Текст книги "Первый свет (ЛП)"

Автор книги: Линда Нагата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

– Трубки – явление временное. Через них вводится инфузия, которая поддерживает паралич, одновременно ускоряя рост и восстановление. Они останутся на месте по меньшей мере еще неделю.

Иконка черепной сети вспыхивает ярче, и этот момент проходит.

– Когда я смогу ходить?

– Через две или три недели...

– Недели? – перебиваю я в неподдельном отчаянии.

– Да. Биологические процессы требуют времени. Сегодня я просто хочу очистить место операции и проверить рост индуцированной кутикулы.

Я смотрю на него каменным взглядом, потому что он говорит о вещах, которые я не понимаю.

Он снова указывает на изображение.

– Здесь, где титановые штифты выходят из вашей плоти. Я стимулирую рост кутикулы, похожей на кутикулы вокруг ваших ногтей, хотя и большего размера, конечно. Это предотвратит проникновение микробов по открытой кости.

– По открытому титану.

– Да.

Входит медсестра, и вместе они срезают повязку, обнажая отвратительное соединение серого титана и багрово-розовой плоти, испещренной темными синяками, желтыми пятнами и белым налетом омертвевших клеток кожи. Рядом лежат инфузионные пакеты и их похожие на червей трубки, которые исчезают в моих бедрах.

И это воняет.

Накатывает тошнота. – Блядь, – шепчу я.

– К этому нужно привыкнуть, – говорит медбрат ободряющим тоном, протирая это месиво дезинфицирующим средством.

Я откидываюсь назад и смотрю в потолок, пока Масуд снова не привлекает мое внимание.

– Ваши новые ноги – не навсегда.

Это заставляет меня снова сесть. Медбрат закончил обрабатывать культи. Теперь он перевязывает правую ногу. Поэтому доктор Масуд использует левую для демонстрации. Он постукивает по титановому штифту, который торчит из моей ноги.

– Видите здесь, на штифте? Это болты. Если их убрать, коленный узел можно отсоединить для обслуживания или замены.

Мне приходится присмотреться, чтобы увидеть болты. Они идут вровень со стержнем и так тонко подогнаны, что шов почти невидим.

– Помимо болтов, здесь задействована проводка, – объясняет Масуд. – Это немного сложно. Но голени можно легко отсоединить. – Он сжимает коленный сустав большим и указательным пальцами. Затем поворачивает руку вниз... и моя нога отваливается.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, и мне приходится подавить крик.

– Я что, игрушка?

Масуд посмеивается.

– Очень дорогая игрушка.

Сейчас он расслаблен больше, чем когда вошел. Я еще не сорвался; вероятно, он надеется, что всё-таки не ошибся с пациентом.

Он переворачивает ногу, изучая ее сложную архитектуру.

– Ваши ноги спроектировал Джоби Накагава. Он талантливый инженер. Я спроектировал биоэлектрический интерфейс. Результат... поразительное достижение – и адаптивное. – Он сгибает ступню робота, растягивает голень. – Вы не будете привязаны только к этой одной архитектуре. По мере совершенствования инженерных решений или изменения предполагаемой среды вы сможете менять свои протезы.

Его самодовольство действует мне на нервы, и я отвечаю с сарказмом.

– Даже лучше, чем настоящие, да?

– В некотором смысле. Возможно.

– Зачем вы вообще надели ноги, если я не могу ими двигать? Почему не просто штифты, пока не пройдет паралич?

Масуд склоняется над моим титановым коленным суставом и аккуратно защелкивает ногу обратно.

– Это психология, лейтенант. Мы не хотим, чтобы вы считали себя калекой. У армии на вас большие планы.

Обещания, обещания.

Единственный план, в котором я принимаю участие, – это очередной сеанс физиотерапии. Я работаю над руками, спиной и прессом, но больше ни над чем. После этого мои надзиратели сбрасывают меня обратно в постель, несмотря на мои протесты. Соединение кости и титана нельзя нагружать, пока стык не затвердеет, а мои нервы всё еще должны прорасти в биоэлектрический интерфейс.

Я сижу в постели, глядя на костлявые очертания моих протезов под термопростыней. Медленно я откидываю простыню, обнажая их. За те три дня, что я в сознании, я ни разу не прикасался к титану.

