Текст книги "Первый свет (ЛП)"

Автор книги: Линда Нагата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

СВЯЗАННЫЙ БОЕВОЙ ОТРЯД
ЭПИЗОД 2: ПРОСТУПАЯ СКВОЗЬ

Рядом со мной гудит электронное оборудование. Чуть дальше я слышу слабый шепот воздуха, выходящего из вентиляционного отверстия. Запах дезинфицирующего средства смешивается с ароматом свежевыстиранных простыней. Нет ни запаха пыли, ни собачьего духа.

А затем я вспоминаю: собаки мертвы. И не только собаки.

Я содрогаюсь и отгоняю это воспоминание. Его отсутствие обнажает огромную, черную, зияющую яму... в моем теле? В моем разуме? В моей душе? Я даже не знаю, но я уже бывал в этом месте раньше, балансируя на краю этой бездны. Я попадаю сюда, когда на мне нет шапочки.

Меня обдает паникой. Почему на мне ее нет? Кто-то ее забрал? Как раз в тот момент, когда я решаю, что так оно и есть, и что я убью вора, сделавшего это, женщина со строгим голосом произносит:

– Он приходит в себя.

Затем другая женщина, чей голос звучит мягко, неуверенно и гораздо ближе ко мне, спрашивает:

– Лейтенант Шелли? Вы меня слышите?

Я слышу, но чем ближе я подхожу к полному пробуждению, тем больше мне кажется, что моя грудная клетка вот-вот рухнет внутрь этой черной пустоты. Я хочу вернуться в небытие, которое баюкало меня... или взять нож и выпустить эту беззвездную отраву внутри меня, из-за которой так тяжело дышать.

Но женщина с мягким голосом не дает мне сбежать. Она прижимает холодную влажную ткань к моим щекам, сначала к одной, потом к другой. Я снова вздрагиваю, когда по коже бегут мурашки. Затем мои глаза открываются, и я понимаю, что Африка осталась далеко позади.

Я лежу на больничной койке; мои голова и плечи приподняты, так что я могу видеть женщину в форме армейского майора, стоящую в изножье кровати. Она наблюдает за мной через прозрачные изогнутые линзы своих дальновизоров. Зеленый огонек сбоку на оправе указывает на то, что они работают в режиме записи.

Рядом с кроватью стоит та самая женщина с мягким голосом, одетая в светло-голубой халат медсестры. Ее взгляд внимателен и полон беспокойства. Она откладывает ткань и берет маленькую прозрачную бутылочку из мягкого пластика с изогнутой трубочкой. Медсестра по-доброму улыбается:

– Лейтенант Шелли, это сироп, он поможет вашему горлу.

Я понимаю, что во рту у меня пересохло, а горло саднит.

Она осторожно просовывает трубочку между моих похожих на пергамент губ. Рот наполняется холодным паром, увлажняя ткани, пока я не обретаю способность глотать. Медсестра ставит флакон обратно на тумбочку и слегка улыбается мне:

– Я вернусь чуть позже, чтобы проверить, как вы, – заверяет она и выходит из палаты. Дверь за ней плавно закрывается.

Теперь очередь майора.

– Что вы помните из того, что с вами произошло, лейтенант Шелли?

Я обдумываю ее вопрос и обнаруживаю, что помню гораздо больше, чем мне бы хотелось.

– Они мертвы, – хрипло бормочу я. – Яфия и Дубей.

– Да, они мертвы, – сухо соглашается майор. – Но вы, сержант Джейн Васкес и специалист Мэттью Рэнсом живы, благодаря вашим быстрым действиям.

– Недостаточно быстрым. Надо было шевелиться раньше.

Она признает это кивком.

– И все же, это было чудо.

В ее глазах читается голод. Она чего-то от меня хочет. Это выбивает из колеи, и я обращаюсь к оверлею, чтобы считать ее настроение. И тут я понимаю, что оверлей не активен. Единственный признак его существования – крошечная красная точка в левом нижнем углу поля зрения.

Меня накрывает волной тревоги. По условиям моего армейского контракта оверлей должен быть активен постоянно. Меня могут наказать за его отключение, поэтому я спешу исправить проблему, пока никто не заметил.

Мой взгляд фиксируется на красном огоньке. Фокусировка внимания должна вызвать меню, но ничего не происходит.

