Текст книги "Наши запреты (СИ)"

Автор книги: Lina Mur

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Глава 8

Лейк

За любой грубостью скрывается боль. Даже за самым громким смехом скрываются раны, которые кровоточат внутри. За страхом скрывается желание. За каждой эмоцией, за каждым словом, за каждой слезой, за каждой улыбкой, за каждой сухостью всегда что-то стоит, и зачастую это не искренность, а отчаяние, боль, горе, непринятие, игнорирование и одиночество. Есть люди, которые притягивают к себе своим смехом, разговорами, шутками, яркой энергией и силой. Они как магниты. Рядом с ними очень приятно находиться, хочется потрогать их, прижаться к ним, вдохнуть их аромат. Но когда закрывается дверь, и они остаются одни, то эти люди становятся самыми несчастными в мире, самыми одинокими и самыми печальными. И это начало их конца. И ведь никогда не угадаешь, что сделает такой человек с собой, а зачастую он умирает слишком молодым, потому что боль становится всем миром, и он разрешает поглотить себя.

Смотрю на ничего не выражающее лицо Доминика и думаю о том, что он именно из таких людей. Он так славно умеет скрывать свои эмоции, даже глаза бывают пустыми, безразличными, скучающими, словно ему всё надоело в этом мире. Но я считаю, что это ложь. Он научился скрывать себя настоящего, потому что в прошлом кто-то его сильно разорвал и, может быть, не один человек. И тот факт, что он позволил себе попросить меня остаться в такой важный для него момент, сильнее притягивает к нему, чем его трюк с упавшим полотенцем. Я люблю страдать. Это одна из причин, по которой я оказалась в такой ситуации.

Доминик ещё какое-то время смотрит на экран, и я хочу предложить ему взять на себя этот удар, ведь он уже знает правду. Отсюда и страх открыть это письмо. Он знает, что ему будет больно, и что это в очередной раз разрушит его. Если бы Доминик был уверен, что у него четверо детей, то не боялся бы открыть это письмо. Сейчас он не собирал бы себя внутри по кусочкам, чтобы просто увидеть правду. Доминик щёлкает на трекпад, чтобы открыть письмо. Я продолжаю держать его за руку, машинально поглаживая пальцем его ладонь. Меня всегда это успокаивало, когда так делала бабушка. Порой я сама себя так успокаиваю. Ничего не могу понять по выражению лица Доминика. Он скрыл всё. Просто смотрит на экран и не двигается. Его дыхание не нарушается, челюсть не сжимается от ярости. Ничего. Просто восхитительно, как Доминик умеет управлять собой. Просто невероятно и больно. Это что ж такое должно было случиться с ним, раз он этому научился? Кто ему так яростно разорвал сердце?

– Мне очень жаль, – шепчу я.

Доминик моргает и переводит на меня взгляд.

– Я ничего не сказал.

– И не надо. Мне просто очень жаль. Если хочешь поговорить, то я с удовольствием поболтаю с тобой. Если хочешь помолчать или остаться один, то я уйду или буду сидеть молча.

Он хмурит брови, вырывая свою руку из моей, сжимает её в кулак несколько раз, а потом вытирает о простыни, словно ему мерзко от моих прикосновений. Но не думаю, что это правда. Предполагаю, что Доминик просто демонстрирует своё желание быть одиноким, фальшивое желание. Я улавливаю в его глазах молчаливый вопрос, и это один из тех немногочисленных моментов, когда он позволяет себе разговаривать со мной глазами. Это случалось всего три раза. Три. В остальное время я лишь могу догадываться, о чём он думал. Первый раз, когда он посмотрел на меня, пока я вела катер. Там была благодарность за то, что я увеличила скорость. Второй раз, когда он впервые открыл глаза после двух суток его непонятного бреда, стонов и всхлипов. Вот тогда я увидела больше, чем должна была. Я увидела огромную чёрную дыру душевной боли и уязвимость. И сейчас третий раз, когда он говорит со мной таким образом.

