Текст книги "Первый свет (ЛП)"

Автор книги: Линда Нагата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Масуд нависает надо мной.

– Джимми...

– Вы не мой отец. Не называйте меня Джимми.

– Лейтенант, вы должны научиться пользоваться своими протезами. Это не то же самое, что ноги, которые вы потеряли...

– Думаю, я уже это понял.

– Одно неверное движение, и вы можете серьезно повредить...

Он замолкает, когда я снова пытаюсь встать. На этот раз я двигаюсь медленно, осторожно. Мои бедра – то, что от них осталось – дрожат от напряжения. Тазобедренные суставы кажутся слабыми, готовыми вот-вот подкоситься. Но колени и лодыжки... они ощущаются монолитными. Устойчивыми и сильными. Намертво зафиксированными.

Я стою. Я чувствую себя гигантом. Я стал как минимум на два дюйма выше, чем был раньше.

– Охуеть, – произносит Джоби с кривой усмешкой. – Я реально чертовски хороший биоинженер.

Инженер он хороший, но я его всё равно ненавижу.

– Эй, Джоби, когда я разберусь, как ходить, я тебя придушу. Круто, скажи?

Его ухмылка становится шире.

– Мне тебя выключить? – размышляет он. – Или сделать помощнее?

Я бросаюсь к нему.

Он делает меня помощнее.

Доктор Масуд в бешенстве.

– Вы хоть представляете, сколько денег в вас вложено? Сколько исследований? Сколько судеб зависит от исхода вашего случая?

Я сижу на столе в смотровой, сжимая окровавленный комок салфеток, который послужил временной повязкой для раны на виске, полученной, когда мой череп отскочил от края консоли Джоби. Мелкий павлин обожает свою власть. Он вырубил меня еще до того, как я к нему приблизился. Меня это не радует, но мое скверное настроение не идет ни в какое сравнение с яростью Масуда. Он так зол, что брызжет слюной. В буквальном смысле. Я чувствую, как капли попадают мне на щеку.

– Вы понятия не имеете, на что способны, – говорит он мне, и его голос гремит в маленькой комнатке. – Ни малейшего. Вы понятия не имеете, чем стали!

Думаю, он бы отвесил мне пару оплеух, если бы знал, что это сойдет ему с рук. Я даже начинаю беспокоиться о его жене и детях, и о том, через что они проходят – но его огромные руки легки как перышко, когда он очищает рану, а затем заклеивает ее. Контраст сюрреалистичен.

Масуд и мой физиотерапевт, гражданская по имени Джен Краузе, сговорились составить для меня график тренировок. Джен – седовласая женщина среднего роста, которая прячет свои широкие плечи и объемную грудь под простым белым халатом. Она улыбается мне по-бабушкиному, подтягивая ко мне подвесную систему, свисающую с направляющей на потолке.

– К механизму обратной связи в ваших ногах потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть. Так что мы начнем с подвесной системы, где нет никакого риска, что вы упадете...

– Это мне не подходит, Джен. – С меня хватит ремней, привязей и того, что меня таскают туда-сюда. У меня снова есть ноги. Рабочие ноги. – Дайте мне разобраться. Я буду использовать брусья и научусь сам.

Джен бросает неодобрительный взгляд на доктора Масуда, стоящего позади моего инвалидного кресла. Он ничего не говорит, поэтому она пытается снова.

– Нет, Шелли, я просто не могу этого позволить. Вы можете пораниться…

– Я беру ответственность на себя.

–...а ваш опыт будет использован для доработки программы для других солдат.

– Никакой программы нет. Послушайте, я ценю всё, что вы для меня сделали, но сейчас вы не знаете, что мне нужно. Никто не знает, потому что я первый, кто пытается ходить на таких ногах. Если я не справлюсь с брусьями, я вам скажу. А до тех пор я буду делать по-своему.

– Пусть делает, – рычит Масуд. Я представляю его вооруженным бейсбольной битой, готовым огреть меня по голове, если я запорю его Нобелевскую премию. – Шелли – мужчина. Настоящий мужчина. Ему не нужно нянькаться.

– Рад, что мы это прояснили.

Так что я получаю доступ к брусьям.

