Текст книги "Первый свет (ЛП)"

Автор книги: Линда Нагата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

– Хочешь знать, почему я не знал заранее?

Она кивает, полностью осведомленная о моем африканском предвидении из писем, которые я ей отправляю.

– Почему Бог покинул царя Давида?

– Не покидал. – Я пробую ванильный пудинг, который на вкус оказывается на удивление неплох. – Он предупредил меня. Просто я не сразу сообразил.

Я рассказываю ей всё, что произошло, вплоть до анонимного звонка – призрака в сети, – который поверг меня в панику.

Звонок ее беспокоит.

– Это не сходится со всем остальным. Раньше это всегда происходило внутри твоей головы.

– Может быть, этот звонок мне причудился.

– Проверь свой журнал звонков.

Я вызываю страницу в своем оверлее. Она показывает несколько соединений с Гайденс и один неизвестный номер.

– Он был настоящим, – говорю я Лиссе. – Но в этом нет никакого смысла. Мой оверлей принимает звонки только с одобренных номеров.

– Если только кто-то из Гайденс не изменил твои фильтры.

– Зачем им это делать?

– Не знаю, милый. И если они знали, что приближаются истребители, я не понимаю, почему они просто не сказали тебе сваливать к чертовой матери.

Позже я отправляю Лиссу на поиски ручки и бумаги. Она возвращается всего через несколько минут, с улыбкой показывая мне тонкую стопку листов.

– Фирменный бланк Армейского медицинского центра Келли. Я зашла в административный офис, и у них там целый шкаф этого добра. Поставили по контракту, когда больница открылась пару лет назад, но ими почти никогда не пользуются.

Я беру их, проводя пальцем по тисненым армейским печатям. Красиво и официально. То, что нужно.

– Идеально. Спасибо.

Она отодвигает пустой поднос из-под обеда, и я принимаюсь писать два письма с соболезнованиями – одно семье Яфии, другое семье Дубея. Армия уже уведомила их ближайших родственников, конечно, но Яфия и Дубей погибли под моим командованием. Я хочу дать их семьям хоть что-то. Официальное письмо – это не так уж много, но по крайней мере оно осязаемое, реальное и традиционное – что-то, что можно сохранить... или, может быть, сжечь.

Лисса вносит свои предложения, но мне всё равно требуется несколько попыток. У меня не очень хороший почерк, и, конечно, я никогда раньше не писал ничего подобного, но, наконец, всё готово. Мне даже удалось подписать два конверта, используя данные из служебных досье. Лисса обещает отнести письма в службу доставки.

Это занятие оставляет нас обоих в мрачном настроении. Мы сидим вместе, просто держась за руки – но я не думаю о Яфии и Дубее. Вместо этого я мысленно пинаю себя за то, что втянул в это ее. Помощь в написании писем, должно быть, напомнила ей о том, чем я рискую – и почему она вообще меня бросила. Я почти слышу, как роятся ее мысли, пока она снова взвешивает, что значит быть связанной со мной.

В моем оверлее снова загорается иконка черепной сети, слабо светясь. Думаю, это отражает активность сети, уводящей мое настроение подальше от темных мест.

– Лисса? Я не хотел тебя расстраивать.

Она пожимает плечами.

– Тебе, должно быть, так тяжело... терять друзей.

– Они не были настоящими друзьями. Скорее как...

Я осекаюсь. Что со мной не так? Я будто пытаюсь вырыть себе яму поглубже.

– Скорее как кто? – спрашивает Лисса.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Нет, скажи.

Если я этого не сделаю, мы в итоге поссоримся, поэтому я признаюсь.

– Скорее как младшие брат и сестра.

– Ох, Шелли. – Она закрывает глаза и прислоняется головой к моему плечу.

– Лисса, то, что с ними случилось, было случайностью. Как автомобильная авария. Я продержался девять месяцев без единого серьезно раненого. Это не значит, что там постоянно опасно...

– Шелли, прекрати! – Она отстраняется, в ее глазах гнев.

Дверь открывается, и мы оба поворачиваемся: входит специалист Брэдфорд с инвалидным креслом, чтобы отвезти меня на физиотерапию.