– Лейтенант Шелли?

Тон майора резок. Кажется, она что-то мне говорила, хотя я не уверен. Я хмуро смотрю на нее, внезапно преисполнившись подозрений:

– Моя система отключена.

– Знаю. На это есть санкция. Нам нужно поговорить.

Ее зовут майор Хэнсон, и она военный юрист. Она говорит:

– Вы находились в медикаментозной коме три дня, с момента нападения на форт Дассари и его уничтожения. В результате атаки вы перенесли двойную ампутацию. Вы потеряли обе ноги выше колена.

Я уже это знаю, но ее слова делают это реальностью. Я больше не могу притворяться, что мои воспоминания – это лишь остатки кошмара, который скоро забудется.

Она продолжает:

– Предпочтительнее было бы оставить вас в коме на время начала лечения, но ваш ближайший родственник, у которого есть доверенность, отказался дать на это согласие.

Я растерянно моргаю.

– Мой отец не разрешил меня лечить?

Она кивает.

– Именно так. Ваши объединенные медицинские и служебные показатели дают вам право на вмешательство 1-го Уровня – лучшее, что у нас есть.

Я понимаю, к чему все идет.

– И в чем же подвох?

Она выглядит довольной.

– Ваши вопросы говорят о высоком уровне понимания ситуации, лейтенант. Большинство солдат, приходящих в себя после медикаментозной комы, не соображают так быстро, но я удостоверяю, что вы интеллектуально дееспособны и можете принимать собственные решения.

– Где мой отец?

– Он с другим адвокатом. – Она дотрагивается указательным пальцем до своих дальновизоров, возвращая мое внимание к тому факту, что она меня записывает. – Они смотрят эту дачу показаний.

– Я хочу его видеть.

– В данный момент вы не свободны в своих действиях, лейтенант. Как у офицера армии США, у вас есть обязательства.

Я безногий калека. Чего еще они от меня хотят? Может, посадят за стол рядом с Дельфи, и следующие семь лет я буду Гайденс для дюжины пехотинцев по всему миру, пытаясь уберечь их от пули.

– Прошу вас слушать очень внимательно, лейтенант.

Неужели я снова отвлекся? Я фиксирую на ней взгляд и заставляю себя слушать.

Она говорит:

– Вам нужно выбрать один из двух вариантов, прежде чем начнется лечение. Если вы согласитесь на вмешательство 1-го Уровня, вы останетесь полевым офицером...

– Полевым офицером? – Перебивать старшего по званию – всегда плохая идея, но я настолько ошеломлен, что забываюсь. – Разве это возможно?

Она пытается снова, и в ее голосе звенят стальные нотки:

– Вы останетесь полевым офицером в регулярной армии. Если вы откажетесь от вмешательства 1-го Уровня, вы будете уволены в запас. Как гражданское лицо, вы получите право на более низкий уровень лечения. Вам также придется отбыть как минимум один год из вашего тюремного срока, который в настоящее время находится в архиве.

Я смотрю прямо в камеру на ее дальновизорах, зная, что по ту сторону сидит мой отец, смотрит на меня и молится, чтобы я использовал этот шанс и свалил к чертовой матери из армии. Я знаю, что бы он сказал: «Всего один год, Джимми, и этот кошмар закончится».

Майор спрашивает:

– Каково ваше решение, лейтенант Шелли?

Мой отец не понимает, что для меня год в тюрьме – это то же самое, что пожизненное. Суд устраивал мне экскурсию в тюрьму. Они позаботились о том, чтобы у меня было четкое представление о том, каково это будет, с чем мне придется мириться, и я знал, что не смогу этого вынести. Это выглядело достаточно дерьмово и раньше, но теперь? Я буду миленьким калекой, всеобщей куколкой. Я знаю, что либо я кого-нибудь убью, либо убьют меня.

И все же я не хочу выглядеть тряпкой.

– Если я соглашусь остаться, мне вернут мою шапочку?

Ее неодобрительный взгляд заставляет меня занять оборонительную позицию.

– Она мне нужна!

– Это часть экипировки, доступная только боевому составу в полевых условиях.

Да ни за что не поверю, что я единственный посткомбатант-эмонаркоман из LCS.

– Я слышал, Гайденс делает исключения.

