетливо чувствовала – таяла огромная глыба льда. Над нами бежали причудливые легкие облака; на холме ребятишки запускали разноцветного воздушного змея, еще пара кувыркалась в траве, как маленькие щенята.

Мне было хорошо. Его ласковая рука осторожно накрыла мою.

– Давай как-нибудь съездим в Кембридж, – предложил он. – Я покажу тебе чудесные здания, о которых говорил. Там есть отличный испанский ресторан, вкусно пообедаем.

Я призвала на помощь всю свою выдержку, чтобы не перекувыркнуться от счастья и не прижаться к нему. Ненаписанный реферат стал нужен ничуть не больше, чем прошлогодний снег.

Я сама удивилась, что выдернула руку и вскочила, как Золушка в полночь.

– Извини, мне нужно в лабораторию, – промямлила я. – Это был замечательный день. Надеюсь, ты найдешь Марион. – Я повернулась и побежала.

– Постой! – крикнул он. – Как тебя зовут?

Только примчавшись в лабораторию, я перевела дух, облачилась в белый халат и, пробормотав извинения неодобрительно посмотревшему в мою сторону профессору Эйткену, приготовила стеклышко с образцами одноклеточных и прильнула к окуляру…

За ужином я столкнулась с Марион.

– Я встретила сегодня твоего брата. Он нашел тебя?

– Да. Сказал, что познакомился с девушкой из Теннесси. Я сразу поняла, что это ты. Ты ему понравилась, но он сказал, что ты убежала, когда он пригласил тебя в Кембридж.

– Я опаздывала на биологию.

– По-моему, он решил, что ты дала ему от ворот поворот.

– Ничего подобного.

– Сказать ему это?

Я помолчала.

– Я действительно очень занята в этом семестре. У меня нет времени на встречи.

Она укоризненно покачала головой.

– Ладно, тебе видней.

Интересно, внезапно разозлилась я, за кого она меня принимает? Если ей нравится проводить свою жизнь на спине с раздвинутыми ногами, это не значит, что другие должны вести себя так же. У меня все же другая цель в жизни.

В этот вечер я заперлась в библиотеке и написала курсовую по биологии. Ее суть сводилась к тому, что человек наследует у родителей не только черты лица, но и эмоции. Например, любовь. Этот яркий пример формы выживания всего человеческого рода. То, что полезно для всего рода, не всегда полезно личности. Например, красочное оперение птиц, усиливая их привлекательность для птиц другого пола, одновременно делает их более уязвимыми для хищников.

На лето я уехала в Халлспорт и два месяца ни с кем не встречалась. Никакого секса!

Майор устроил меня на свой завод делопроизводителем. Он часто бросал свои дела, чтобы объяснить мне химические процессы, сопровождавшие производство снарядов, и я восхищалась стройностью формул. Мы были очень довольны друг другом.

С тех пор как мы – дети – стояли на полигоне с конусами мороженого и наблюдали за испытаниями, все изменилось. Теперь их проводили в специальной камере, следя за ходом реакций по монитору. Снаряды предназначались жителям далекой страны, название которой – Вьетнам – с недавних пор было у всех на слуху. Серия опытов заняла всего двадцать четыре микросекунды. Я поразилась: самая большая скорость метронома мисс Хед не превышала двадцать четыре удара в секунду. Джо Боб на своем треке сражался с секундомером, проградуированным до сотых долей секунды.

Клем в то утро, когда чуть не убил меня, мчался со скоростью сто семнадцать футов в секунду, но здесь, перед монитором, мы были свидетелями взрыва, чьи волны развивали скорость до двух тысяч футов в секунду, скорость, которую не определил бы ни один секундомер Джо Боба.