Требуется невероятная концентрация, чтобы просто встать с инвалидного кресла и дотянуться до них. Джен суетится вокруг, но я справляюсь без ее помощи.

– Уберите кресло, – говорю я ей. – Оно мне больше не нужно.

Я стараюсь не показывать боль, но правда в том, что мои ноги болят – и не только их человеческая часть. Боль ощущается и в ногах робота, она генерируется механизмом обратной связи, который позволяет мне чувствовать их присутствие, их положение и усилие, которое я заставляю их прикладывать. Я начинаю потеть.

– Какие-то проблемы? – язвительно интересуется Масуд.

– У Джоби был способ регулировать мощность сигнала. Мне это нужно.

– Слишком сильная обратная связь?

– Возможно. Не знаю.

– Я спрошу его об этом. Хотите пока присесть?

– Нет.

Масуд звонит Джоби. Я не обращаю на него внимания. Устремив взгляд прямо перед собой и мертвой хваткой вцепившись в поручни, я напрягаю бедро, поднимая правую ногу вверх, вперед и снова опуская вниз. Я чувствую, как сначала касается пятка, а затем мой вес перекатывается вперед, пока ступня не становится ровно, и я надежно балансирую. Мое сердце колотится, руки скользят от пота, и мне чертовски больно, но если не считать этого, это был совершенно нормальный шаг. Я повторяю то же самое левой ногой и скольжу руками дальше по поручню. Правой, левой, правой, левой. Дойдя до середины брусьев, я ослабляю хватку, перенося весь свой вес на ноги. Боль усиливается, но я продолжаю идти, один медленный шаг за другим, пока не добираюсь до конца.

Мой физиотерапевт уже здесь, суетится рядом.

Я снова крепко хватаюсь за поручни и разворачиваюсь. Вытираю пот с глаз рукавом футболки и снова трогаюсь в путь, на этот раз идя чуть быстрее, мои ладони лишь скользят по перекладинам, но не держатся за них. Я дохожу до конца. Никто не аплодирует, даже я сам. Мои ноги дрожат от усталости. Я знаю, что мне нужно сесть, но не хочу садиться в инвалидное кресло. Оглядевшись, я замечаю ряд пластиковых стульев шагах в десяти у стены.

Я знаю, что смогу туда дойти. Я только что прошел вдвое больше, не потеряв равновесия.

Я отпускаю брусья и иду туда. Джен мгновенно оказывается рядом.

– Хватайтесь за мою руку, если почувствуете, что падаете, – мрачно говорит она.

– Я в порядке.

И это почти правда. Если я и упаду, то только потому, что мышцы моих бедер и таза откажут, а не из-за ног робота. Я стискиваю зубы и сосредотачиваюсь на следующем шаге, не более того. И у меня получается. Я добираюсь до ряда сидений. Но что теперь? До меня доходит, что сесть – это сложное действие, требующее поворота вкупе с контролируемым сгибанием бедер, коленей и лодыжек. Я еще ничего из этого не тренировал, поэтому просто позволяю себе упасть вперед, пока не могу схватиться за спинку стула, затем поворачиваю таз и с глухим стуком плюхаюсь на сиденье. Я откидываюсь назад и крепко зажмуриваюсь, когда боль простреливает вверх по позвоночнику.

– Очень впечатляюще, – говорит Джен. – Но вы бы страдали меньше, если бы не так торопились.

Я открываю глаза и ухмыляюсь.

– Поверить не могу, насколько хорошо это работает. – Затем я выпрямляюсь. Масуд идет ко мне, косясь в свой планшет. – Джоби гребаный гений, – говорю я ему. – Ноги словно знают, что они – ноги. Они знают, как сгибать и фиксировать колено и лодыжку. Они знают, как распределить вес по подошве стопы.

– Они знают это только потому, что я разработал нейронный интерфейс, – огрызается он.

– Да. И это тоже впечатляет. Надеюсь, вы получите свою Нобелевскую премию.

Его взгляд смещается с моего лица. Он снова говорит, но не со мной.

– Значит, ответственность на мне. Нам нужно это открытое соединение. Просто сделай это. – Я слышу только его половину разговора, потому что входящий звук подается прямо ему в ушной канал через аудио-петлю.