– Этот вопрос вам следует обсудить с Гайденс и вашим лечащим врачом.

Черная бездна зияет все шире. Микробусины в моем мозгу бесполезны без шапочки, которая говорит им, что делать. Я закрываю глаза, желая, чтобы появилась Джейни с синей таблеткой забвения. Но из темноты выплывает юридический документ, спроецированный на мой оверлей, который внезапно вернулся к жизни – или, по крайней мере, к ее подобию.

– Прочтите это, – говорит майор. – Если вы согласны, поставьте свою подпись.

Я снова открываю глаза и заставляю себя читать. В документе описаны мои обязательства и мое лечение. Если я его подпишу, то получу передовые механические протезы, которые будут интегрированы с моей нервной системой, так что я снова смогу бегать, прыгать, карабкаться.

Я поднимаю глаза на майора.

– Здесь сказано, что протезы экспериментальные. А что, если они будут работать неправильно?

– Их заменят на менее продвинутую систему, и вас комиссуют. Условия подробно описаны в девятом разделе.

Я продолжаю чтение и узнаю, что новенькие блестящие ноги – лишь часть сделки. Мне также установят перманентный мод в голову, который заменит шапочку. Он останется там навсегда, даже после того, как я уйду из армии, и он будет постоянно включен.

Я готов подписать документ прямо сейчас, но заставляю себя дочитать всё до конца. Заставляю себя хорошенько обдумать это. Я знаю, что справлюсь с жизнью в армии. До сих пор все шло нормально. Пугает меня как раз альтернатива.

– Есть вопросы? – спрашивает майор.

Я задаю парочку, просто потому, что считаю нужным это сделать. Она дает ответы, а затем спрашивает, все ли мне понятно. Я подтверждаю, в то время как ее дальновизоры всё записывают.

В конце концов, я взмахиваю рукой в воздухе, ставя свою подпись на документе и соглашаясь продолжить свое пребывание в армии Соединенных Штатов – потому что они предлагают мне то, чего не было еще ни у кого, и это выглядит куда лучше, чем провести год в тюрьме в качестве смазливого калеки.

После ухода майора входит мой отец. Он не понимает моего решения.

– Ради бога, Джимми! Что у тебя в голове? Чем они тебя накачали?

Он на полдюйма выше меня, кожа на тон светлее, глаза грифельно-серые. Благодаря регулярным тренировкам он остается подтянутым и сильным, и обожает одеваться в добротную, консервативную одежду. Даже сейчас. На нем брюки цвета хаки и дизайнерская рубашка с коротким рукавом бледно-голубого цвета, которая контрастирует с его гневом.

– Эта армейская юристка просто обвела тебя вокруг пальца. Ты ни в коем случае не в том состоянии, чтобы принимать решения такой важности, и они это прекрасно знают!

– Пап, ты должен понять. Даже если это не то, чего хотел ты, для меня это был лучший вариант...

– Чушь собачья.

– Это не так. Послушай, я знаю, что делаю...

– Ты только что подписался еще на семь лет...

– Я это знаю. Я понимаю, что это значит.

–...и единственный способ, которым армия отпустит тебя до этого срока – это если ты умрешь.

– Пап, я не собираюсь умирать.

– Это не тебе решать! – Он поднимает руку – большую руку со светло-коричневой кожей и аккуратным маникюром – его большой и указательный пальцы находятся в миллиметре друг от друга. – Ты был вот в таком шаге от смерти, Джимми. Один из солдат твоего отряда, Мэттью Рэнсом...

– Знаю. Он спас мне жизнь. Так что я не умер, и умирать не собираюсь. – И затем, поскольку у нас уже был подобный спор раньше, я добавляю: – И я не ищу смерти.

Его губы сжимаются в тонкую линию; он отворачивается от меня. Скрестив руки на груди, он смотрит в окно. Утренний свет играет на его лице, поблескивая на седых прядях в коротких черных волосах, заставляя их казаться более заметными, чем я помню. Ему всего пятьдесят один.

Спустя пару минут тягучей тишины я спрашиваю его:

– Что там снаружи?

На его губах мелькает кривая усмешка.

– Сан-Антонио.

– Черт, я снова в Техасе?

– Армейский медицинский центр Келли.