– Всё просто, – произношу я, прочистив горло. – Если бы ты уже не знал правды, то тебе не было бы страшно, и ты бы сразу же открыл это письмо. Ты знал, что у тебя трое детей и был в этом уверен. Но не хотел верить, ведь тогда это докажет, что ты лишь живой человек, а не робот. Это подвергнет тебя тем эмоциям, которые ты ненавидишь в себе, подавляешь и отвергаешь их. Они тебе не нравятся, потому что делают тебя человеком, состоящим из плоти и крови, мужчиной с собственной и страшной для тебя историей боли и страданий. Поэтому я и поняла, что у тебя трое детей, а не четверо. Результаты показали, что этот ребёнок не твой. И вместе с этим ты понимаешь, что тебя надурили, или ты сам это сделал с собой, потому что это было намного проще, чем иной выбор. Ты осознаёшь, что ошибся и сделал это специально. Ты и раньше это подозревал, Доминик, но искал боль и наказание за что-то. Ты искал эти страдания. Можешь отрицать, но я, как человек, который обожает страдать, знаю все твои чувства, которые ты скрываешь. Мы страдаем не специально, Доминик. Мы делаем это ради наказания самих себя за желание верить, любить и просто быть живым. Вот и всё. Принесу тебе обед.

Коротко улыбнувшись, встаю с кровати и выхожу из спальни. Какой ужас. Вот так воспитывать ребёнка и не знать, что тебя обманули. Для такого человека, как Доминик, это ад. И женщина, которая его обманула, ещё больше усложнила его отношения с другими женщинами. Он и так видит всех нас, как материал, кусок мяса, который достоин лишь быть трахнутым. Я уже больше не удивляюсь, почему Доминик не считает женщин равными себе. Но он также был и неверен своей жене. Он сказал, что это дети от другой женщины, любовницы. Так кто был первым? Кто подорвал доверие Доминика ко всем женщинам этого мира? Его мама? Она умерла, и по всему видимому, он её любил. Он не сказал ничего плохого о ней, лишь упоминал положительные для него качества в ней. Но, может быть, это была именно она? Его мать не дала ему чего-то? Она не любила его так, как ему этого хотелось? Не знаю. Да и моё ли это дело?

Беру тарелку с обедом и стакан с водой. Возвращаюсь в спальню и вижу, что Доминик закрыл ноутбук и отложил его в сторону.

– Вот, надеюсь, тебе понравится. Выглядит вроде бы вкусно. Это таблетки. Тебе нужно принять каждую из них по одной, хорошо? – передаю ему тарелку и показываю на блистеры с лекарствами, пока ставлю стакан на тумбочку.

– А ты куда? Снова пойдёшь бегать за птичками? Даже не покормишь меня? Я ещё слаб, – Доминик нагло ухмыляется, и мне обидно, оттого что он снова запрятал себя за вот этим поверхностным флиртом со мной. Это раздражает, потому что ненастоящее. Это его способ избежать проблем и боли. Секс – его лекарство, которое он сам себе прописал. Но секс лишь всё усугубил, так как дал ему гнилую почву для его доводов насчёт того, что все женщины – продажные шлюхи.

– Я пойду в душ. И ты сам можешь поесть. Тебе нужно привыкать заботиться о себе, Доминик. Я тебе не мамочка. Я твоя заложница, вот и помни об этом всегда, а не только, когда тебе это удобно, – недовольно фыркнув, быстро выхожу из спальни, чтобы он не сделал хуже. Точнее, чтобы он снова не попросил меня остаться. Я, конечно, понимаю, что моё поведение странное, но мне оно понятно. Не хочу сближаться с Домиником, или как там его зовут. Я даже не уверена в том, что это его настоящее имя. Он постоянно грубит мне и заставил меня сидеть в этих четырёх стенах, даже не понимая, как мне плохо. А мне очень плохо. Так страдать я не люблю.

– Почему ты злишься? – выкрикивает Доминик, когда я пролетаю мимо его спальни с охапкой чистой одежды в руках. И мне нужно постирать. Мне нужно чёртово нижнее бельё, свежее нижнее бельё и одежда. Это последнее, что у меня осталось. Я не успела заняться стиркой после приезда в Чикаго.

Сначала ничего не отвечаю, но потом выхожу из ванной комнаты, понимая, что так нельзя поступать. Я не буду уподобляться ему и вести себя, как Доминик.

– Я не злюсь, – уже спокойнее говорю, заглянув в комнату.