Я удивленно моргаю, когда в моем оверлее вспыхивает иконка. Это зеленый круг открытой сети, и вот так просто – вопреки приказу Кендрика, просто потому, что доктор Масуд сказал это сделать – я снова в Облаке – и мне прилетает новое программное обеспечение. Устанавливается приложение. Сообщения мелькают в нижней части моего поля зрения, слишком быстро, чтобы я мог их прочитать, а затем появляется новая иконка: тонкая, красная, горизонтальная полоска с числовым значением рядом с ней: 71 %.

Масуд поднимает глаза от экрана планшета.

– Вы это видите?

– Да.

– Используйте взгляд, чтобы отрегулировать интенсивность. Выше – вправо. Ниже – влево.

– И насколько высоко можно поднять?

Он фыркает с холодным весельем.

– Не так высоко, как вы испытали сегодня утром.

Рад это слышать.

Полоса начала исчезать из виду, но когда я фиксирую на ней взгляд, ее красное свечение становится ярче. Я перевожу взгляд влево, и полоса отступает, а цифровые показания откатываются: пятьдесят, сорок, тридцать, двадцать. По мере того как падает мощность сигнала, боль в ногах переходит в онемение. Я довожу его до нуля и больше ничего не чувствую, кроме тяжести протезов, оттягивающих культи моих органических бедер.

Несмотря на то, что я отключил всю обратную связь, ноги по-прежнему работают. Я поднимаю правое бедро, выпрямляю колено, вытягиваю стопу. Это сделать довольно легко, и нет никакой боли, но нет и никаких ощущений. Я знаю, что это работает, только потому, что вижу это.

– Что вы чувствуете? – спрашивает Масуд.

– Ничего. Как будто ноги мне не принадлежат.

Я снова увеличиваю мощность сигнала. Примерно на двадцати двух процентах я снова чувствую присутствие ног. На тридцати девяти процентах ноги становятся моими, и я использую обратную связь, чтобы направлять себя, когда ставлю ступню. На шестидесяти четырех процентах я получаю больше обратной связи, чем хотел бы – мои ноги болят. Тем не менее я поднимаю его до ста, потому что хочу знать, что произойдет, что может произойти, если кто-то – или что-то – когда-нибудь получит доступ к системе.

Я готов к боли, поэтому не падаю с криком на пол, когда раскаленный импульс скользит вверх по моему позвоночнику.

Масуд говорит с Джоби.

– Сбрось максимум системы на восемьдесят пять. Нет. Ему не понадобится более тонкая проприоцепция, чем эта. Делай.

Полоса остается прежней, но боль отступает. Я чувствую, как в ушах колотится сердце. Масуд снова говорит, но его взгляд по-прежнему прикован к планшету, поэтому мне требуется секунда, чтобы понять, что он обращается ко мне.

– Проприоцепция – это ощущение телом положения своих конечностей. Чем выше мощность сигнала, тем более детализированным будет ваш контроль над протезами.

– И тем больнее будет?

Он хмурится.

– Это первое поколение. Процесс передачи сигнала будет улучшен.

– И сейчас это охуенно потрясающе, – говорю я ему, потому что это правда. И всё же я заметил недостаток. Я хлопаю по органическому бедру. – Вот здесь есть какое-то устройство, которое генерирует мощность сигнала, верно?

– Оно не в вашей ноге. Оно внутри протеза. Мы отрегулировали выход. Вы не сможете себе навредить.

– Но это всего лишь программное исправление, верно? А программы взламывают. Есть ли способ залезть туда и настроить устройство так, чтобы оно физически не могло сгенерировать сигнал, достаточно сильный, чтобы сжечь мою нервную систему?

Его каменное выражение лица говорит о том, что это не тот вопрос, который он хочет обсуждать.

– Это первое поколение, – напоминает он мне. – Со временем система улучшится.

К ходьбе я возвращаюсь в воскресенье. Первые пару дней даются тяжело – не из-за каких-либо проблем с моими ногами, а потому, что мышцы спины, таза и бедер атрофировались от бездействия. Я усердно работаю на физиотерапии и трачу дополнительные часы на ходьбу по всей больнице. Мягкие подошвы моих титановых ступней издают тихое пощелкивание по виниловому полу, и я становлюсь сильнее.