Лисса снова смотрит на меня.

– Не опасно? – Она соскальзывает с кровати. – Ты лежишь здесь с искусственными ногами!

Я перехватываю ее запястье, когда она тянется за сумочкой.

– Пожалуйста, останься еще на один день.

– Я не могу. У меня сегодня рейс. Завтра мне нужно быть на работе.

Я отпускаю ее. Я не могу заставить ее быть со мной. Она сама должна этого хотеть.

– В любом случае, я рад, что ты приехала.

Она кивает, смахивая слезы. Слов не осталось. Она дарит мне еще один поцелуй и уходит.

К моему облегчению, специалист Брэдфорд не задает никаких вопросов, сохраняя бодрый вид, пока усаживает меня в кресло. Это кресло моторизованное и программируемое. Она нажимает синюю кнопку на правом подлокотнике и тщательно произносит пункт назначения:

– Кабинет один-один-четыре.

– Это не физиотерапия.

– Лейтенант, – отчитывает она. – Ваше расписание изменилось. У вас встреча с полковником Кендриком. Вы разве не проверяете электронную почту?

– После Африки нет. Я был несколько... отвлечен.

– О боже. Не хотела бы я видеть ваши завалы сообщений.

Я тоже не горю желанием на них смотреть.

Обычно я проверяю почту в ЦТУ, но никогда не тороплюсь это делать, потому что почти вся она состоит из бесполезных отчетов и директив, написанных штабными работниками, желающими создать видимость бурной деятельности. Я отказываюсь транслировать всё это дерьмо на свой оверлей, но прямо сейчас оверлей – единственный интерфейс, который у меня есть. Так что я использую взгляд, чтобы пробежаться по дереву меню. Добравшись до армейской почты, я выделяю иконку поиска и бормочу:

– Кендрик.

Сообщение тут же всплывает.

– Черт, он из Командования.

Полковник Стивен Кендрик вызывает меня, чтобы обсудить мое последнее задание. Тревога не заставляет себя ждать. Она накрывает мгновенно. Два отличных солдата погибли во время воздушной атаки на форт Дассари. Если армия сможет привлечь кого-то к ответственности, она это сделает... но я осознаю правду: скорее всего, это буду не я. Армия только что потратила на мои аугментации, как я полагаю, по меньшей мере четверть миллиона долларов, что обычно не предшествует трибуналу. Тем не менее, армия – это многоголовая гидра, и вполне возможно, что не все головы работают по одной программе. Мне нужно показать себя с лучшей стороны.

– Послушайте, я не собираюсь идти в спортивной одежде, если мне предстоит встреча с полковником. Мне нужна форма.

– О, в этом нет необходимости. Как пациенту, вам разрешен неформальный стиль одежды.

И тут до меня доходит.

– У меня, наверное, больше даже формы нет, да?

– Ваш шкаф пуст, – признает Брэдфорд. – Возможно, ваши вещи доберутся до вас через пару дней.

У меня есть парадная форма на хранении в форте Худ, но все практичные вещи сгорели в форте Дассари. Нужно не забыть сделать новый заказ.

Брэдфорд нажимает зеленую кнопку рядом с синей на подлокотнике кресла; оно начинает катиться к двери, которая распахивается на моторизованных петлях.

– Не волнуйтесь, – говорит она мне. – Кресло доставит вас в точности туда, куда нужно.

Я решаю довериться ей в этом. Я откидываюсь на высокую спинку, пока кресло выруливает в коридор. Взглядом я выбираю иконку поиска в оверлее и бормочу:

– Полковник Стивен Кендрик.

Кресло превосходно справляется с навигацией по этажу, заполненному техниками, медсестрами и ходячими пациентами, пока я слушаю аннотацию, которая оказывается не обширнее моего запроса:

– Кендрик, Стивен А., полковник, армия Соединенных Штатов.

– Подробности?

– Ничего не найдено.

– Фото?

– Ничего не найдено.