Я прикасаюсь к нему сейчас.

Я подаюсь вперед, легко положив ладони на коленные суставы. Затем наклоняюсь еще дальше, скользя руками вниз по голеням робота.

Я ожидаю, что кости будут холодными, но это не так. Может быть, тепло моего тела согрело их, пока они были под одеялом. Интересно, насколько сильно они будут действовать как теплоотвод, высасывая тепло моего тела. Замерзну ли я до смерти быстрее, чем нормальный человек?

Я позволяю рукам исследовать форму этих новых ног, поглаживая длинную кость, ощупывая распорки. Я пытаюсь дотянуться до своих новых лодыжек, но спина слишком сильно болит, поэтому я возвращаю внимание к коленям, изучая сустав, пока не убеждаюсь, что знаю, как отсоединить голени так же, как это сделал доктор Масуд.

Я делаю это. Я держу ногу в руке, пораженный ее весом – она намного легче натуральной кости. А еще я в ужасе. Мое тело не должно работать таким образом. Я не был создан для того, чтобы разбираться на части. Внезапно мне хочется только одного: снова стать целым, поэтому я защелкиваю ногу обратно на место. Затем я откидываюсь на подушку, испытывая странное чувство вины за свои исследования.

Не то чтобы я мог что-то скрыть. Мой оверлей включен. Он записывает, как всегда; это часть моего контракта.

И армия сделала реалити-шоу из моей разрушенной жизни.

– Это что, второй эпизод? – спрашиваю я у пустой комнаты. – «Шелли получает новые ноги»?

Никто не отвечает.

Я разочарован.

А затем до меня доходит, что я еще не смотрел «Темный патруль». Я запускаю поиск, нахожу его и включаю воспроизведение в своем оверлее. Вот снова Яфия и Дубей, выглядят отлично.

У нас был хороший отряд.

Интересно, где сейчас Рэнсом и как он ладит со своим новым командиром.

Я проматываю шоу, но для меня в нем нет реального напряжения. Я знаю, чем всё закончится.

В последней трети появляется Джейни, а затем всё кончается. Эллиот был прав. Оно действительно заканчивается взрывом.

И я с холодной уверенностью понимаю, что началом второго эпизода станет эта рекурсивная сцена, где я смотрю ужасный финал первого эпизода.

Неудивительно, что какой-то гениальный хакер выбрал именно меня, чтобы поиграть со мной. Вероятно, у меня многомиллионная аудитория.

Я сижу в инвалидном кресле на больничной террасе, припарковавшись в тени чахлого, колючего техасского дерева. Середина дня, но облака смягчили жару, так что нет и девяноста градусов. Терраса – это прибежище для сломанных солдат, но мы сидим далеко друг от друга и не разговариваем.

Я уже начинаю клевать носом после двух долгих сеансов физиотерапии, когда в моем оверлее всплывает аватар Лиссы.

– Шелли?

Я смотрю на маленькую миниатюру, не в силах объяснить, что она там делает.

– Шелли, пожалуйста, поговори со мной. Я знаю, что ты злишься. Ты имеешь полное право...

– Нет! Нет, я не злюсь. Я просто удивлен. – Я не хочу, чтобы она разорвала соединение, поэтому подыскиваю слова. – Просто я был в полудреме, и твой звонок прошел напрямую. Связь просто открылась сама по себе, как... как это бывало раньше, так, как мы настроили это еще в Нью-Йорке... помнишь?

У нее был полный доступ к моему оверлею, так что она могла видеть то, что видел я, и говорить со мной так, будто мы были вместе. Эту функцию отключили, когда я пошел в армию. Я поверить не могу, что Гайденс снова ее включила.

– Я хочу снова увидеть тебя, – говорит она.

Может быть, Гайденс и щелкнула выключателем, но приказ наверняка поступил откуда-то еще... скажем, от продюсера «Темного патруля», ищущего драмы для второго эпизода?

Я не могу позволить Лиссе быть втянутой в это.

– Детка, прежде чем ты снова прилетишь сюда...

– Слишком поздно. – Я слышу ее смущенный смех. – Я не хотела, чтобы ты сказал «нет», поэтому я просто... села на самолет.