К четвергу я учусь справляться с лестницами, поэтому ускользаю на лестничную клетку, где тренируюсь подниматься и спускаться. Никто не приходит меня проверять физически, но контрольный рукав дает медперсоналу знать, где я нахожусь и как у меня дела.

Через час в моем оверлее всплывает сообщение от Командования, оповещающее о приоритетном письме, доставленном на мой военный адрес. На полпути вверх по лестничному пролету я останавливаюсь, чтобы прочитать его. В письме содержатся приказы о моем следующем назначении. Мое пребывание в Армейском медицинском центре Келли подошло к концу.

Мы с Лиссой разговаривали каждый вечер с тех пор, как она вернулась в Сан-Диего. Мы говорим о ее работе, и она всегда хочет, чтобы я рассказывал ей об успехах моей терапии. Но мы говорим и о других вещах: о наших родителях и друзьях, о забавных случаях, о глупости политики, о том, кто женится, а кто разводится... о чем угодно, кроме нас самих. Она больше не приезжала ко мне, и я всё еще не знаю, на каком свете мы находимся.

Я сижу на ступеньках, вдыхая вонь бетона и спертый воздух. Где-то внизу раздаются шаги, со скрипом открывается дверь, с грохотом закрывается, а затем наступает тишина.

Я фиксирую взгляд на иконке Лиссы, и мой оверлей пропускает к ней звонок. Через несколько секунд в моих ушах раздается ее голос.

– Привет, Шелли. – Она звучит удивленно и немного тревожно. Это не наше обычное время для разговоров.

– Лисса, я знаю, что ты на работе...

– Не переживай.

– Я только что получил приказ. Меня переводят.

– О боже. Когда? Куда?

– В понедельник.

– В понедельник?

– Я еду недалеко. Просто в какой-то киберлагерь к западу от Остина. Но это будет шесть недель без каких-либо контактов с внешним миром.

– Они имеют на это право?

– Это армия. Они могут делать то, что хотят.

– Но ты же говорил, что получишь отпуск!

– Не сложилось. Может, не хватило времени. Может, они боятся, что если выпустят меня на улицу больше чем на пару дней, я разозлюсь на какого-нибудь придурка и вышибу из него дух своими новыми кибернетическими улучшениями.

– Это не смешно.

Я делаю глубокий вдох. Сейчас или никогда.

– Мне дали увольнительную на выходные.

– Что это значит?

– У меня выходные. Я могу уйти из больницы. Но я должен оставаться в окрестностях Сан-Антонио, так что не смогу прилететь в Сан-Диего...

– Ты бы всё равно не прошел контроль в аэропорту со всем этим железом.

– Ха, да. Никогда об этом не думал. Но Лисса, ты можешь приехать сюда. Мы можем снять номер в отеле.

Она молчит несколько секунд. Затем спрашивает:

– А как же твой оверлей?

И я знаю, что сейчас выиграю.

– Об этом нам беспокоиться не нужно. Когда я в увольнительной или в отпуске, запись прекращается. Это всегда было прописано в контракте. GPS будет работать, но на этом всё. Так что приезжай. Пожалуйста. Завтра. Меня отпустят в полдень.

– Завтра пятница, – удивленно говорит она.

– Да. У меня длинные выходные. У нас будет время до утра понедельника. Пожалуйста, Лисса. Пожалуйста, пожалуйста, приезжай.

Она тихо, гортанно смеется.

– Шелли звучит голодным.

– Шелли просто умирает.

– Ладно, малыш. Сними нам номер в отеле. Я заберу тебя из больницы в полдень. А теперь брысь. Мне нужно поговорить с начальницей и забронировать билеты.

Масуд назначил ежедневную оценку моих успехов, поэтому каждый день в 14:00 у меня по расписанию физиотерапия, но до этого времени я предоставлен сам себе. Так что я возвращаюсь на свой этаж и пристаю к медсестрам с просьбой посоветовать по-настоящему хороший отель. Они с удовольствием включаются в игру, и вскоре мы сходимся на роскошном люксе с видом на озеро Трэвис.

Затем я удаляюсь в свою палату и достаю повседневную форму, которая висит в шкафу с самого дня доставки. Если всё пойдет хорошо, на этих выходных одежда мне особо не понадобится, но мне нужно в чем-то выйти из больницы – и я знаю, что у какого-нибудь зоркого начальника в цепочке командования случится аневризма, если меня увидят выходящим из госпиталя в одной лишь армейской футболке и шортах.