– Когда женщина говорит, что не злится, то она определённо злится, судя по хлопнувшей двери в ванную. И тот факт, что ты вернулась, означает, что устроишь истерику, будешь орать, бросаться вещами и угрожать мне, манипулировать мной и пытаться напасть на меня.

– Прости? – недоумённо шепчу. – Почему я должна всё это делать? Я нападаю только в крайнем случае, когда в мой арендованный домик вламываются. И я не устраиваю истерик на пустом месте.

– Ты женщина, – Доминик кладёт в рот ложку с рагу и указывает ей на меня.

– И что? Это не значит, что мы все друг на друга похожи. Я вернулась, чтобы объяснить, почему была так резка, и извиниться за это, – обиженно произношу, всплёскивая руками.

– Извиниться? Ты, правда, собралась извиняться?

– Может быть, и нет, это, к слову, пришлось, но точно хотела объяснить, что я злюсь на себя, потому что думаю о тебе больше, чем должна. Я постоянно так делаю. Я быстро привязываюсь к людям, ищу им оправдания снова и снова, пока всё это не доходит до критической точки, и тогда, когда мне наглядно показывают что-то плохое или причиняют физическую боль, меня отпускает. Поэтому я разозлилась на себя за то, что опять делаю с собой это, а я обещала себе, что больше не буду сближаться с неподходящими людьми. Ты неподходящий для меня человек, и уж точно мы с тобой друзьями не станем. Я даже не знаю, буду ли я жива через пару дней, не убьёшь ли ты меня, и не будет ли у меня проблем с законом из-за тебя. Поэтому вот так. Я злилась не на тебя, а на себя, Доминик. И ушла для того, чтобы подумать и остыть. Когда я злюсь, то говорю гадости, а потом мне стыдно, – отвечаю, заправляя за ухо прядь волос и кусая нижнюю губу.

Доминик пару минут, вообще, не двигается, даже его рука зависла в воздухе вместе с ложкой, а потом он моргает и хмурится.

– Ты могла бы быть прекрасным шпионом, Лейк, или актрисой. Сделаю вид, что я поверил, – пожав плечами, он опускает взгляд и продолжает есть.

– Ладно. Я не буду переубеждать тебя в том, что не вру. Это бесполезно. Ты уже вынес мне вердикт, – с горечью в голосе шепчу я и выхожу из его комнаты.

Вытерев слёзы обиды, встаю под душ и немного плачу, чтобы как-то пережить такое недоверие. Не понимаю, почему Доминик до сих пор не понял, что я не хочу его убивать. Я бы могла. Фактически у меня было миллион вариантов, он был в моих руках. Но он жив, и ему становится лучше. Это нечестно. Доминик заставляет меня сомневаться в себе и в том, что я чувствую. Это раздражает. Он перекладывает на меня свои проблемы, а они мне не нужны. У меня их… чёрт. У Доминика мой мобильный, а если он увидит сообщения? Если он… чёрт.

Быстро одевшись в джинсы и футболку, я выскакиваю из ванной комнаты и возвращаюсь к Доминику.

– Мне нужен мой телефон, чтобы проверить вопросы от подписчиков, – требовательно поднимаю руку и вытягиваю её, чтобы он вернул его. Доминик поел. Съел всё, и как я могу увидеть, принял лекарство.

– Хрен тебе, – не открывая глаз, отвечает он.

– Это моя чёртова работа, Доминик. Ты не можешь меня её лишить! – возмущаюсь я, топнув ногой.

– Тебе очень нужен твой телефон? – спрашивает он, приоткрывая один глаз, и я киваю.

– Да.

– Что ты готова за него сделать?

– Ты совсем обнаглел? Я за тобой ухаживаю и готовлю тебе!

– Этого мало. Как насчёт поцелуя? – прищуривается он, и его губы лениво растягиваются в нахальной улыбке.

Засранец.

– Оставь его себе, – фыркаю я и направляюсь к выходу.

Ничего, постираю пока, чтобы сбросить пар. Нет, каков наглец!

– А если я прибавлю к оплате не только возвращение твоего телефона на тридцать минут в моём присутствии, чтобы видеть, что ты делаешь, но также ты сможешь задать мне один вопрос. Любой вопрос. И я на него отвечу честно и раскрою полностью эту тему. Как тебе такое, куколка?

Останавливаюсь и снова фыркаю себе под нос.