Избежать публичного профиля не так-то просто; для этого нужна власть. Пока я думаю об этом, моя тревога нарастает. Иконка черепной сети отзывается мерцанием. Я хмуро смотрю на нее, задаваясь вопросом, была ли моя шапочка такой же активной. Я жду, но тревога не проходит. Хорошо. Приятно знать, что мне разрешено испытывать чувства – а прямо сейчас я испытываю настоящие опасения от перспективы объяснять полковнику Кендрику, почему половина моего отряда мертва.

Кресло подъезжает к ряду лифтов. Один из них открывается, и меня спускают на первый этаж. Затем мы едем по другому коридору к закрытой двери с номером 114. Таблички с именем нет. Я сжимаю подлокотники кресла, заставляя себя сесть прямее, полный решимости продемонстрировать дисциплину хотя бы в манерах, если не в одежде.

Проходит несколько секунд, в течение которых ничего не происходит. До меня наконец доходит, что моя умная коляска, возможно, не умеет открывать неавтоматические двери. Я подаюсь вперед, опасно балансируя, когда тянусь поверх своих титановых ног, но мне удается ухватиться за ручку двери и нажать ее вниз. Это служит сигналом для кресла взять управление на себя. Оно катится вперед, распахивая дверь своими высокими колесами.

Внутри оказывается конференц-зал без окон. На дальней стене висит пустой экран дисплея, возвышаясь над овальным столом и стайкой из шести стульев, занимающих половину пространства. Вдоль передней стены тянется стойка с кофемашиной, а сразу у двери находится зона отдыха с диваном и двумя мягкими креслами. Кресла были отодвинуты, а небольшой столик переставлен в угол, чтобы освободить место для моей коляски.

Одно из мягких кресел занимает полковник Кендрик. Я узнаю его по именной табличке и знакам отличия на безупречной форме. Он поджарый, с зелеными глазами, светлой кожей и угловатыми европеоидными чертами лица. На нем прозрачные дальновизоры, сделанные так тонко, что они почти невидимы. Мне приходится присмотреться дважды, чтобы убедиться, что они вообще на нем есть. Его волосы – седая щетина, не больше чем день или два роста, что меня удивляет, потому что, хотя стрижка «под ежик» распространена в армии, бритая голова указывает на солдата связанных боевых отрядов (LCS).

Женщина в гражданской одежде – брюках и белой блузке – занимает другое кресло. Мой оверлей не предлагает никаких данных для ее идентификации. Она стройная и спортивная, не старше тридцати, со светлыми волосами, стянутыми в простой конский хвост, и без макияжа. На ней нет дальновизоров, но на коленях балансирует планшет. Ее красивые голубые глаза изучают меня, расширяясь, когда взгляд опускается на мои титановые ноги. Выражение ее лица намекает, что она меня знает, но в моем оверлее нет записей о ней; он не может подсказать мне имя.

Инвалидное кресло паркуется так, что я оказываюсь лицом к ним. Я вспоминаю, что нужно отдать честь.

Кендрик выглядит слегка позабавленным, когда отвечает на приветствие.

– Лейтенант Шелли, – говорит он настолько глубоким голосом, что я понимаю: он тренировался так говорить. – Это опрос, цель которого – обсудить ваш опыт и действия в форте Дассари. – Он не тратит время на предисловия. – В последний день вашего пребывания там вы отдали своему отряду настойчивый приказ надеть броню и кости. Почему?

Это разумный вопрос, но несколько секунд он висит между нами без ответа. Я знаю, что правда ему не понравится, но именно ее он и получит.

– У меня было предчувствие, вот и всё. На нас надвигалось что-то плохое. Я не знал, что именно. Я просто знал, что нам нужно убираться оттуда.

Кендрик поворачивается к женщине, вопросительно приподняв брови. Она кивает – и мне становится ясно, в чем заключается ее функция.

– Вы из Гайденс, не так ли? – спрашиваю я ее. – Вы меня мониторите?

В мозгу правда и ложь – совершенно разные вещи, сконструированные разными когнитивными петлями. Когда связанный солдат носит шапочку – или черепную сеть – Гайденс может отличить правду от лжи так же легко, как я могу отличить черное от белого.

Кендрик отвечает за нее:

– Гайденс не смогла объяснить ваш эмоциональный срыв в тот день. Это расследование изучает их причастность и ответственность, а также вашу собственную.

Я с удивлением поворачиваюсь к нему.