Я хочу извиниться за весь тот ад, через который заставил его пройти, но не делаю этого, потому что извинение подразумевает, что ты поступил бы иначе, будь у тебя шанс всё переиграть.

Хирурги хотят заняться моими ногами, пока раны еще свежие, поэтому не проходит и часа, как меня начинают готовить к операции. Гайденс, должно быть, выдала прогноз с вероятностью более 95 %, что я подпишу новый контракт, потому что хирургическая бригада уже на месте и ждет меня. Мой отец шутит со мной, пока щетину на моей голове смывают. Он ждет в коридоре, пока мне очищают кишечник. Затем он идет рядом, пока меня везут на каталке в операционную. У него лицо как каменная стена, и я знаю, что он напуган.

У двойных дверей он берет меня за руку и сжимает ее.

– Все будет хорошо, – обещаю я. Он кивает и отпускает мою руку.

Но когда меня во второй раз выводят из медикаментозной комы, он сидит у моей кровати.

– Джимми, ты вернулся к нам?

Я понятия не имею, как долго был в отключке и пошло ли что-то не так. Мой взгляд скользит к оверлею, который теперь работает. Я вывожу на экран дату и время и узнаю, что провел в отключке еще пятьдесят семь часов. То есть прошло почти шесть дней с момента событий в Африке, хотя в сознании я был всего пару часов из этого времени.

Пока мой взгляд блуждает по экрану, это заставляет засветиться иконку, которую я никогда раньше не видел. Заинтригованный, я концентрирую на ней внимание, но никакое меню не всплывает; только ярлык с номером модели, который я не узнаю.

– Джимми? – снова спрашивает отец. Он наблюдает за мной, обеспокоенно нахмурившись. – Ты проснулся?

– Да. – Один-единственный хриплый слог.

Теоретически, сейчас у меня должны быть ноги – не человеческие, но функциональные. Я пытаюсь приподнять голову, чтобы посмотреть, но мое тело ослабло от бездействия, и это усилие дается мне с трудом. Я снова откидываюсь на подушку, обмениваясь взглядами со стариком.

– Они это сделали? – хриплю я.

– Сделали. – Он откидывается на спинку стула и тяжело вздыхает. – Теперь ты самый продвинутый киборг в армии Соединенных Штатов.

Не совсем то будущее, которое он для меня планировал. Иногда бывает довольно забавно, как всё оборачивается.

– Сделай фото, – прошу я его.

Он морщится от моей просьбы, но встает и откидывает с изножья кровати невесомую белоснежную простыню. Затем он достает телефон, ловит кадр, и вспыхивает вспышка. Я никогда на самом деле не видел свою травму – я просто поверил всем на слово, что всё реально – но я хочу увидеть, чем я стал. Он стучит по экрану своего телефона, пересылая изображение на мой оверлей.

– Прошло?

– Да.

Мои новые ноги и ступни сделаны из матового серого титана. Они очень похожи на кости «мертвой сестры». Крупные шарниры заменяют мне колени. Шарниры поменьше заменяют лодыжки, а еще более мелкие должны обеспечить подвижность придаткам, имитирующим пальцы ног. Это скелет робота, приживленный к моей живой плоти, питающийся калориями, извлекаемыми из моего тела. Кошмарно думать, что это я. Тот «я», которым я стал.

Толстая гипсовая повязка, почти как настоящий гипс, скрывает границу между мной и машиной. Внутри моих бедер постоянные титановые штифты были вживлены в то, что осталось от моей естественной кости. Мои перерезанные периферические нервы, которые раньше контролировали движение моих ног, теперь должны быть соединены с искусственной нервной системой протеза. По идее, я смогу сгибать ноги так, как никогда раньше не мог, а также бегать и лазать – но когда я пытаюсь пошевелить пальцами на ногах, а затем согнуть колено, ничего не происходит. Как будто там ничего нет. Я не чувствую никаких ощущений в ногах; я не чувствую боли.

– Не работает, – говорю я, и по телу прокатывается волна тревоги. Новая иконка мерцает. – Они отключены. Доктор сказал, что пройдет несколько дней, прежде чем твои... оставшиеся мышцы ног заживут в достаточной степени, а нервы прорастут в новые соединения.

Точно. Ну конечно.