– Не интересует. Ты меня не интересуешь.

Ухожу и собираю грязные вещи, чтобы постирать их, как и постельное бельё. В прачечной, пока изучаю стиральную машинку и сушилку, я задумываюсь над тем, что предложил Доминик, и почему он это сделал. Нет, с поцелуями всё понятно. Он просто кобель. Да и вряд ли ему раньше отказывали, так что Доминик сделал это целью своей жизни от скуки, ведь других вариантов у него нет, и он точно выздоровел ниже пояса. Там всё в порядке. Там даже всё не просто в полном порядке, а в хорошем таком, твёрдом, мощном порядке… меня что-то занесло.

Дёргаю головой, насыпая порошок в лоток.

И всё же. Зачем Доминик предложил задать ему вопрос, если он, в принципе, не из любителей поболтать? Да порой он просто молчит, ничего не отвечает и явно не распространяется о своей жизни. Бабушка говорила, что нужно слышать людей. Слышать, о чём они просят даже в, казалось бы, обычной шутке. Просят. Доминик из тех, кто добровольно не откроет свои тайны. Он никому не доверяет и полностью спрятался в себе. Вряд ли он, вообще, с кем-то говорит по душам. Это не его конёк. Ну а если он решил таким образом поговорить, продав свои ответы за поцелуй? Есть плата, есть якобы насильственное принуждение продемонстрировать товар. Это предлог для самого Доминика, иначе он не может. Только обмен, который удобен ему. И он сам назначил цену за поцелуй. И дело здесь не в телефоне, а в нём самом. Ему нужно с кем-нибудь поговорить. И он выбрал меня, но завуалировал всё так, чтобы не выглядеть инициатором.

Включив машинку, направляюсь в спальню Доминика, который так и лежит с закрытыми глазами.

– Три вопроса, – произношу я, заставляя его открыть глаза. – Ты вернёшь мне мой мобильный на час, я покажу тебе, что делаю в нём. И ты ответишь на три любых моих вопроса с полным раскрытием темы и с одним дополнительным, уточняющим вопросом к каждой теме.

– Как ты так быстро перешла с одного вопроса к целому сочинению? – смеётся он.

– Просто. Так ты согласен? Или хрен тебе, а не поцелуй, – прищуриваюсь я.

– Хм, – он задумывается и кивает, приподнимаясь и облокачиваясь спиной о кровать. – Но поцелуй должен быть долгим, глубоким и взрослым. Ты будешь использовать свой язык и соблазнять им, скажем, что поцелуй будет длиться десять минут.

– Думаю, тебе хватит и двух минут. Вряд ли ты продержишься дольше, – равнодушно пожимаю плечами, сдерживая улыбку от его обиженно поджатых губ.

– Ты нарываешься, Лейк, – цедит он сквозь зубы.

– Вот и посмотрим. Так ты согласен? Я плачу за твои ответы, как и описала их. Час моего личного времени в моём телефоне, взрослым поцелуем с языком, даже могу постонать для тебя и потереться, если уж тебе так нужно целых десять минут. Надеюсь, ты продержишься, хотя… хм, сомневаюсь, – протягиваю ему свою руку.

Это его задело. Это его сильно задело. Раненое эго.

– По рукам. Тебе пиздец, – Доминик хватает меня за руку и дёргает на себя так, что я с писком лечу на кровать.

– Идиот, – бью его ладонью по плечу и сажусь. – Значит, ты согласен?

– Да. Давай задавай свои вопросы, и мы перейдём к самому интересному. Чтобы ты знала, что у меня талантливое тело. Очень талантливое. Я охуенный.

Закатываю глаза от его самолюбования.

– И как ты живёшь с таким раздутым эго? Оно ещё тебя не вытеснило с кровати. Это печально, ведь тебе всегда с ним приходится соревноваться.

– Это твой вопрос, – он прищуривается.

– Это был сарказм. Мой первый вопрос: о чём ты мечтаешь?

– Что? – Его лицо удивлённо вытягивается.

– О чём ты искренне мечтаешь, Доминик? – повторяю я.

– Ты серьёзно? Ты решила потратить вопрос на это дерьмо? Ни о чём. У меня всё есть. Дура, – разочарованно качает головой он.

Кто ещё из нас дурак, Доминик.