– Мой эмоциональный срыв?

– Как много вы помните о том дне?

– Всё. Я помню каждую чертову деталь.

– Вы проснулись в состоянии паники.

– Нет. Не паника. Страх. То, что вы бы почувствовали, если бы на вас наставили пистолет. Я знал, что мне нужно двигаться, убраться с дороги, но не видел для этого никаких причин, поэтому попытался игнорировать это, отрицать. – Я снова смотрю на женщину, но ее взгляд прикован к планшету на коленях. – Я подумал, может быть, тот техник Денарио что-то намудрил с моей шапочкой. А потом я получил пустой звонок на оверлей. Неизвестный номер. Там никого не было.

Я застаю его врасплох.

– Этого нет в записях.

– Это есть в моем журнале звонков – и этого не должно было случиться. Я не должен получать внешние звонки, находясь в поле. Как будто кто-то издевался надо мной. Пытался вывести меня из равновесия. И это сработало. Меня потрясло. Я решил подать жалобу в Гайденс, но не успел этого сделать, потому что знал, просто знал, что наше время вышло.

– Никто не говорил вам, что произойдет? – спрашивает он. – Вы не получали никаких других сообщений?

– Никаких. Никаких отчетов не поступало, камеры периметра ничего не засекли, даже собаки вели себя тихо. – Я стучу себя по груди. – Но я не был спокоен – и это не было эмоциональным срывом. Я знал, что что-то не так, и действовал, исходя из этого знания, – но мне следовало довериться инстинктам и действовать быстрее. Тогда, возможно, Яфия и Дубей были бы живы.

Кендрик изучает меня мучительные несколько секунд. Затем он делает жест женщине.

– Покажите ему, как он выглядел.

Она несколько раз касается экрана планшета, затем поднимает его и поворачивает ко мне, ее голубые глаза опущены, но всё еще видны поверх края планшета. Мне кажется, она хочет мне что-то сказать, но не совсем осмеливается.

Запускается видео с камеры наблюдения. Мое внимание переключается с нее прямо в кошмар того дня. Я смотрю вдоль коридора форта Дассари, глядя на наружную дверь; когда она открывается, на полсекунды заливая камеру светом, я вижу в коридоре себя. Я одет в шапочку, футболку, форменные штаны и ботинки. Я чисто выбрит, мои темные глаза под краем шапочки тревожны – обеспокоены, но спокойны. Однако стоит мне сделать два шага по коридору, как всё меняется. Мой подбородок вздергивается, губы кривятся. Ужас искажает мои черты, и я кричу как сумасшедший: «Всем подъем! Живо! Что-то приближается».

– Господи, – шепчу я, пока иконка черепной сети светится.

Кендрик проводит ладонью по воздуху, и женщина опускает планшет, нажимая на экран, чтобы остановить видео.

– У вас сильный инстинкт, – замечает Кендрик.

Я встречаюсь с ним взглядом, потому что мне нужно показать ему, что я не боюсь того, что он может со мной сделать, хотя на самом деле боюсь.

– Как будто я сошел с ума. Именно об этом вы и думаете, не так ли? У меня был срыв, и то, что истребители прилетели именно тогда, было просто совпадением.

– Нет, лейтенант. Я думаю иначе. Я думаю, вы были вправе подать жалобу в Гайденс. Я думаю именно то, что вы предположили ранее: что кто-то вмешался в работу вашей шапочки. Что кто-то, кто знает вас, кто точно знает, как работает ваш мозг, и кто знал, что приближается, решил спасти вашу жизнь, взломав вашу шапочку – сначала незаметно, а затем наводнив ваш мозг соком паники. Если бы не этот добрый самаритянин, вы были бы мертвы. Вы всё равно чуть не погибли, несмотря на этого доброго самаритянина, когда приняли идиотское решение вернуться за Лином.

Кто? – удивляюсь я. – Как?

А затем накатывает гнев.

– Это бред, – говорю я ему. – Какая-то безумная история. Кто мог это сделать? Никто! И держу пари, никаких улик нет, верно? Шапочка ведет запись каждой настройки. Каждый раз, когда нейрон стимулируется для выработки гормона, создается запись. Вы нашли такую запись?