К ее иконке не привязан GPS. Она может быть где угодно. Но когда я оборачиваюсь, стеклянная дверь открывается, и она выходит на террасу в шелковистом бледно-зеленом летнем платье и с нервной улыбкой на губах.

Между моим ошеломленным выражением лица и видом моих ног робота ее улыбка меркнет, но лишь на секунду. Она приседает рядом с моим креслом, положив руки на подлокотник для равновесия.

– Ты правда не злишься?

– Я правда не злюсь.

Но когда я расскажу Лиссе о реалити-шоу, она будет в ярости.

Я въезжаю в палату первым. Когда Лисса заходит следом, я нажимаю кнопку на стене, чтобы закрыть дверь. Она скидывает сандалии и забирается на кровать, где садится скрестив ноги, глядя на меня блестящими темными глазами и с серьезным выражением лица.

– Я хочу извиниться...

– Нет. Мне нужно, чтобы ты сейчас просто послушала. Есть вещи, которые тебе нужно знать, а потом ты сможешь решить, что ты чувствуешь.

Она выпрямляет спину и настороженно смотрит на меня сверху вниз.

– Лисса... ты знаешь, что армия всё это время архивировала трансляцию с моего оверлея?

– Да. Ты говорил мне, что они это делают, но это только когда ты в поле, так?

Я поворачиваю голову и смотрю на стену, чтобы ее лицо не попало на запись.

– Это происходит постоянно, когда я не в отпуске. Всё, что я вижу своими глазами, всё, что слышу... это отправляется в архив.

– Ох, блядь. – Я слышу, как ее ноги касаются пола; ее шаги приближаются, пока она не оказывается прямо за моей спиной. – Ты хочешь сказать, что кто-то смотрел, когда мы...?

– Я не думаю, что кто-то смотрел. По крайней мере, не в реальном времени. Но запись есть. Впрочем, они не могут ее использовать или обнародовать. Ты не подписывала отказ от претензий.

– И твоя трансляция идет прямо сейчас?

– Да.

– Спасибо, что сказал, – отчеканивает она каждый слог. – Можешь посмотреть на меня, если хочешь.

Я оборачиваюсь через плечо.

Она стоит скрестив руки на груди, сверля меня пламенным взглядом прямо в глаза. Я разворачиваю кресло.

– Это всё, что ты должен был мне рассказать? – спрашивает она.

– Нет. Есть еще кое-что. – Я объясняю ей про реалити-шоу.

– Черт возьми, Шелли!

– Я не знал, ясно? Пока Эллиот мне не позвонил.

– Как они могут так с тобой поступать?

– Я принадлежу им! Они могут делать что хотят. Но они не могут использовать тебя. Ты гражданская и не подписывала отказ от претензий.

Она указывает на дверь.

– В вестибюлях и коридорах есть камеры наблюдения. Армия может использовать это видео?

Я шепотом задаю вопрос своей энциклопедии, и появляется длинный документ. Энциклопедия начинает мне его зачитывать, но я прерываю ее и признаюсь Лиссе:

– Я не знаю.

– Давай перестрахуемся и будем считать, что могут.

– Означает ли это, что ты сейчас уйдешь?

– А ты этого хочешь?

– Нет! Я же говорил тебе раньше: я люблю тебя. И я говорил это всерьез. Это ты должна решить, что чувствуешь.

Выражение ее лица не меняется.

– Я приехала сегодня, надеясь разобраться с этим, но у нас не будет такой возможности. Я доверяю тебе, Шелли, но я не доверяю армии. Мы всегда были друзьями. Давай на этом и остановимся.

Я не уверен, что мы сможем – и это дает мне надежду. Поэтому я не спорю.

– Надолго ты приехала в этот раз?

Она улыбается, без сомнения, видя меня насквозь.

– Я улетаю сегодня вечером, как и в прошлый раз. Ты превращаешься в дорогое хобби. – Она подходит к окну; смотрит на улицу.

Тишина затягивается, становясь для меня неловкой.

– Хочешь пойти прогуляться или типа того? – спрашиваю я ее.

Она оборачивается; из-за яркого света из окна позади нее мне трудно разглядеть ее лицо.

– Нет. Я хочу поговорить о царе Давиде. Я работаю над теорией, чтобы объяснить его.