– Уточняющий вопрос: неужели, в своей жизни ты никогда ни о чём таком не мечтал, что абсолютно не выполнимо? Неужели, ты никогда не думал, что мог бы вернуться в прошлое и что-то исправить? Неужели, ты никогда не мечтал о чём-то несбыточном? Неужели, даже в детском возрасте у тебя не было желания мечтать? Отвечай развёрнуто.

– Это идиотизм, Лейк. Я не помню такого.

– А если немного поднапрячься, Доминик? Ведь есть что-то, о чём ты очень мечтал раньше. Что это было?

Он думает. Очень долго. Правда, долго. Доминик копается в своей памяти, и это убеждает меня в том, что он держит слово. Он пытается ответить честно, что ему и нужно было. А всегда нужно начинать с истоков. Хотя бы так пусть увидит, кто он такой на самом деле.

– Я мечтал воскресить свою маму, – отвечает он.

Взмахиваю рукой, предлагая продолжить, так как ответ слишком сухой.

Доминик глубоко вздыхает и недовольно цокает языком.

– Её убили. Мой отец заказал её. Повредил её машину, хотя она и так была старой. Я обещал ей, что заменю тормоза и отдам в ремонт машину, у меня были деньги. Я заработал их. Это был мой подарок ей на день рождения, но я так и не отвёз её машину в ремонт. Мама никогда не жаловалась. Она постоянно работала, чтобы содержать меня. Она редко была дома, всегда уставала, едва двигалась. Я хотел ей помочь, старался, пока мы не переехали в Чикаго. А потом у меня началась своя жизнь. Мама была недовольна тем, что я часто пропадал по ночам, мне было десять лет, когда я впервые не пришёл домой. В это время я работал. Я был курьером. Мы вместе с моим другом развозили наркотики и собирали деньги. Я был рослым парнем, любил драться, и у меня были ножи. Я использовал их. Мама написала заявление в полицию о пропаже ребёнка, а я вернулся утром, и она всыпала мне. Я накричал на неё и прогулял школу, потому что мы с Грегом пошли есть мороженое и играть в футбол. С того момента мы с мамой постоянно ругались. Каждый раз я обещал, что изменюсь, и извинялся, но обманывал снова и снова. Мне перестало быть стыдно. В двенадцать лет я уже был полностью самостоятельным, как и в последующие годы, и сам покупал продукты. Я хотел, правда, хотел отремонтировать ей машину, но прогулял эти деньги. Я должен был встретить маму с работы, чтобы пойти вместе с ней поужинать, это тоже было частью моего подарка. А утром планировал забрать её машину, это была суббота, но я не вернулся домой. Я был пьян в кругу обнажённых женщин и под кайфом. Вернулся домой только к вечеру с цветами и извинениями, но узнал от соседей, что мама погибла этим утром. Она разбилась. Тормоза не сработали, когда она выехала на работу. И она проехала на красный свет, в её машину врезался грузовик, мчавшийся на полной скорости, и скрылся с места преступления. Она погибла моментально. И я мечтал отомстить. Думал, что если сделаю это, то она простит меня. Простит и вернётся, чтобы поругаться со мной и сказать, что она меня просто проучила. Но мама не вернулась. Она не воскресла.

Боже мой. Быстро вытираю слезу и опускаю голову, чтобы он не видел жалости в моих глазах.