– Не совсем, – признает Кендрик. – То, что мы нашли, – это огромное, вопиющее отсутствие какой-либо активности с того момента, как вы проснулись, и до того самого момента, как ударила первая ракета.

– Что вы хотите сказать? Записи были удалены?

Он качает головой.

– Удаление оставляет следы. Более вероятно, что функция записи была отключена, и никаких записей не велось вообще.

– Как кто-то мог это сделать?

– Без понятия. Но этот кто-то провернул похожий взлом с вашим ангелом во время придорожной перестрелки накануне.

– Когда наш отряд отрезали от Гайденс?

– Верно. Как будто ваш хакер хотел, чтобы эта перестрелка произошла; словно хотел убедиться, что вы не получите приказ отступить.

– Я хотел того же самого. – Не знаю, почему я в этом признаюсь. Мне следовало бы попытаться выглядеть невинным... но как? Они уже знают, что я чувствовал в тот день.

Кендрик скалит зубы в чем-то отдаленно напоминающем улыбку.

– Я на сто десять процентов уверен, что вы ничего из этого не организовывали, Шелли. Вы достаточно умны, чтобы выживать, но не настолько, чтобы взломать собственную голову.

Справедливая оценка.

– Думаете, это был кто-то из Гайденс? – спрашиваю я его.

Женщина говорит в первый раз.

– Это была не Гайденс, Шелли.

Мурашки пробегают по моей коже, когда я с недоверием поворачиваюсь, чтобы встретить ее спокойный голубой взгляд.

– Дельфи?

Она кивает, но не улыбается. Дельфи всегда была серьезной женщиной.

Я смотрю на нее, пораженный, потому что она провела в моей голове больше времени, чем кто-либо другой, но я ее не знаю. Голос Дельфи – это утешение и совет, и я доверял этому голосу свою жизнь, буквально, раз за разом, но до сих пор я никогда не видел ее лица, и я всё еще не знаю ее имени, потому что Дельфи – это позывной. Солдаты знают своих кураторов как голос, как присутствие, не более того.

Ее глаза смотрят в мои, не дрогнув.

– Я бы никогда так с тобой не поступила, Шелли. Ты это знаешь.

Я вынужден кивнуть, потому что это правда. Я знаю, что она бы никогда так со мной не поступила.

– Если бы я знала, что грядет, – говорит она, – я бы тебе сказала. Я бы вытащила тебя оттуда пораньше. Даже если бы надо мной стоял пятизвездочный генерал и запрещал мне сказать хоть слово, я бы всё равно тебе сказала.

– Я верю тебе. – Если я не могу доверять Дельфи, кому тогда вообще верить? – Так что же случилось?

– Я не знаю. – Ее взгляд скользит к моим новым ногам. – Инциденты с царем Давидом...

– Это просто дурацкое выражение Рэнсома.

– Оно не хуже любого другого. Эти инциденты были предметом изучения в течение нескольких месяцев. Откуда ты можешь знать то, что знаешь?

– Бог шепчет мне на ухо.

– Или в твою шапочку. Мы извлекали данные каждый раз. Мы находили признаки пропажи данных, но ничего столь абсолютного, как отсутствие информации в этот последний раз.

– Ты хочешь сказать, что кто-то играл со мной всё то время, что я был там.

Она снова смотрит на мои титановые ноги.

– Я хочу в это верить, потому что другие объяснения, которые я слышала, используют магические термины вроде «предвидения», «ясновидения» и «Бога».

– Разве ты не веришь в Бога, Дельфи?

Ее взгляд поднимается и встречается с моим.

– Раньше не верила.

Дело идет к вечеру, и я заканчиваю свой час на физиотерапии, когда в моем оверлее всплывает сообщение от Командования с пометкой, что его копия отправлена на мой армейский адрес. Кто-то хочет убедиться, что я точно его получу. Сообщение информирует меня о том, что я переведен в экспериментальную программу, направленную на развитие способностей солдат LCS с кибернетическими улучшениями. Директор программы – полковник Стивен Кендрик, что делает его моим новым командиром. Я и не знал, что наша встреча была собеседованием, но, видимо, я справился неплохо. Либо это, либо Кендрик просто хочет держать меня поближе, пока выясняет, кто играет в игры внутри моей головы.