Я отправляю изображение в память. Затем снова смотрю на отца.

– Покажи мне разрез на голове. – Там только две бледные линии. Они даже не красные. Хирург проделал отличную работу. – Сделай фото.

В соглашении, которое я подписал, говорилось, что под скальпом, прямо на кости, будет установлена черепная сеть. Хирург объяснил, что на макушке будут сделаны два разреза под прямым углом, затем скальп будет откинут, чтобы можно было приклеить сетку из сенсорных нитей к внешней поверхности моего черепа. Как и шапочка, она должна считывать активность мозга и стимулировать выработку мозговых гормонов, но эта сеть останется там навсегда. Я знаю, что установка прошла успешно, потому что той огромной, черной, давящей пустоты, которую я ощущал перед тем, как отключиться, больше нет.

Мой отец присылает мне фотографию моей головы, и он прав: там особо не на что смотреть.

– Волосы уже отрастают. – Я начинаю поднимать руку. И тут замечаю бежевый рукав вокруг предплечья. – А это для чего?

– Контрольный рукав. Отслеживает частоту сердечных сокращений, артериальное давление, температуру. Возможно, и твое местоположение, я не знаю.

– Передает все данные обратно на родную планету?

– Если родная планета – это пост медсестры.

Рукав не сковывает движений, поэтому я осторожно провожу рукой по щетине на голове.

– Полагаю, теперь я могу отрастить волосы, раз уж больше не буду носить шапочку.

Хотя сразу же решаю, что буду стричься под ёжик. Так это будет напоминать шапочку, пусть даже черную, а не коричневую – и я не буду выглядеть совсем уж чудиком в рядах LCS.

Иконка снова мерцает. Я пристально смотрю на нее, пока не появляется ярлык и я не вижу номер модели. Не отрывая от него взгляда, я шепчу:

– Поиск.

Ответ приходит из моей энциклопедии, которая поглотила информацию из моего нового армейского контракта.

– На что ты там смотришь? – спрашивает отец.

– На новую иконку. Она подписана номером модели черепной сети.

– Врачи занялись ею в первую очередь. Ты чувствуешь от нее какой-нибудь эффект?

– Не напрямую. Я чувствую себя нейтрально, но это хорошо. Я не хочу ничего чувствовать.

Он бросает на меня обеспокоенный взгляд. Он не знает, что я эмо-наркоман, и я не хочу ничего объяснять. Сейчас все нормально. Нет причин говорить об этом. Я чувствую себя в точности так же, как если бы на мне была шапочка, и именно этого я и хочу.

Вечером мне дают таблетку, которая аккуратно вырезает ночь из потока времени. Следующее, что я понимаю – уже рассвет. Я чувствую себя настолько дезориентированным, что проверяю свой оверлей просто чтобы убедиться, что прошла всего одна ночь.

Я пытаюсь сесть. У меня это не совсем получается, но удается приподняться на локте, что позволяет мне взглянуть на панель управления кроватью. Я как раз пытаюсь в ней разобраться, когда входит CNA – сертифицированная помощница медсестры, незаменимый сотрудник больницы для мелких поручений. Это крупная темнокожая женщина с теплой улыбкой и маленькими глазками, которые с удивлением смотрят на меня из-за тонкой прозрачной оправы ее дальновизоров.

– Доброе утро, лейтенант! Уже проснулись? Как спалось?

– Как убитый.

– Лейтенант, у нас здесь так не говорят.

Знаки отличия и бейдж говорят, что ее зовут специалист Кэрол Брэдфорд. Она готовит меня к новому дню эффективно и с минимумом неловкости, а затем радостно сообщает, что я возвращаюсь к работе.

– Этим утром у вас запланирован час физиотерапии.

В итоге я оказываюсь одет в выданные армией футболку и шорты. Мои новые ноги всё еще не работают, поэтому она приводит мускулистого молодого рядового, чтобы он помог мне перебраться с кровати в инвалидное кресло с откидной спинкой. У меня на несколько секунд кружится голова, пока мое сердце соображает, как снова качать кровь вверх.

Специалист Брэдфорд подозрительно переводит взгляд с меня на дисплей своих дальновизоров.

– Вы нормально себя чувствуете?

– Вполне. – Я хлопаю по контрольному рукаву. – Полагаю, мы это не снимаем?

– Нет, не снимаем.

Она пристегивает меня, а затем я раздражаю ее, наклонившись вперед, чтобы взглянуть на свои ноги робота.

– Вы пытаетесь снова вызвать у себя головокружение?

Мои плечи болят, когда я сжимаю подлокотники, но впервые у меня появляется отличный вид на мои костлявые серые ступни, балансирующие на подножках кресла, и на мои голени – матового, не бликующего серого цвета – и на коленные суставы. Мне хочется узнать, как выглядит место, где титан встречается с живой тканью, но это скрыто под гипсовой повязкой. Я всё еще не чувствую никакой боли в культях; я вообще ничего не чувствую.

Я отталкиваюсь от подлокотников и умудряюсь снова откинуться на спинку кресла.

– Мы готовы? – спрашивает меня специалист Брэдфорд. Я киваю. Так или иначе, мне придется заставить это работать.

Физиотерапия фокусируется на моей спине, плечах и руках. Это больно, но не настолько, чтобы я захотел остановиться. Я прошу остаться подольше, но это не по расписанию, так что меня возвращают в постель. Вскоре я понимаю, что устал, стягиваю с себя футболку и пытаюсь уснуть.

Мрачные образы из снов приходят и уходят в моей голове – идущие «мертвые сестры», сжимающие в тесных объятиях мертвых солдат, и анонимные призраки, неразборчиво шепчущие в моем оверлее. Затем мой мозг переключается, вызывая из памяти запах, сладкий и теплый. Я вижу солнечный свет на смуглой коже, легкий блеск тонких масел и крошечные, блестящие волоски. Лисса. Во сне я нежно кусаю ее за бедро, и ее кожа вздрагивает от внезапно пробежавших мурашек. Пряный, пьянящий запах ее лона бьет мне прямо в мозг, когда я пробую ее на вкус, каждую сложную складочку.

– Шелли?

– Что ты здесь делаешь, детка? – спрашиваю я, мое сознание дрейфует за закрытыми веками.

– Ты проснулся?

Я улыбаюсь, зная, что это вопрос с подвохом.

– А ты была бы здесь, если бы я проснулся?

– Черт возьми, Шелли! Тебе обязательно всегда быть таким засранцем? Открой глаза и посмотри на меня.

Я, конечно же, делаю, как она говорит. И она действительно здесь.

– Господи, – шепчу я, глядя на нее снизу вверх – ангел, спустившийся из моего личного Рая. Иконка черепной сети мерцает, и мое колотящееся сердце начинает биться ровнее.

Лисса высокая и стройная, темноволосая и темноглазая – почти идеальная смесь азиатской и европейской крови, с примесью гавайской. У нее три крошечные веснушки, образующие идеальный равносторонний треугольник у внешнего уголка правого глаза, и еще одна на мочке левого уха. Сегодня на ней короткая серая юбка и облегающая шелковая блузка без рукавов. Ее блестящие волосы падают ниже плеч. Она пытается лукаво улыбнуться, но я ей не верю. Ее глаза опухшие и красные.

– Ты плакала.

– Идиот, – шепчет она. – Конечно, я плакала.

Лисса мне больше не принадлежит. С тех пор как я пошел в армию. Теперь мы друзья. Хорошие друзья. Мы постоянно переписываемся. Она не рассказывает мне о своих парнях; я не рассказываю ей, когда убиваю людей. Обо всем остальном мы говорим. Но это осторожная дружба. В мой прошлый отпуск я спросил, могу ли я прилететь в Сан-Диего, где она теперь живет. Она сказала мне не приезжать.

– Наверное, тебе позвонил мой отец.

Она слегка неуверенно кивает.

– Он держал меня в курсе. Я не приехала раньше, потому что он сказал подождать, пока ты не выйдешь из операционной и не очнешься.

– Да, я в основном спал.

– Прости, что разбудила. Просто... я здесь ненадолго. Я улетаю обратно сегодня вечером.

Она говорит это с нотками защиты, словно хочет сохранить некоторую дистанцию между нами, но в то же время поднимает руку – тонкие, сильные пальцы с ногтями, выкрашенными под бронзу. Мы оба смотрим, как эта рука движется, словно обладая собственной волей, пока кончики ее пальцев не ложатся на обнаженную кожу моего плеча – электрическое прикосновение, которое заводит меня так быстро, что кружится голова. Прошло больше двух лет с тех пор, как мы с Лиссой находились в одной комнате. Еще дольше – с тех пор, как я был внутри нее, но меня переносит обратно в то время, когда между нами всё было по-другому. Ее тоже.

Я тянусь к ней. Она падает в мои объятия, и мы целуемся, жестко и неистово, как будто это последний день на земле, и мы собираемся встретить его конец трахаясь.

– Иди ко мне, – рычу я. И она это делает. Она бросает сумочку на пол, опускает поручень кровати и забирается ко мне в постель. Ее губы скользят легкими, горячими поцелуями по моему лицу, шее, груди, соскам, пока я не вздрагиваю. Я едва могу сидеть самостоятельно, но мне и не нужно садиться, чтобы забраться рукой под ее юбку, проникнуть пальцами в ее трусики и почувствовать горячие, влажные небеса ее влагалища. Мягкий, порывистый вздох, когда я ловлю ритм ее настроения, и через несколько секунд она кончает; ее могучая тьма содрогается на моих пальцах волна за волной, пока, наконец, она не шепчет:

– Пошел ты, Шелли, мудак. Зачем ты всё испортил?

Я целую ее лицо, зная, что вопрос риторический. Мы оба понимаем, что я тупой кусок дерьма.

Она кладет голову мне на плечо, делая долгие, глубокие вдохи. Моя рука всё еще между ее бедер. Через пару минут она шевелится и начинает откидывать простыню, но я перехватываю ее запястье:

– Нет.

Она прекрасно знает, о чем я думаю.

– Ты не хочешь, чтобы я видела, как выглядят твои ноги.

– У меня нет ног.

Она высвобождает запястье.

– Твой отец сказал, что у тебя есть новые. – Она садится, ее губы слегка приоткрыты, пока она смотрит на мою промежность, где шорт и простыни недостаточно, чтобы скрыть доказательства моей похоти. – Как бы там ни было, член у тебя остался – и ты всё еще тот еще мудак.

Она откидывает простыню, и на этот раз я не пытаюсь ее остановить. Она осторожно стягивает с меня шорты; а затем опускается между моих ног. Я пытаюсь сдерживаться. Я хочу, чтобы это длилось вечно, но кончаю так же быстро, как и она, извергаясь в теплую камеру ее рта с приглушенным рыком.

О боже, как же давно это было. А затем я теряю сознание.

Когда я снова прихожу в себя, надо мной стоит медсестра, вытирая мне лицо мокрой мочалкой и изучая меня раздраженным, хмурым взглядом. По другую сторону кровати Лисса держит меня за руку, выглядя виноватой.

– Шелли? – шепчет она.

В ушах звенит, а кожа липкая от пота, но я говорю ей:

– Я в порядке.

Медсестра закатывает глаза и качает головой.

– Надеюсь, оно того стоило.

– Без сомнений.

Она бросает на меня строгий взгляд.

– Лейтенант Шелли, мне плевать, сколько прошло времени. Во время моей смены это больше не повторится. Не в том случае, если вы хотите, чтобы ваша девушка осталась. Понятно?

– Да, мэм.

Медсестра – капитан. Я не собираюсь с ней спорить.

Она стучит по моему контрольному рукаву, а затем бросает на Лиссу уничтожающий взгляд.

– Если я увижу учащенное сердцебиение, я лишу его посетителей.

– Да, мэм, – шепчет Лисса. Она стоит как вкопанная, пока дверь за медсестрой не закрывается. А затем: – Блядь, – шепчет она. – Шелли, ты меня так напугал.

– Прости. Но я рад, что ты здесь.

Я протягиваю ей руку. Она ее не берет. Я позволяю руке упасть обратно на кровать, и секунд двадцать или больше мы просто смотрим друг на друга, ожидая, что будет дальше.

Я думаю, что она уйдет. На самом деле, я в этом уверен.

Но я ошибаюсь. Она забирается обратно в постель, свернувшись калачиком рядом со мной, в кольце моей руки.

Я вдыхаю ее запах, нежусь в тепле ее тела, смотрю в ее темные глаза, чувствуя, как реальность ускользает от меня. Лиссы не должно быть здесь. Не в том мире, который я теперь знаю.

Всё было иначе, когда я был гражданским. Тогда мы принадлежали друг другу. Но когда я пошел в армию, всё изменилось, и моя половинка нашего пазла больше не подходила.

– Почему ты приехала? – спрашиваю я ее.

Ее лоб морщится в раздраженной гримасе.

– Почему тебе обязательно задавать глупые вопросы?

– Это не глупый вопрос. Ты бросила меня, Лисса, и я тебя не виню. Это было разумно. И раз уж ты разговаривала с моим отцом, ты знаешь, что я остаюсь на службе. Так что ничего не изменилось, кроме того, что теперь я частично робот. Так почему ты здесь?

Моя Лисса – аналитик данных. Она работает в передовой компании под названием «Пейс Оверсайт» и великолепно справляется со своей работой. Она применяет свой аналитический ум и в личной жизни, очень стараясь поступать разумно. Она не бросала меня из-за того, что разлюбила. Когда я ушел в армию, она переоценила наши отношения, взвесила факты и будущие вероятности и пришла к выводу, что то, что между нами было, больше не сработает. Поэтому она положила этому конец, прежде чем одиночество, обида, чувство вины и тревога заставили бы всё это сгнить.

– Мы всё еще друзья, – говорит она мне, и на ее глазах наворачиваются слезы. – Мы всегда были друзьями. И всегда ими будем.

Она дрожит, пытаясь сдержать свое горе. Ее рука сжата в кулак на моей груди, и я знаю, что мы подошли к той части пьесы, где я должен сказать ей, что она заслуживает лучшего, чем то, что я могу ей дать, что ей нужно жить дальше, позволить своему сердцу исцелиться.

Но я этого не делаю. Я не настолько благороден.

– Я люблю тебя, Лисса. Сейчас и навсегда.

Ее слезы текут, теплые и мокрые, мне на плечо. Через несколько секунд она приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня. На ее накрашенных щеках видны влажные дорожки. Глаза покраснели, из носа течет.

– Я люблю тебя, Шелли. Даже сейчас, и я не знаю почему.

Я улыбаюсь.

Она улыбается в ответ.

Затем она снова кладет голову мне на грудь и вздыхает.

– Не умирай, ладно?

– Ладно.

И какое-то время после этого между нами царит покой.

Мы вздрагиваем и просыпаемся, когда открывается дверь. Входит специалист Кэрол Брэдфорд с подносом для обеда. Увидев Лиссу, она одаривает нас обоих широкой ухмылкой.

– Лейтенант, сэр! Я слышала, вы тут устроили себе лучшую терапию из возможных. И правильно, я считаю.

Лисса смеется и встает, разглаживая юбку, на этот раз без малейших признаков смущения

. – С ним много хлопот? – спрашивает она, пока Брэдфорд балансирует подносом в одной руке, а другой поднимает поручень кровати.

– Никаких хлопот! Потому что мы держим его в спячке большую часть времени. Не так ли, лейтенант?

Я вынужден согласиться, что это правда.

Брэдфорд распаковывает мой обед и ставит поднос передо мной, приподнимая кровать так, чтобы я сидел.

– Должно быть, вы впечатлили их на физиотерапии сегодня утром, сэр. Они назначили вам еще один сеанс после обеда.

Ее взгляд смещается – она проверяет экран своих дальновизоров.

– Примерно через девяносто минут. – Она одаривает меня понимающей улыбкой. – Занимайтесь чем хотите до тех пор.

Когда дверь закрывается, Лисса усаживает свою сладкую попку на край кровати, но, наткнувшись на мою титановую голень, всё еще скрытую под простыней, тут же вскакивает.

– Какого...? Ох. – На ее щеках вспыхивает румянец. – Можно посмотреть?

Мне не очень этого хочется, но это просто говорит мое тщеславие.

– Конечно. Давай.

Она приподнимает простыню, несколько секунд хмуро разглядывает то, что видит, а затем возвращает простыню на место, прежде чем снова сесть на край кровати – на этот раз более осторожно.

– Почему это случилось с тобой?

Она смотрит на меня поверх подноса с обедом, склонив голову набок, словно я – какая-то особенно сложная статистическая задача, так что я почти уверен, что это не экзистенциальный вопрос.