– Я соболезную тебе, Доминик. Мне очень жаль, что такое с тобой случилось, и ты остался один. Но она тебя любила, – шепчу я. – Твоя мама тебя любила, Доминик, и это всё, что ты должен помнить о ней. Она любила и всегда тебя прощала. И за это тоже она тебя простила. Тебе очень повезло, что у тебя была такая мама, у кого-то, вообще, не было даже таких отношений. Ты не должен винить себя, потому что это бессмысленно. Оттого что ты продолжаешь страдать по этому поводу, ты не воскресишь её, а сделаешь хуже себе. Хотя тебе это нравится. Нравится страдать, нравится эта боль, потому что ты оттуда черпаешь свои силы. Но ты знал, что боль порождает ярость, и эта энергия недолговечна? У неё есть свой срок. И он может истечь в любой самый неподходящий момент. Ты будешь безоружен. Ты утонешь. Все мы совершаем ошибки, особенно в подростковом возрасте. Все. И страдают те, кто нас любит. Но это не значит, что мы это сделали специально. Это не значит, что мы должны наказывать себя всю свою жизнь. Это значит, что нам просто нужно помнить об этой ошибке и обратить её в силу. Выстроить другие приоритеты, изменить их, ведь старые не сработали. И зачастую цена слишком высока за повторение этих ошибок. Слишком. Эта ошибка будет повторяться снова и снова, пока ты не потеряешь то, что держит тебя на плаву. И тогда уже будет слишком поздно что-то менять, но у тебя ещё есть время. Его полно, пока жив ты и те, кому ты нужен. Твоя мама делала всё это для тебя и заботилась о тебе не с чувством отвращения или же отвержения тебя, как своего сына. Она принимала тебя и заботилась о тебе из чувства любви. Поэтому тебе и больно до сих пор, как и страшно. Ты считаешь, что если будешь вести себя, как она, то превратишься в неё, а твои дети станут тобой. Но они уже твоё продолжение, как и ты продолжение своих родителей. Не важно, какими они были. Ты часть их, они часть тебя. Твои дети часть тебя, а ты часть их.

– Я ненавижу своих детей. Ненавижу. Особенно дочь. Я ненавижу её, – рычит Доминик.

– Это ложь. Ты не можешь ненавидеть их, раз волнуешься за них. И я не слышу в твоём голосе ненависти. Когда ты упомянул отца, то это было ощутимо. Сейчас же это сожаление. И я думаю, что ты просто боишься признаться себе в том, что больше всех любишь именно свою дочь, но она женщина. А ты не позволяешь себе любить женщин. Но вопрос закрыт. Теперь второй, ты готов, или мы разорвём сделку? – подначиваю его.

Я знаю, что делаю, потому что иначе он снова закроется и оставит после себя кучу хвостов, которые его задушат.

– Я ни хрена не сдамся, Лейк. Задавай свои вопросы, – выплёвывает он.

Начал злиться, и самое интересное, что Доминик перестал скрывать свои эмоции. Когда точно коснуться его ран, воткнуть в них что-то, к примеру, едкое слово, то тогда он отпускает контроль. И его глаза горят. Горят силой и желанием победить.

– Хорошо. Второй вопрос: ты когда-нибудь любил женщину, но не свою маму?

– Нет. Никогда, – моментально отвечает он. – Я их трахаю.

– Уточняющий вопрос: ты был женат. Зачем ты тогда женился, раз не любил свою жену? Какой в этом смысл?

– Сын. Она залетела от меня. У меня не было выбора. Я не хотел расстраивать маму, – отвечает он и поджимает губы.

– Ты обещал раскрытые ответы, Доминик. Это сделка, – напоминаю ему.

– Я был под кайфом и пьян, когда переспал с этой сукой. Даже не помню об этом. Не помню. Какие-то отрывки. Это был мой второй сексуальный опыт. Она была старше меня на два года. Училась с нами в одной школе, была черлидершей и сукой. Настоящей сукой, меня от неё воротило, а она таскалась за мной, пару раз отсасывала мне в туалете, и всё. Потом мы оба оказались на вечеринке. Мы с Грегом принесли травку, наркотики и кучу алкоголя. Она записала наш с ней секс. Я был не в себе. Мне было насрать, кого трахать. Через пару месяцев мне должно было исполниться четырнадцать лет. Я только начал познавать этот мир шлюх. И она залетела. Специально. Я знаю. Она сама призналась в этом, сказав, что раз я отверг её, унизил перед подругами в школе, то теперь буду страдать всю свою жизнь с ней и нашим ребёнком, которого она носит. Конечно, я признал ребёнка, так как эта тварь устроила истерику своим родителям и моей маме. Она обвиняла меня в насилии, в наркотической зависимости и в куче всякого дерьма, хотя сама была хороша. Я согласился на ней жениться. Мы даже юридически всё оформили, чтобы я не сбежал. Родители забрали её из школы, чтобы оставить всё втайне, и переехали в другой город. Она училась на дому, пока не родила. Она не разрешала мне увидеть сына, её родители меня на порог не пускали, как и мою маму. Мне было насрать, если честно. Я желал ей сдохнуть во время родов. Потом, когда мне исполнилось шестнадцать, а ей восемнадцать, мы поженились. Она хотела хорошую свадьбу, но её родители палец о палец не ударили, они не дали денег, моя мама и я всё оплачивали. Все желания этой суки. Нам дали специальное разрешение, и мы поженились. Она осталась жить со своими родителями, а я обрёл свободу. Но когда я поступил в колледж и проучился там всего три месяца, она вернулась и оставила мне ребёнка, а сама свалила, и всё. У меня на руках оказался ребёнок, который не знал меня, а я его. Я ни хрена не знал о детях. Грег помогал мне. Я ушёл из колледжа, мою маму убили, и у меня было хреновое настроение. Всё случилось за какой-то месяц. Я, блять, выживал. Единственный, кто меня не кинул, был Грег. Мы оба работали, он из-за меня ругался со своими родителями, а потом переехал ко мне, в дом моей мамы. Мы вместе воспитывали Роко, менялись и дежурили по очереди. Я ненавидел эту суку. Ненавидел всё в ней. Затем она вернулась, и я был идиотом. Я принял её, потому что сыну нужна была мать. Мать, которой было насрать на своего сына. Ей нужны были деньги, чтобы покупать алкоголь и наркотики, – Доминик делает паузу, сжимая кулак.