Я снова на больничной койке. Мой оверлей говорит, что сейчас 01:52 – идеальное время ночи для странных мыслей. Где-то глубоко в сознании я ощущаю дрожь паники, но черепная сеть наглухо замуровывает ее. Я смотрю на ее светящуюся иконку, представляя своего настоящего себя на дне черной ямы, запертого в маленькой комнатушке без света, кричащего, как любая другая душа, заточенная в Аду.

Но если настоящий я заперт, то кто тогда я?

Я знаю ответ. Я похититель тел, эмо-наркоман, которым так хорошо управляет черепная сеть, что крики моей собственной проклятой души легко игнорировать. Но там, снаружи, есть кто-то, кто может залезть мне в голову. Меня преследует хакер? Или это Бог?

На мой оверлей поступает вызов.

Я тревожно вздрагиваю. В последний раз я видел зеленую иконку входящего звонка прямо перед тем, как моя жизнь взлетела на воздух. Бог звонил с неизвестного номера. На этот раз, однако, моя адресная книга распознает звонящего. Это мой друг, Эллиот Вебер, скандально известный борец за мир и внештатный журналист сайта «Военная машина». Я познакомился с Эллиотом в ту ночь, когда меня арестовали за то, что я шел с другими гражданами по Бродвею. Эллиот говорил мне не сопротивляться. Я не послушал. Позже он позволил мне опубликовать снятое мной видео.

Я принимаю соединение, и его голос звучит у меня в голове, сбивчивый, панический.

– Шелли, скажи что-нибудь, – умоляет он. – Скажи мне, что я не звоню сейчас железяке в голове мертвеца.

Нервный смешок срывается с моих губ, но я смеюсь тихо, чтобы не услышал ночной персонал.

– Думаю, может, так оно и есть.

– Шелли. – Звучит так, будто он сейчас упадет от облегчения. – Я знаю, что ты не в порядке, но по крайней мере ты жив. Я посмотрел шоу, до самого конца, когда прилетела ракета и мир охватило огнем...

– Эллиот, о чем ты говоришь?

–...я думал, это всё. Конец. Что пережить это просто невозможно.

– Откуда ты знаешь, что произошло? С кем ты разговаривал? Уж точно не с моим отцом. – Мой отец ненавидит Эллиота, виня его в моих проблемах с законом.

– Я же сказал, я видел шоу.

– Какое шоу?

– Ах, боже. Где ты, Шелли?

– В Техасе.

– Ох. Мне жаль.

– Эллиот, расскажи мне о шоу.

– Оно называется «Связанный боевой отряд: Темный патруль». Это документальная драма. Реалити-шоу. Вышло вчера. Ты не мог не знать.

– Это о жизни в LCS?

– Нет. Это о твоем LCS. О твоем боевом отряде. Ты не знал?

Оказывается, армия не просто архивировала видео, записываемое моим оверлеем. Они объединили его с записями нашлемных камер и камер наблюдения и смонтировали двухчасовое реалити-шоу о жизни и боевых действиях в форте Дассари. Эллиот рассказывает, что оно закончилось взрывом.

– Когда прилетела ракета... – Его голос срывается. – Я думал, от тебя не останется достаточно, чтобы похоронить. А потом шоу закончилось. Просто закончилось. Они не сказали, что случилось с тобой или с другими солдатами. Они хотели сделать клиффхэнгер.

– И ты взял телефон и позвонил мертвецу?

– Ты не мертв. Расскажи мне, что случилось. Атака с воздуха была настоящей? Скажи, все ли выжили. Расскажи, что случилось с тобой.

– Это шоу стало вирусным? – спрашиваю я.

– Я не знаю. Я не видел никаких цифр. Я нашел его, потому что у меня стоит оповещение на твое имя. Иначе я бы, наверное, на него не наткнулся.

Меня сильно трясет от мысли, что нечто подобное доступно широкой публике. У меня есть твердые убеждения, и я не стесняюсь их высказывать. Я тихо спрашиваю:

– И сколько моих тирад попало в шоу?