Поэтому впервые я примеряю форму.

Сидит она безнадежно. Уверен, Масуд знает мой новый рост до миллиметра, а вес – до грамма, но между его записями и моим профилем для формы явно произошла какая-то нестыковка. На мне одежда, сшитая для человека, которым я был раньше.

Глядя на мешковатую форменную рубашку в маленькое зеркало в ванной, я осознаю, как сильно похудел. С брюками дело обстоит еще хуже. Они выглядят пустыми там, где болтаются поверх моих титановых костей, и, учитывая, что мои ноги стали как минимум на два дюйма длиннее, чем раньше, брюки оказались слишком короткими. То же самое и с туфлями. Мои новые ступни длиннее от пятки до носка, чем их прежняя органическая версия, а еще они у́же.

Раздражение заползает в мозг. Я сразу же заказываю брюки подлиннее, но не представляю, что делать с туфлями – не то чтобы мне теперь вообще нужна была обувь, но она часть формы, а я никогда не слышал об исключениях в уставе для солдат с кибер-ступнями.

Я снова переодеваюсь в футболку и шорты и, держа туфли в руке, выхожу из палаты, ловя пару любопытных взглядов от посетителей на этаже и улыбки медперсонала. В лифте я еду вместе с гражданской семьей: папа, мама и две маленькие девочки. Родители смотрят на стены, а девочки с широко раскрытыми глазами изучают мои ноги робота. Надеюсь, им не будут сниться кошмары.

Лифт едет только до первого этажа. Военному полицейскому приходится использовать свой ключ-карту, чтобы пустить меня в подвал. Я прохожу мимо морга к лаборатории Джоби и дергаю ручку, но дверь закрыта и заперта. Я стучу. Проходит несколько секунд, затем я слышу поворот ключа. Я снова дергаю ручку, и на этот раз дверь распахивается.

Никого нет. Я толкаю ее шире, и через всю комнату ко мне устремляется топот шагов. Ноги. Отдельно стоящие ноги робота, короче моих, соединенные над коленями грубой перекладиной. Джоби сидит скрестив ноги на ковре в центре комнаты и с помощью контроллера управляет этой чудовищной маленькой игрушкой. Он заставляет ее отбивать чечетку вокруг меня, пока я иду через комнату, но я отказываюсь впечатляться.

– Мои туфли не подходят.

– И что? Возьми на размер больше.

– Ни одна человеческая обувь не налезет на эти ступни.

Он тычет в кнопку на контроллере, и ноги робота прекращают свой радостный танец, тихо замерев на краю ковра. Он хмуро смотрит на мои ступни, а затем бросает на меня свирепый взгляд.

– Глупо носить обувь. Твои ступни гибкие. Они созданы для захвата. Если ты запрешь их в туфлях, ты потеряешь эту функцию.

– Я ценю усилия, которые ты в них вложил. Я уже говорил – ты чертов гений, – но это армия. Я должен быть в форме.

Он надувает губы. Но ему платят те же люди, что и мне. Он понимает.

Бросив контроллер на ковер, он поднимается с бесконечно усталым вздохом и забирает туфли из моих рук.

– Привет, Бекки. – Он поднимает туфли и смотрит на них. – Видишь это?

Он говорит не со мной, телефона у него в руках нет, и дальновизоры он не использует.

– Эй, – говорю я, – у тебя есть оверлей?

Он подмигивает мне.

– Ты не единственный киборг в этих краях.

Я впечатлен. Это первый раз, когда я осознанно встречаю кого-то еще, кто им пользуется.

Бекки он говорит:

– Мне нужны такие же туфли, чтобы подошли на ступню длиной 286 миллиметров от носка до пятки... Да, они нужны мне сейчас. Они нужны были мне еще пять минут назад. Пообедаешь позже. – Он со стуком бросает туфли на верстак.

– Это будет просто. – Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он снова обращается ко мне. – Нам просто нужно сделать мягкий чехол, который будет облегать механическую ступню, чтобы она плотно сидела в туфле.

– Ну да, – говорю я. – Просто.

Он меня игнорирует, и поделом. Я наблюдаю, как он быстро смешивает вязкую белую жидкость. Он заливает ее внутрь слишком маленьких туфель, наполняя их до краев. Через несколько минут жидкость остывает и превращается в гель, образуя мягкий слепок внутренней части обуви. Джоби несет слепки к 3D-принтеру, сканирует их в память, а затем увеличивает размер цифрового изображения, чтобы он соответствовал моим новым ногам. Затем он вытаскивает изображение моих ступней из своих чертежей, накладывает его на слепки туфель, а затем вычитает разницу, оставляя изображение полого мягкого носка. Он дает 3D-принтеру команду распечатать его и спрашивает меня, не хочу ли я сыграть партию в бильярд.

На следующий день в полдень я жду в тени больничного портика, пока за мной заедет Лисса. На мне моя повседневная форма и новые туфли большого размера. Посетители приходят и уходят с парковки. Некоторые поглядывают на меня, несколько человек мимоходом кивают, но никто не пялится. Мои ноги и ступни скрыты, и всё, что видят окружающие, – это обычный солдат.

В моем оверлее появляется миниатюра аватара Лиссы – «Я здесь» – в тот момент, когда белый арендованный седан проезжает пост охраны в начале подъездной дорожки.

Я ухмыляюсь, машу рукой и беру свою небольшую спортивную сумку. Когда она заезжает под портик, я вижу ее через лобовое стекло. Ее глаза округляются, а рот приоткрывается от шока.

– Они тебя починили, – изумленно говорит она, когда я сажусь на пассажирское сиденье.

Я наклоняюсь и забираю свой поцелуй. Очень серьезный поцелуй. Затем я смотрю ей в глаза и говорю:

– Я договорился о раннем заезде.

Она словно затаила дыхание, поэтому просто улыбается и переводит коробку передач в режим драйв, пока я диктую GPS, куда мы едем.

Жизнерадостная пожилая женщина на стойке регистрации оформляет наш заезд. Поскольку у нас только две небольшие сумки, мы поднимаемся в номер одни. Я провожу ключ-картой по сенсорной панели, дверь отпирается, открывая вид на настоящий дворец. Дорогая мебель со вкусом расставлена на толстом ковре, повсюду дизайнерские штучки, живые цветы стоят в двух вазах, а стены украшают произведения искусства.

– Ого, персонал в Келли знал, о чем говорил, когда отправил меня сюда!

Лисса радостно вскрикивает, сбрасывает сандалии и танцует по гостиной, кружась, ее юбка взмывает, как лепестки цветка, вокруг ее красивых ног. Снаружи послеполуденное солнце сверкает бриллиантами на поверхности озера Трэвис. Это прекрасный вид, но она плотно задергивает жалюзи.

– Ничего, кроме нас, – говорит она. – Не существует ничего, кроме нас.

Я хочу ее так сильно, что боюсь причинить ей боль. В первый раз – это просто животная потребность. Я неуклюж, поначалу не знаю, как двигать ногами, и всё это выглядит до смешного нелепо. Но всё быстро заканчивается, и мы пробуем снова... и снова.

Спальня – это пещера вне времени. Мы лежим вместе на огромной кровати с кремово-белыми простынями. Я смотрю, как поднимается и опускается ее грудь, пока она тихо дышит в полудреме. Я чувствую, как ее красивый пальчик на ноге прижимается к плоской серой металлической кости моей голени, и задаюсь вопросом, как она может это выносить, но не спрашиваю. Остановите этот мир, думаю я. Здесь. Сейчас.

Зачем мне когда-либо могло понадобиться что-то большее?

Она делает глубокий вдох и открывает глаза. Они смотрят в мои.

– Я боюсь того, что будет дальше, – шепчет она. – Каково это будет, когда я потеряю тебя.

– Ты меня не потеряешь.

Но серые кости уже лежат в нашей постели, и мы оба знаем, что сдержать это обещание не в моих силах.

– Шесть недель, – шепчу я ей.

Понедельник, предрассветный час. Мы припаркованы под больничным портиком, соприкасаясь головами, собираясь с духом, чтобы попрощаться. Иконка черепной сети в моем оверлее светится – значит, она работает, чтобы поддержать мое настроение, – так что, полагаю, можно чувствовать себя еще хуже, чем сейчас.

– Если я смогу позвонить тебе раньше, я позвоню, но особо не рассчитывай.

– Они хотят играть с твоим разумом.

– Лисса...

– Они хотят превратить тебя в робо-солдата, – настаивает она сердитым шепотом, словно кто-то снаружи машины может ее услышать. – Это единственная причина изолировать тебя. Они попытаются сломать твою этику и твои ценности, чтобы заменить их новой системой. И ты уязвим. Ты даже не уверен, человек ли ты всё еще.

– В этом и заключается суть тренировок. Они хотят, чтобы я интегрировался с протезами, чтобы воспринимал ноги, черепную сеть и даже голос Дельфи как часть себя, а не как нечто, о чем мне нужно думать или из-за чего нужно комплексовать, – потому что такие сомнения могут замедлить меня.

Она смотрит на меня взглядом, который ясно говорит, что я жалкий глупец.

– Им плевать на то, что для тебя лучше, Шелли. Ты – эксперимент, и они захотят проверить пределы того, на что ты способен.

Я вздыхаю и откидываюсь на спинку сиденья, но моя рука всё еще крепко сжимает ее. Я не хочу ее отпускать.

– Ты, наверное, права. Но я прошел через Дассари, пройду и через это. – Затем я спрашиваю, потому что мне нужно это знать: – Ты останешься со мной, Лисса?

Ее рука сжимает мою крепче.

– Я не знаю, как мы сможем всё это наладить.

– Я тоже не знаю, но я хочу попытаться.

Я слышу ее тихий вздох.

– Звони мне, когда сможешь. Посмотрим, как всё пойдет.

Я должен бы почувствовать облегчение от того, что она меня не бросает, но ее нерешительность ощущается как отказ. Я пытаюсь скрыть свой гнев, но она всё понимает.

– Шелли, дело не в тебе. Ты же знаешь, я тебя люблю.

– Ты просто хотела бы, чтобы это было не так.

Она смотрит прямо мне в глаза; ее взгляд не дрогнул, когда она спрашивает:

– С какой стати мне хотеть любить солдата? Зная, что тебя отправят на задание на шесть месяцев, на год или больше? Зная, что ты всегда в опасности? Кому, черт возьми, этого бы захотелось, Шелли?

– Дело не в этом. Ты должна хотеть меня.

– Я и хочу. В этом-то и проблема.

Она доказывает наличие проблемы еще одним долгим поцелуем, прежде чем мы шепотом прощаемся. Я выхожу из машины и смотрю, как она уезжает. Лиссе нужно нечто большее, чем просто любовь. Ее логичный ум требует, чтобы в наших отношениях был смысл – а его нет. По крайней мере, для нее.

В моем оверлее вспыхивает и гаснет сигнал соединения, давая понять, что я снова в системе. В 06:00 я должен быть на физиотерапии для оценки силы и ловкости, а затем по расписанию отправляюсь в Центр человеческой инженерии, интеграции и тренировок – C-FHEIT. Мне пока никто не произносил эту аббревиатуру вслух, но я ставлю на «си-файт» (от англ. "see fight" – "увидь бой"). Армии такое бы понравилось.

Десятифутовая сетка-рабица, увенчанная колючей проволокой и охраняемая датчиками периметра, отгораживает гражданский мир, но пейзаж по обе стороны границы выглядит одинаково: ровная местность, поддерживающая рощицы низких, раскидистых деревьев, между которыми шуршит бурая трава по колено.

C-FHEIT находится у черта на куличках. В моем оверлее иконка сети – это красный круг с крестиком внутри, заявляющий об отсутствии сотовой связи. Всё, что я могу делать, это пассивно принимать сигнал GPS, что позволяет мне следить за нашим продвижением по карте, ютящейся в углу моего поля зрения. Когда я фиксирую на ней взгляд, карта перемещается ближе к центру. Она наложена на устаревший спутниковый снимок, который показывает дорогу, по которой мы едем, как грунтовку, идущую прямиком через пустые земли. На самом же деле дорога заасфальтирована. Это широкая однополоска с белыми ограничительными линиями по обеим сторонам, а асфальт такой темный и гладкий, будто его положили только вчера.

Красный перечеркнутый круг становится зеленым, когда мой оверлей ловит новую сеть. Потоки данных устремляются в Гайденс, включая мое местоположение, что запускает автоматический процесс, который фиксирует мое прибытие в C-FHEIT и отключает меня. Зеленый круг гаснет. То же самое происходит с картой – начинается обещанная изоляция.

Я вздыхаю и возвращаю внимание к реальному миру вокруг.

Я еду на пассажирском сиденье армейского внедорожника, которым управляет рядовая первого класса Мэнди Флинн, двигающаяся ровно с установленным ограничением скорости в тридцать пять миль. До базы восемь миль. Мы почти у цели, когда рядовая Флинн воровато оглядывается своими широкими зелеными глазами и говорит мне:

– Здесь водятся олени. – Это ее первые слова по собственной инициативе с тех пор, как она забрала меня из медцентра Келли почти два часа назад.

Флинн носит знаки отличия солдата LCS. Я спросил ее об этом, как только увидел ее выбритую голову, лишь наполовину скрытую под кепкой. Меня поражает, что она одна из нас, потому что она крошечная: стройная, рост всего пять футов и один дюйм. Даже при ношении экзоскелета размер и сила имеют значение, но Флинн, должно быть, сдала квалификационные нормативы, и за это ею нельзя не восхищаться. Ей всего восемнадцать лет, и она еще не была в бою.

Она рискует бросить на меня взгляд, а затем добавляет:

– Никому не разрешается охотиться на оленей. Если пристрелишь одного во время полевых учений – будет штраф.

– Сама когда-нибудь стреляла в них?

Она отводит взгляд и застенчиво полуулыбается.

– Пока не было возможности, сэр. Мы ждали перевода первого киборга, прежде чем нам выдадут назначения и оружие.

Я смотрю вперед, когда в поле зрения появляется небольшая база. Там бетонный плац-четырехугольник, пришпиленный к месту флагштоком. Дорога огибает его, отделяя от двухэтажного здания с одной стороны, которое мой оверлей определяет как казарму, и от еще более высокого здания с другой стороны, обозначенного как гимнастический комплекс. Ярлыки исчезают, как только я их прочитываю. На дальнем конце плаца раскинулся кибернетический центр: серое одноэтажное здание, в котором удивительно мало окон.

Всё выглядит свежим и только что построенным. Асфальт черный, бетон яркий, здания чистые. Ландшафтный дизайн – это сплошная мульча и тонкие молодые деревца, поддерживаемые оттяжками. Перед казармами припаркованы две машины, обе – служебные седаны. Я не вижу вообще никакого персонала.

– Вы доставляете первого киборга, Флинн.

Она нервно оглядывает меня с ног до головы, но на мне моя повседневная форма, и она не может видеть протезы.

– Это вы, сэр?

– Я.

– Вы выглядите как человек, сэр.

Я не могу удержаться и смеюсь.

Официально командиром C-FHEIT является полковник Кендрик, но на базе он не присутствует. Тут вообще почти никого нет. Когда Флинн паркует внедорожник, она кивает на шеренгу личного состава, выстроившуюся возле казарм, чтобы меня поприветствовать. Там один офицер и четверо рядовых.

– Это мы все, – говорит она. – Кроме рядового Джонсона. Он, должно быть, на вахте в ЦТУ.

Ответственный офицер – майор Кит Чен, сухощавый, седовласый доктор наук по кинезиологии, чья задача – выяснить, как тренировать такого киборга, как я. У всех остальных бритые головы и знаки отличия LCS.

Чен представляет меня сержанту Аарону Нолану, нашему старшему унтер-офицеру. Нолан – крупный мужчина, почти такой же здоровяк, как Рэнсом, с круглым лицом, плоским носом и загорелой дочерна кожей. Под патрульной кепкой он носит шапочку черепной сети. Как и двое специалистов. Все трое – ветераны боевых действий. Рядовые – новобранцы.

– Кендрик отбирал каждого здесь лично, – говорит мне Чен после того, как распускает строй. – Вы знаете девиз LCS: «Инновации, Координация, Вдохновение». Кендрик изучает личные дела и психологические профили, чтобы собирать элитные команды, воплощающие эти добродетели.