Я даже боюсь шелохнуться, ужасаясь жестокости этой женщины. За что она так с ним поступила? Господи, за что? За то, что мальчик её не захотел? Эта женщина была больной.

– Я переспал с ней снова. Она пыталась измениться. Старалась, как я думал. Она больше времени начала проводить дома, играла с Роко, встречала меня и пыталась наладить наши отношения. Она рыдала и умоляла простить её, попробовать снова ради Роко. Она уехала лечиться на полгода от зависимостей и вернулась здоровой. Я поверил ей. Поверил. Я мудак, тупой мудак. Я знаю. Я поверил ей. Подумал, что мы могли бы быть семьёй. Мы могли бы сделать всё правильно, как хотела моя мама, чего она желала мне. Но спать с ней я не мог. Мне было противно. Омерзительно. У Грега был день рождения, поэтому я вернулся домой пьяный и под кайфом. Я лёг спать. Я это помню. Лёг в свою кровать, проверив Роко. Он спал. Я лёг, и она забралась на меня. Я был тупым. Моё тело отреагировало, и я трахнул её. Я трахал её всю ночь. Лупил её во время секса, душил, мстил ей даже в сексе. Я ебал её. Жёстко её ебал. Специально оставил кучу следов, потому что ненавидел себя за то, что позволил этому случиться. Она залетела опять и родила мне дочь, и я… она не впустила меня в палату. Кричала и называла меня насильником, психом и чудовищем. Она вызвала полицию, только бы я не увидел свою дочь. Она сбежала вместе с ней. С моей, мать её, дочерью. Я нашёл их быстро и когда увидел дочь, то возненавидел её. Она была её копией. Копией. И я отошёл в сторону. Я просто не смог даже взять её на руки. Не мог смотреть на неё, а дочь росла с ней. Она постоянно выставляла меня мудаком, изменяла мне на глазах моей дочери. Она бросала дочь в машине, пока трахалась с любовниками. Она… сделала всё, чтобы я никогда не имел возможности принять этого ребёнка. Я не принял. До сих пор. Она настроила её против меня. И однажды… однажды эта сука пыталась отсосать нашему сыну. Она… это был пиздец, – Доминик проводит ладонью по своим волосам и глубоко вздыхает.