– Режиссер любит драму. Тебя показывали много.

– А аудитория?

Он начинает увиливать.

– Ну, ты же знаешь, как это бывает. Военное шоу такого рода в Нью-Йорке бы провалилось. Так что его крутят в основном в... – Его голос замолкает от чувства вины.

– В Техасе? Где люди ненавидят налоги, но обожают войны?

Эллиот умен. Он понимает людей, он понимает системы, и у него есть сверхъестественная способность находить мотивы там, где я вижу лишь хаос. В этом он очень похож на Лиссу, хотя они оба ни за что не признали бы, что у них есть что-то общее.

– Как думаешь, сможешь приехать сюда? – спрашиваю я его.

– В Техас? Шелли, ты ведь не умираешь, правда? Ты не зовешь меня туда ради сцены у смертного одра?

Я оскорблен.

– Почему? Ты бы не приехал, если бы я умирал?

– Нет! Конечно бы приехал. Я просто хочу знать заранее, вот и всё. Я хочу быть готов.

– Я не умираю.

– Окей. Хорошо.

– Так ты приедешь?

– Да. Там будет для меня история?

– Не та, которую ты сможешь использовать.

– Секретные материалы, а?

– Боюсь, что так.

– Что ж, это Техас, так что я найду о чем написать. О новейшем сепаратистском движении, например, или о коррумпированном оборонном подрядчике.

– Приезжай поскорее, ладно?

– Я сверюсь с расписанием. И Шелли?

– Да?

– Я чертовски рад, что ты всё еще жив.

На третий день моего существования в качестве киборга я встречаюсь с хирургом, который собрал меня заново. Медперсонал говорит о докторе Масуде приглушенными голосами, трепеща перед его гением и будучи в уверенности, что однажды он получит Нобелевскую премию, или, по крайней мере, будет объявлен святым.

Я жду доктора Масуда в процедурной, застряв в кресле с откидной спинкой, похожем на кресло в кабинете стоматолога. В комнате нет окон, а дверь закрыта. Ассистент, который оставил меня здесь, поработал рычагами моей программируемой коляски, сложил ее раму и запихнул к стене, чтобы «она не мешалась». Он заверил меня, что доктор сейчас подойдет, и ушел.

Прошло пять минут. Проходит еще десять, и каждая из них отмечается в моем оверлее. Ни один врач не хочет приходить вовремя – это может создать впечатление, что он недостаточно загружен работой, – но когда время ожидания переваливает за двадцать минут, я начинаю разрабатывать стратегию побега, просчитывая этапы, которые мне придется преодолеть, чтобы добраться до моей далекой коляски. Я как раз собираюсь опробовать первый этап, пытаясь выбраться из кресла дантиста, когда дверь наконец открывается, впуская высокого, физически крепкого мужчину со светло-коричневой кожей, аккуратными черными усами и тщательно зачесанными черными волосами, которые поблескивают под потолочными лампами.

В его взгляде, которым он меня оглядывает, есть что-то жадное, но есть и тревога. Много тревоги. Несмотря на прохладу в комнате, у линии роста волос блестят крошечные бисеринки пота. Я хочу попросить Дельфи дать эмоциональную оценку, но я больше не связан с Гайденс. Пока что я сам по себе. Я наблюдаю за ним, расслабленно, но настороженно.

– Лейтенант Шелли, я Бенджамин Масуд. Мы провели много часов в компании друг друга, хотя, полагаю, вы этого не помните.

Долгое ожидание сделало меня раздражительным, и шутка не заходит. Моя очередь.

– Доктор Масуд, меня начинает беспокоить, что я всё еще не могу использовать свои ноги – я имею в виду свои органические ноги, то, что от них осталось. Я ничего не чувствую и не могу напрячь мышцы. Медсестра объяснила, что это не повреждение нервов...

– Повреждение нервов? – Его густые брови сходятся на переносице. Явно я сказал что-то не то. – Кто вам внушил, что это повреждение нервов?

– Я предположил это, а медсестра сказала...