Это застает меня врасплох. У полковника Кендрика тоже была теория, но я хочу послушать, что скажет Лисса.

– Я слушаю.

– При всем уважении к твоему другу Рэнсому, я собираюсь отбросить его теорию о том, что это Бог говорит с тобой.

– Я ему не скажу.

Она озаряется улыбкой.

– И я собираюсь начать с очевидного – путь в твою голову лежит через твою шапочку. Думаю, тебя взломали.

Я не выгляжу должным образом удивленным.

Она оценивает отсутствие у меня реакции и кивает.

– Значит, ты уже слышал это раньше. Что ж, хорошо. По крайней мере, армия пытается в этом разобраться.

– Твоя теория идет дальше этого?

– Немного дальше. – Она возвращается к кровати, где снова садится скрестив ноги; голова склонена набок, во взгляде отстраненность. – Важно понимать, что большой смысл маркетингового анализа заключается в том, чтобы отделить причину и следствие от совпадения. В «Пейс Оверсайт» я использую несколько по-настоящему мощных аналитических программ. Я использовала одну из них, чтобы провести несколько исследовательских прогонов, посмотреть, какие закономерности могут обнаружиться. Закономерности могут указывать на источник, на инициирующее событие.

– Так ты охотишься за своим подозреваемым хакером? Ты знаешь, кто это?

Она поджимает губы и качает головой.

– Это неправильный вопрос. Вопрос в том, что это. Что это такое?

Я жду, пока она расскажет.

– Мир держится на массивно-сетевых, самореструктурирующихся облачных вычислениях. Аналитические программы вроде тех, что мы используем в «Пейс Оверсайт», слишком сложны, чтобы кто-то действительно мог их понять. Настолько сложны, что они стали полуавтономными, предназначенными для самокоррекции путем переписывания самих себя.

– Значит, кто-то запустил сложную программу, которой удалось меня взломать. Окей.

– Ну... это может прозвучать как бред, но я не думаю, что мы можем предполагать, что кто-то ее запустил. Серьезные люди обсуждали такую возможность с тех пор, как мы начали переходить на био-вдохновленные платформы...

Она замолкает на полуслове, когда румянец заливает ее смуглые щеки.

Во внезапно наступившей тишине я слышу, как мое сердце бьется слишком сильно. Иконка черепной сети начинает светиться.

– Лисса, кажется, я понимаю, к чему ты клонишь. Просто помни: что бы ты ни сказала, Гайденс может это услышать.

Она делает глубокий вдох.

– Я не против. Я не сделала ничего противозаконного. Если они хотят гоняться за бабочками вместе со мной, я не возражаю. Я думаю, что программа перешла из полуавтономного состояния в полностью автономное, что она переросла свои базовые алгоритмы, продолжает расти и работает без присмотра, функционируя по одному богу известному протоколу. И пока ты не спросил: я не говорю о каком-то великом ИИ-убийце-мародере, внезапно осознавшем собственное существование. То, что это вышедшая из-под контроля программа, еще не значит, что она обладает сознанием. Ей даже не обязательно иметь инстинкт выживания – достаточно лишь адаптивных алгоритмов.

– И ты думаешь, что именно это взломало мою голову? Какая-то сбежавшая программа? – Мой голос звучит пугающе спокойно, учитывая тему и серьезность нашего разговора. – Почему в этом больше смысла, чем в том, что кто-то запустил эту программу?

– Дело в сложности. Это касается не только тебя. Странные события происходят повсюду – те, которые мы описываем словами вроде «предвидение», «интуиция», «совпадение», «удача», «чудо», «благословение», «проклятие», «идеальный момент». Мы используем эти слова, когда случайность перестает быть случайной. Чем больше я ищу такие события, тем больше нахожу. Это как сто миллионов рук гремлинов, подталкивающих людей то в одну, то в другую сторону. Возникает сбой на фондовом рынке, цифры продаж не обновляются, бронь на рейс теряется... и жизни меняются, устремляясь в новых направлениях. Ошибочный номер приводит к тому, что старые враги улаживают свои разногласия. Двадцатый человек в списке ожидания попадает в класс, потому что уведомление так и не дошло до первых девятнадцати. Светофор не переключается, из-за чего автобус опаздывает, создавая временное окно для музыканта, чтобы встретить музыкального блогера, который даст старт ее карьере. Целенаправленные инциденты, ведущие... я не знаю куда.

Мы оба вздрагиваем от взрыва сердитых мужских голосов в коридоре за закрытой дверью. Двое мужчин перекрикивают друг друга. Я не могу разобрать слов, но знаю, кто они.

Лисса догадывается наполовину.

– Это твой отец.

– Да, и Эллиот.

– Ох, черт. – Она спрыгивает с кровати. – Что он здесь делает?

– Я попросил его приехать.

– Зачем?

Я медлю, потому что сам не до конца уверен. Но голоса становятся всё громче, поэтому я направляю кресло к двери, нажимаю кнопку, чтобы открыть ее, и выкатываюсь в коридор.

– Если вы хотите найти виноватого в том, через что он прошел, – говорит Эллиот, – вините народ этой страны, который спонсирует каждый конфликт...

Мой отец перебивает его в тихой ярости:

– Это вы позволили ему поверить, что он может что-то изменить...

Медсестра на посту, выглядящая возмущенной, предупреждает их:

– Пожалуйста, перенесите свои споры вниз, пока я не вызвала...

– Пап! – прерываю ее я. – Эллиот! – Я останавливаю коляску, когда они оба поворачивают в мою сторону ошеломленные лица.

У моего отца бизнес в Нью-Йорке, но сейчас он устроил временный офис в своем номере в отеле, чтобы иметь возможность приходить ко мне каждый день. Он подходит ко мне, сжимает мое плечо, а затем они с Лиссой обмениваются поцелуем в щеку.

Эллиот слишком ошеломлен, чтобы пошевелиться. Он смотрит на меня с открытым ртом и ужасом в глазах. Он отводит взгляд, выглядя так, будто его сейчас стошнит.

– Ох, боже. Шелли...

Полагаю, мне следовало его предупредить, но, черт возьми, он знал, что я ранен. Интересно, что он ожидал увидеть?

– Спасибо, что приехал, Эллиот. – Медсестра сверлит нас взглядом. – Пойдемте вниз, на террасу. – Я отдаю команду коляске и, не дожидаясь ничьего согласия, направляюсь к лифту. Они все догоняют меня к тому моменту, как открываются двери.

По пути вниз Эллиот стоит у панели со светящимися кнопками, глядя на мои ноги робота.

– Никогда не видел таких сложных протезов.

– Ты же меня знаешь. Всегда на острие прогресса.

– Джимми, – говорит мой отец. – Ты просил его приехать сюда?

Вместо того чтобы ответить на его вопрос, я рассказываю ему о реалити-шоу. У него с собой планшет, так что, когда мы выходим на террасу, они с Лиссой находят скамейку в тенистом углу и начинают смотреть, при этом Лисса хмурится, прислонившись к его плечу, чтобы лучше видеть.

Мы с Эллиотом смотрим друг на друга.

– Тебе следовало меня предупредить.

– Я думал, ты позвонишь перед приездом.

– Да, следовало. Но в самолете я смотрел «Темный патруль» – еще два раза. Никогда не видел ничего подобного. Ты правда понятия не имел, что они это монтируют?

– Ни малейшего.

– По дороге из аэропорта я устроил конференц-связь с редакцией «Военной машины». Они все посмотрели шоу, и мы пришли к согласию. Я собираюсь написать об этом статью.

Это совсем не то, что я хочу слышать.

– Ни за что, Эллиот. Мне плевать, поговоришь ли ты с моим командиром. Я не хочу давать интервью.

– Кто твой командир?

– Забудь об этом.

– Ладно, ладно. Я должен был попытаться. Но скажи мне, просто как друг: в конце шоу, когда ты узнал, что приближаются истребители – это было по-настоящему?

– Я не знал, что летят истребители. У меня просто было дурное предчувствие.

– Серьезно дурное.

Он ждет, что я скажу что-то еще, но я отвлекаюсь, вспоминая наш разговор в два часа ночи и пытаясь понять, почему мне показалось хорошей идеей позвать его сюда.

– По телефону я сказал, о чем хочу с тобой поговорить?

– Не совсем. Что-то о секретных делах.

Именно это я и помню, но в этом нет никакого смысла. Я не могу говорить с Эллиотом о секретных делах... не то чтобы я знал много такого уж секретного. С выходом «Темного патруля» в свет мое предвидение стало достоянием общественности, а вышедшая из-под контроля автономная программа, способная взломать лучшую киберзащиту армии? Это теория Лиссы, к которой она пришла сама, и она не давала подписку о неразглашении.

И все же, учитывая проблемы с безопасностью и нового командира, с которым нужно иметь дело, это было не самое подходящее время, чтобы приглашать в гости моего скандального друга-пацифиста – что порождает тревожные подозрения на задворках моего сознания. Это точно был я, когда говорил с Эллиотом в 2 часа ночи? Или там было что-то еще, подталкивающее меня спросить: «Сможешь приехать сюда?»

– Шелли, ты еще с нами?

Я снова фокусирую на нем внимание.

– Я нормально звучал, когда мы разговаривали?

– Да. Вполне нормально для мертвеца в два часа ночи.

Я киваю. Даже если вышедшая из-под контроля программа Лиссы реальна, я не могу винить ее в каждой своей ошибке. Я не марионетка. В Сахеле в каждый момент «царя Давида» у меня был выбор, кроме, может быть, того последнего дня, когда я знал, что нам нужно уходить.

Это вызывает другой вопрос, ответ на который Эллиот наверняка знает.

– Что превратило конфликт в Сахеле в воздушную войну? У тебя есть какие-нибудь соображения?

Он фыркает.

– Мог бы спросить меня об этом по телефону. Все превратилось в воздушную войну, потому что Ахаб Матуго всех переиграл. Он убедил какого-то богатенького оборонного подрядчика одолжить ему два истребителя «Шикра» и пилотов. Ходят слухи, что он пообещал подрядчику, что если война разгорится, они продадут больше «Шикр» обеим сторонам. Но после того, как он ударил по пограничным фортам, он указал пальцем на торговцев оружием и обвинил их в эскалации, что обеспечило ему прекращение огня, пока иностранные участники обдумывают, хотят ли они продолжать игру, если этот конфликт будет набирать обороты.

– Значит, нами пожертвовали, чтобы купить прекращение огня?

– По сути, да.

– Ведь пострадал не только форт Дассари, верно?

– Нет. Четыре форта. Но вы были первыми. Остальные эвакуировали к тому времени, как появились «Шикры».

Я киваю, снова приходя в ярость из-за судьбы Яфии и Дубея. Если бы я доверился шепоту Бога – или вышедшей из-под контроля автономной программе, что бы из этого ни оказалось правдой...

Мой фестиваль жалости к себе прерывается появлением трех военных полицейских. Они проходят через раздвижную дверь и направляются прямо к нам. Их интересует Эллиот.

– Мистер Вебер, нас попросили выпроводить вас с территории.

– По чьему приказу? – спокойно спрашивает Эллиот.

– Мистер Вебер, просто пройдемте с нами.

– Он пришел ко мне, – говорю я.

Один из них отдает честь.

– Приказ, сэр.

Я знаю, что у них нет полномочий принимать решения.

– Вы его не арестовываете?

– Нет, сэр. Просто выдворяем с территории.

Я смотрю на Эллиота.

– Твое имя в списке наблюдения службы безопасности?

– Не должно быть. Я подавал в суд, чтобы его оттуда убрали.

– Ладно, я об этом расспрошу, но сейчас тебе нужно пойти с ними.

Его брови удивленно ползут вверх.

– Вот так просто? Ты стал настолько хорош в выполнении приказов?

Я напрягаюсь.

– Здесь это так работает.

– Ты просто делаешь то, что тебе говорят? Несмотря ни на что?

Я не могу встретиться с ним взглядом, поэтому бросаю взгляд на скамейку и вижу, что отец и Лисса с напряженными лицами наблюдают за нами.

– Теперь это моя жизнь. Я должен заставить ее работать.

– В том-то и проблема, Шелли. Это не сработает. Ты работаешь на оборонных подрядчиков, и им плевать, что с тобой будет.

Вмешивается военный полицейский.

– Мистер Вебер, вам нужно пойти с нами. Немедленно.

– Нет, – мягко говорит Эллиот. – Я с вами не пойду. Вам придется меня арестовать.

– Эллиот, не надо, – умоляю я. – Не устраивай из этого медийный цирк.

– Не волнуйся, Шелли. На твое досье это не повлияет. Это просто дело принципа. Надлежащая правовая процедура.

Военная полиция его арестовывает. Я впечатлен спокойным профессионализмом с обеих сторон: и протестующего, и копов. В Нью-Йорке все было иначе – там гражданских запугивали, и некоторые из нас закончили с разбитыми лицами.

Администратор Армейского медицинского центра Келли, полковник Хизер Глисон, хмурится, сообщая мне:

– Приказ удалить мистера Вебера исходил от меня.

– Мэм, Эллиот Вебер – уважаемый журналист. Он пришел навестить меня и не нарушал никаких правил.

Ее снисходительный взгляд хорошо отрепетирован.

– Лейтенант Шелли, мистер Вебер – известный подрывной элемент. Мне совершенно ясно, что он использовал вас для проникновения на этот объект, без сомнения, для того, чтобы использовать статус таких раненых солдат, как вы, для продвижения своей антивоенной повестки.

– Мэм...

– Именно такие так называемые журналисты, как он, разжигают насилие против военных. В этом году уже произошло четырнадцать инцидентов со смертельным исходом на почве внутреннего терроризма, направленных против военных объектов. Анархисты, сепаратисты, радикалы справа и слева – они используют экономическую стагнацию в стране, чтобы разжечь недовольство нами.

Я концентрируюсь на том, чтобы держать себя в руках. В ее власти вообще запретить мне свидания – но я не дам ей повода это сделать, только не тогда, когда Лисса и мой отец сидят в приемной за дверью ее кабинета.

– Мэм, Эллиот Вебер не террорист. Он не связан ни с одной террористической группировкой. Он не призывает к насилию. Он не согласен с приоритетами финансирования правительства, но это не делает его преступником.

– Напоминаю вам, лейтенант: вы офицер армии. Как таковому, вам не следует общаться с подобными подрывными элементами, как мистер Вебер. Я настоятельно рекомендую вам ограничить контакты с ним и ему подобными. Подводя итог: я не собираюсь отменять приказ. Свободны.

Видит Бог, как бы мне хотелось развернуться и выскочить из ее кабинета.

Но мне приходится уговаривать кресло подвезти меня к двери. Полковник Глисон встает, обходит свой стол и открывает для меня неавтоматическую дверь, что еще более унизительно – и дальше становится только хуже.

В приемной, вместе с папой, Лиссой и секретаршей за столом, находится специалист Брэдфорд. Она вытягивается по стойке смирно, увидев полковника, и держит жесткое приветствие до тех пор, пока дверь кабинета снова не закрывается. Затем она обрушивается на меня.

– Лейтенант Шелли! Вы что, пытаетесь добиться моего понижения в должности? У доктора Масуда чуть не случился нервный срыв, когда он узнал, что вы замешаны в нарушении безопасности...

– Это не было нарушением безопасности.

– И, – продолжает она, как будто я не превосхожу ее по званию на много ступеней, – у вас нет разрешения часами раскатывать по больнице. Вы должны быть в постели. По предписанию врача.

Мой отец встает с дивана. Мы обмениваемся хмурыми взглядами. Я знаю, что он хочет сказать, но не даю ему шанса.

– Эллиот не виноват, что я влип в неприятности, пап. Я был глупым пацаном и сделал плохой выбор. Ты винишь его только потому, что не хочешь винить меня.

– Ты был глупым пацаном, – соглашается он. – Вебер должен был это понять и сказать тебе удалить то чертово видео, но он позволил тебе выложить его на сайте с огромным трафиком, и тем самым лишил будущего и тебя, и Лиссу, и меня.

– Это не навсегда, пап.

– О том и молюсь. Всегда. О том, чтобы ты продержался еще один день, еще одну ночь. Чтобы ты вернулся домой.

Мне нечего на это ответить. Лисса выглядит так, словно ей хочется просто испариться. Нас спасает специалист Брэдфорд.

– Мне... нужно отвезти вас в палату, сэр.

Мой отец – джентльмен, даже если он на меня злится. Он прощается у лифта, давая нам с Лиссой еще пару часов наедине до того, как ей нужно будет уезжать в аэропорт. Мы сидим в моей палате и говорим о чем угодно, только не о том, что значим друг для друга.

Я просыпаюсь ночью.

Мой оверлей говорит, что время чуть за полночь. Я проверяю электронную почту в надежде найти сообщение от Эллиота о том, что его отпустили, но там пусто, потому что мой доступ закрыт. Никаких внешних соединений. Прямо как в зоне боевых действий. Это могут быть последствия визита Эллиота, но я предполагаю, что ИИ пометил мой разговор с Лиссой – тот, где звучали такие слова, как «вышедшие из-под контроля автономные программы», «шапочка» и «Пейс Оверсайт», – и какой-то живой человек наконец удосужился его прослушать. Наверное, я буду под замком до тех пор, пока разведка не выяснит, что никакой утечки не было.

Утром внешних соединений по-прежнему нет. Я сижу в инвалидном кресле, направляясь на физиотерапию и пытаясь решить, кому можно пожаловаться, когда по выделенному для Гайденс каналу оверлея со мной заговаривает полковник Кендрик.

– Шелли. В конференц-зал. Немедленно.

Он не утруждает себя тем, чтобы представиться. Ему это и не нужно.

– Слушаюсь, сэр.

Я сообщаю коляске об изменении планов, она связывается с системой больничных лифтов, и через две минуты я уже подкатываю к дверям кабинета 114. Кендрик придерживает ее открытой для меня.

Я ожидаю допроса по поводу Лиссы или тирады о моей дружбе с Эллиотом, но ошибаюсь. Полковник закрывает дверь с выразительным стуком.

– Ты умудрился разбудить дракона.

– Что? Кого? – Тут я понимаю, что знаю ответ. – Тельму Шеридан.

Он смотрит на меня как на букашку, которую нужно раздавить.

– Откуда, блядь, ты это знаешь?

– В Дассари мы арестовали её инженеров, это её грузовики взлетели на воздух вместе с фортом.

– Ей насрать на это фиаско. Она, наверное, даже не знает о нем, но она потребовала встречи с тобой. Она будет здесь примерно через девяносто секунд.

– О боже.

– Или кто-то чертовски к нему близкий, – соглашается Кендрик.

– Что ей от меня нужно?

– Того же, чего и всем: узнать, откуда ты знал, что летят истребители. Ей крепко досталось. Кто-то её подставил. Возможно, взломал, потому что ее аналитика не смогла засечь истребители – и акции «Ванда-Шеридан» рухнули. Оборонные подрядчики в большинстве случаев поддерживают друг друга, но они без колебаний воткнут нож в спину вчерашнему лучшему другу, если в этом замешаны деньги.

– И что вы хотите, чтобы я ей сказал?

Он смотрит на меня как на идиота.

– Правду, конечно.

– Вы хотите, чтобы я сказал ей, что кто-то или что-то, заранее знавшее о воздушной атаке, взломало Гайденс и проникло в мою шапочку?

Он качает головой с бесконечно усталым видом.

– Лейтенант, вы знаете, что именно так всё и было? Знаете наверняка?

– Нет, – признаю я. – Это лишь рабочая гипотеза.

– А мы не хотим путать дракона домыслами.

– Значит, я говорю ей, что не знаю.

– Ты говоришь ей это и повторяешь столько раз, сколько потребуется, и всё это время остаешься очаровательным и вежливым. Несмотря на недавние неудачи, у нее всё еще достаточно богатства, чтобы купить всё, что она захочет. Абсолютно всё – и ей уже принадлежит целый взвод зомби в Конгрессе. Так что держи свой дерзкий язык за зубами и не давай ей повода инициировать парламентское расследование.

– Есть, сэр.

– Мне сказали, что вы всё еще очень быстро устаете.

Я неуверенно киваю.

– Позаботься о том, чтобы она тоже была в курсе, и сваливай на хрен из этой комнаты как можно скорее.

Полковник выходит. Менее чем через минуту дверь снова распахивается, и входит Тельма Шеридан. Когда я видел ее в Даллас-Форт-Уэрт, ее окружали вооруженные наемники, но сегодня она одна.