– Я не поверил ему, понимаешь, Лейк? Роко говорил мне, что мама странно себя ведёт и трогает его. Моет его, а сыну это не нравилось. Я ему объяснял, что это его мама, и она может его трогать. Он ей важен. Роко ненавидел её. Он презирал её и защищал свою сестру от неё, но она часто забирала Раэлию, бросала Роко, и иногда я находил его запертого в подвале одного. Якобы он сам там запер себя и специально устраивает истерики, чтобы отомстить ей. Затем Роко начал воровать. Я так думал. У сына появились проблемы в школе, постоянные драки, сигареты, он был слишком мал для этого дерьма. Я наказывал его. Он признавался, что взял у меня деньги, украл у матери украшения и попросил старших ребят сдать их в ломбард, чтобы были деньги. Я, конечно, пытался разобраться и думал, что Роко попал в плохую компанию, но нет. Роко прогуливал занятия. Он словно прятался. Стал замкнутым. Однажды мне нужно было улететь, и Роко попросил запереть его в клетке, стоящей в подвале. У нас такие были и до сих пор есть. Я сказал ему перестать нести эту хрень и заниматься. Я улетел, а когда вернулся, то нашёл избитого Роко в клетке, в которую его посадила мать за то, что он подрался с кем-то в школе. Сын был голодный, больной и тихий. Я накричал на него, на свою жену, но она винила во всём его, сказав, что он пытался напасть на Раэлию, свою сестру, потому что у него неконтролируемые приступы агрессии. И я поверил, ведь Роко всё подтвердил. Я поверил в это дерьмо. С каждым днём Роко превращался в обозлённого, язвительного подростка, который творил такую хрень, что порой я не верил, что это мой сын. Мало было мне проблем со своей женой, которая трахала всех, у кого есть член, так ещё и Роко. Я жил в аду. Дочь меня ненавидела, потому что я орал на её мать, сын выкидывал номера, жена стала унижением для меня везде, где бы мы ни появлялись. Она сливала обо мне информацию, продавала её, ставила мне палки в колёса и признавалась в этом. Мстила на каждом шагу, просто при каждом вздохе мстила. Я планировал её убить и мог это сделать. Я хотел.

Взволнованно кусаю губу, ожидая продолжения.

– Я часто уезжал из дома, иногда брал Роко вместе с собой, потому что Раэлия меня ненавидела. Она откровенно ненавидела меня и призирала. Роко учился и часто был наказан за свои прогулы, побег из дома, воровство, хранение наркотиков, которые я находил каждый раз в его карманах или комнате. В одну из таких поездок я забыл документы. Перед этим поругался со своей женой и уже в аэропорту понял, что документов нет. Я оставил их на столе в своём кабинете и ушёл, чтобы не врезать этой суке. Мне пришлось перенести рейс, и я вернулся домой. Было так тихо. Даже обслуживающего персонала не было, что довольно странно, потому что я платил им за постоянное присутствие в доме. Я поднялся наверх, забрал документы, зашёл к Роко. Не помню, зачем я это сделал. Я открыл дверь и увидел, что его нет, и в его кровати спит моя дочь. Она проснулась и закричала на меня, чтобы я уходил и, вообще, разбился на самолёте за то, что снова наказал Роко и запер в клетке, стоящей в подвале. Но я этого не делал. Я наказывал его, да, но никогда не держал его в клетке. Дочь начала плакать, и я выбежал из спальни. Я не мог понять, что происходит, и почему Роко в подвале. Когда я спустился, то увидел то, что, блять, до сих пор мне снится порой. Мой сын голым был прикован к грёбаной стене, а моя жена сосала ему. Понимаешь? Она сосала, блять, член тринадцатилетнего мальчишки! Член своего сына, Лейк! Я был в таком ужасе. Роко плакал, выгибался, умолял её остановиться. Он ревел и завывал, а ей было насрать. Она угрожала ему, что подставит его хуже, чем раньше. Он должен молчать и дать ей то, что она хочет. И тогда я вспомнил страх в глазах сына, его слова о том, что она его трогает. Я не поверил ему. Я, блять, не поверил ему. Я не поверил… а он страдал всё это время. Я так разозлился, заорал от боли за своего сына и ненависти к этой твари. Схватил её за волосы и отшвырнул от сына. Роко отключился. Он просто отключился. В его заднице я обнаружил вибратор, а эта сука смеялась. Смеялась, ведь Роко скоро сможет дать ей ребёнка, в котором я отказывал. Тогда я ударил её. Ударил её кулаком по лицу. Врезал ей и, схватив Роко, убежал вместе с ним. Я держал его на руках и качал. Я позволил этому случиться. Позволил ей сделать такое с моим сыном. С моим мальчиком. Я позволил ей запирать его в этой грёбаной клетке, не кормить, бить и насиловать. А моя дочь кормила его, ухаживала за ним… она же была крошкой. Она была такой маленькой и считала, что это я монстр и сделал такое с сыном. Это был не я, блять! Это был не я! Это же был… не я. Не я… – голос Доминика хрипит.