Он снова меня перебивает:

– Вам должны были это объяснить. Нервы в ваших ногах абсолютно здоровы. То, что вы испытываете, – это искусственно вызванный паралич, чтобы убедиться, что на соединение кости и титана не будет оказываться никакой нагрузки на начальном этапе процесса заживления.

– Верно. Именно это и сказала медсестра. Мой вопрос в следующем: разве мы не миновали начальный этап? – Сила верхней части моего тела возвращается благодаря физиотерапии, но это лишь подчеркивает деградацию нижней части. – Мне нужно начинать разрабатывать мышцы бедер и таза, иначе они настолько атрофируются, что я вообще не смогу встать, даже если ноги робота будут работать идеально.

– Ноги робота? – Это возмущает его даже больше, чем повреждение нервов. Как будто я назвал его дочь уродиной. – Лейтенант, протезы, которые вам установили, не являются деталями робота. Это современные устройства, интегрируемые в организм человека.

Не уверен, что вижу разницу, но вопрос был не в этом.

– Сэр, я не спрашиваю вас о ногах робота. Я понимаю, что прямо сейчас они не работают, что они отключены, и поэтому висят мертвым грузом. Я спрашиваю вас о моих ногах, о том, что от них осталось. Мои сеансы физиотерапии должны быть направлены на ноги и бедра.

Он щурится. Не думаю, что он привык к тому, что его ставят под сомнение.

– Нет, отменять паралитик еще слишком рано. – Он изучает меня еще несколько секунд, возможно, задаваясь вопросом, того ли пациента он выбрал. Если я не буду играть по его правилам, это может испортить его эксперимент Франкенштейна, и он не получит свою Нобелевскую премию, – но он не пытается меня успокоить. Вместо этого он бьет по моему эго. – Такой человек, как вы, естественно, боится слабости и зависимости, но вам повезло, лейтенант Шелли, потому что вы сможете восстановиться.

Повезло? Я обдумываю это слово, пока мой взгляд переходит на ноги робота. Повезло. Эта мысль злит меня, но только потому, что я знаю: Масуд прав. В это кресло меня посадило мое ошибочное решение, а не плохая удача, и мне повезло, что я вообще остался жив. Мне повезло стать его экспериментом – хотя это не значит, что он должен мне нравиться.

Я уступаю в споре пожатием плеч, усмиренный, если не сказать благодарный. Масуд принимает победу покровительственным кивком, и мы начинаем заново.

– Позвольте мне показать вам, какого прогресса мы достигли, – говорит он, подходя к клавиатуре под пустым экраном. Последовательность нажатий и свайпов вызывает на экран две 3D-проекции. – Это изображения с улучшенной цветопередачей и комбинированные снимки, полученные в результате сканирования ваших ног сегодня утром.

Я вижу свои кости: старые, ярко-белые, и новые, глубокого черного цвета. Они соединяются в нечто вроде замка «ласточкин хвост». Их скрепляют штифты. Доктор Масуд нажимает еще несколько клавиш, и место сращивания оказывается обернутым плоским золотым кольцом высотой около дюйма. В него вплетаются красные и синие нити.

– Это биоэлектрический интерфейс. – Он указывает на синюю нить. – Я стимулирую рост нервов в интерфейс. Как только эта связь будет установлена, сигналы от двигательных нервов в ваших ногах будут преобразовываться в электрические импульсы, которые будут принимать протезы. Когда это произойдет – и когда искусственный паралич будет снят, – вы снова обретете чувствительность в органической части ваших ног и сможете управлять протезом с помощью нервных импульсов. С практикой и физиотерапией вы сможете ходить.

Он снова нажимает на клавиши, и на изображении открывается еще один слой. Он показывает плоть вокруг моих культей, а снаружи – маленький синий пакет с внешней стороны каждой ноги. В плоть проникают трубки, соединяющие пакет с плоским золотым кольцом биоэлектрического интерфейса.

Я смотрю вниз на толстую гипсовую повязку на моей правой культе. Изображения сросшихся костей я воспринял нормально, но мысль об этих трубках, проникающих в мою плоть, вызывает отвращение. Они заставляют меня думать о паразитических червях, зарывающихся в мои мышцы.

Масуд, должно быть, догадывается, что я на взводе, потому что его голос становится мягким, успокаивающим: