Текст книги "Наши запреты (СИ)"
Автор книги: Lina Mur
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
Глава 6
Лейк
Каждому человеку в этом мире нужна отдушина. Кто-то вышивает, кто-то что-то чинит, кто-то смотрит сериалы, кто-то спит, а кто-то, к примеру я, печёт. Это единственное, что помогало мне раньше не сойти с ума. Меня отвлекает монотонная готовка, а затем украшение выпечки. И когда я не могу найти равновесие, сбросить напряжение или просто разгрузить голову, то это начинает сводить меня с ума. И моё сумасшествие намного хуже, чем крики, разбитая посуда и ярость. Я начинаю гнездоваться и готовиться к бою. Ничего не могу с собой поделать, поэтому я и оказалась на улице ночью, чтобы подстричь газон. Я нашла газонокосилку в пристройке, как и кучу других инструментов. Обошла весь дом и узнала, что в нём всего две спальных комнаты. Одна из них закрыта и не просто на замок, а это система безопасности, от которой нужно знать пароль. А также у Доминика, действительно, полно различных консервов начиная от супа в банках, заканчивая фруктами, и никакой выпечки нет. Никакой. Это убивает меня. Мне нужен нормальный сахар, желательно много шоколада и орехов. Помимо этого, на территории дома, который выглядит вполне нормальным и даже безобидным, есть небольшой пруд, куда прилетают птицы. Одну из сгоревших птиц я нашла недалеко от забора и уж точно не собираюсь проверять слова Доминика по поводу высокого напряжения. Так что осталось лишь косить траву. Что, по крайней мере, немного помогает мне снять свою нервозность.
Наступает полноценное утро, когда я грязная и потная возвращаюсь в дом. Приняв душ, проверяю спящего Доминика и беру телефон, на котором появилось сообщение с незнакомого мне номера. А если это пришло Доминику? Я могу его прочитать? А если это мне? Господи, пусть будет только не мне. Пожалуйста. Только не мне… чёрт.
Я едва не роняю телефон, когда вижу ненавистные мне слова: «Ты по мне скучала?» Это просто полная задница. Законченная задница. Ненавистная мне задница. Грязная задница. А сколько стоят услуги Доминика? Нет, я бы не смогла заказать человека, даже если он моральный урод, насильник и убийца. Блокирую номер телефона и удаляю сообщение, а затем проверяю свой блог, отвечаю на вопросы и подтверждаю встречу с подписчиками. Только вот я не уверена, что доживу до этого дня. И я снова хочу есть. Когда я нервничаю, я ещё и ем, словно мне мало моих килограммов. Достаю банку с персиками, вскрываю её и бросаю в рот один, пока мою кухонный гарнитур. Хотя он выглядит новым. Здесь всё выглядит новым, как и кожаный диван с креслами, камин, которым никогда не пользовались. Здесь даже пыли нет, что довольно странно. Бросаю взгляд на сумку Доминика и тяжело вздыхаю. Я покопалась в ней. Да, я это сделала. Я любопытная, и это мой крест. Я ожидала найти в ней много оружия, но оказалось, что там два ноутбука, какие-то жёсткие диски, ещё приборы, о которых я никогда даже не слышала, и немного упаковок с пулями, ещё два пистолета, один из них с глушителем, бронежилет, спортивная одежда и новые документы. Там явно ненастоящие данные Доминика, а я даже не знаю, сколько ему лет. Доминик, это его настоящее имя? И он часто упоминает маму, которая, вероятно, умерла, так как он говорит обо всём в прошедшем времени. А я выключила духовку в домике, который сняла? Продукты пропадут в холодильнике, пока меня нет? Господи, моя голова сейчас взорвётся. Я больше так не могу.
Помыв руки и убрав всё на кухне, возвращаюсь в спальню и специально хлопаю дверью, чтобы разбудить Доминика. Мне нужно с кем-то поговорить, иначе я сойду с ума. И мне на радость Доминик издаёт стон и приоткрывает глаза.
– Прости, я нечаянно, – натягиваю виноватую улыбку и плюхаюсь в кресло, стоящее рядом с его кроватью.
– Врёшь, – хрипит он, подавляя зевок. – Что случилось, куколка? Соскучилась?
Меня передёргивает от его слов, потому что я сразу же слышу другой голос, и это вызывает внутри меня чувство омерзения.
– Проверяю, жив ты или нет, – фыркаю я, поднимая ноги, и упираюсь подбородком в колени.
– Сколько времени?
– Где-то полдень? Как ты себя чувствуешь?
– Словно меня едва не убили, – хмыкает он.
Его лицо уже прилично обросло тёмной щетиной, и теперь он выглядит старше. Нужно его побрить. Точно.
– А у тебя есть машинка для бритья? – интересуюсь я.
– Нет. Зачем тебе она?
– Не важно, – тяжело вздыхаю и бью ногой по креслу.
Доминик переводит взгляд на мою ногу, и я стискиваю челюсть, чтобы перестать это делать.
– Что случилось, Лейк? – прищуривается он, пытаясь сесть, но сразу же с руганью падает обратно.
– Я… схожу с ума, – шёпотом признаюсь. – У тебя даже яиц нет.
– Могу одолжить свои, – улыбается он.
– Придурок, – закатываю глаза и цокаю. – Я хочу что-нибудь испечь. Мне это нужно. Ты хочешь есть? Хочешь?
– Нет… Лейк, какого хрена, ты сейчас несёшь?
Тяжело вздыхаю и подскакиваю с места. Я принимаюсь ходить туда-сюда перед его кроватью, ища для себя развлечение, а точнее, отвлечение от своих мыслей.
– Лейк, не мельтеши, у меня голова начинает болеть. Что с тобой происходит?
– Тебе насрать на меня, как и мне на тебя. Так что не делай вид, что это тебе интересно, – фыркаю я, продолжая метаться. – А если посадить цветы? У тебя есть здесь какие-нибудь семена? Или… или… хочешь, я приготовлю тебе жаркое? Я нашла макароны в банке, и есть говядина, а ещё овощи. Я могу… или… или персики. Одну банку я съела, но там полно их ещё. Я покосила траву, вымыла всю кухню, протёрла пыль, помыла полы. Господи, здесь даже телевизора нет, и плохо ловит сигнал, я не могу посмотреть никакое кулинарное шоу. Нет, мне нельзя смотреть такое шоу, иначе я свихнусь. У тебя даже муки нет, чёрт бы тебя побрал!
Поворачиваюсь к нему, ожидая понимания, проницательности и хотя бы какого-то сочувствия к моей ситуации, но на лице Доминика не написано ничего. Оно тупое. Вот просто тупое.
Чёрт.
Возвращаюсь в кресло и начинаю дёргать ногой, кусая губу и ища варианты, которые я могла бы сделать сейчас.
– Ты голоден, да? – спрашиваю его и, не дождавшись ответа, продолжаю говорить, как со стеной. – Я могла бы… хм, поменять твою постель. Точно! Могу перевернуть тебя и сменить постельное бельё, а потом я бы постирала его и погладила. У тебя есть здесь утюг? А что за тайная комната? Там хранится что-то важное, или ты там прячешь трупы? Птичка умерла. Её убил твой жестокий забор. А может быть, ты мне скажешь, как отключить это напряжение на заборе, и я могла бы пройтись по лесу, потом покататься на лодке, искупаться. Вода в реке холодная? Ты купался в ней? Наверное, там много бактерий, а я их не люблю. Почему у тебя нет муки и яиц? Мне нужно что-то спечь. Я…
– Лейк, заткнись! – выкрикивает Доминик, и я вздрагиваю.
Недоумённо смотрю на него, а он всё же приподнимается, кривясь, и немного садится, опираясь спиной о подушки. Зря он это сказал. Ой, как зря.
– Что ты сказал? – злобно прищуриваюсь я. – Заткнуться? А я вот не могу, ясно? Не могу! Мне нужно разговаривать, поэтому я разбудила тебя, засранец! Ты притащил меня сюда, а я не хотела быть здесь! Я собиралась, чёрт возьми, готовить, встречаться со своими подписчиками и присмотреть квартиру на долгое время! Но ты мне все планы разрушил своей этой раной! Мне нужно выйти… я должна уйти отсюда, Доминик.
Опускаюсь на колени перед его кроватью и хватаю его за руку.
– Скажи мне пароль… мне нужно, понимаешь? Я не могу находиться взаперти. Не могу… это сводит меня с ума. Я… мне душно. Почему здесь так душно? Нужно открыть окно. Почему так душно? У тебя есть мука? – подскакиваю на ноги и подбегаю к окну, но не могу его открыть. У меня дрожат руки. Мне нужно прийти в себя. Я должна перестать так часто дышать. Я должна.
– Тупое окно! – кричу, ударяя кулаком воздух. – Тупое, тупое окно! Тупой дом! Ненавижу этот дом! Выпусти меня! Выпусти меня, мать твою! Ты должен меня выпустить отсюда! Ты должен! Я больше так не могу! Всё закрыто! Все двери, понимаешь? Закрыто!
Поворачиваюсь к кровати и хватаюсь за голову. Думай, Лейк, думай, как выбраться отсюда. Где-то должен быть выход. Он есть. Точно есть. Придут тебя кормить, и ты ударишь. Ты должна. Он просто псих. Грёбаный псих, и бабушка его накажет. Я всё ей расскажу. Всё расскажу. Она выгонит его. Она узнает, какой он мудак на самом деле.
Резко мой телефон издаёт звук, и я вздрагиваю. Мой пульс от страха повышается.
– Нет, нет, нет, нет, нет. Не смей мне писать больше. Нет, – шепчу, добегая до телефона быстрее, чем его заберут у меня. Нужно позвонить бабушке. Я должна позвонить бабушке. Она умрёт. Он убьёт её. Я не могу. Я…
– Куколка.
Взвизгиваю от внезапно появившегося мужчины в кровати. Я не помню его… господи. Недоумённо смотрю на Доминика. Я помню его.
– Куколка, дыши. Дай мне телефон, я разберусь. Дай мне телефон, – он протягивает руку, но я сжимаю мобильный, мотая головой.
– Он мой. Я не могу дышать. Я должна уйти. Я… здесь так душно. Всё закрыто. Я позвоню бабушке, и она приедет за мной. Я… должна. Я…
– Куколка, иди сюда. Давай. Иди сюда, – Доминик похлопывает по кровати рядом с собой, и без раздумий я ложусь рядом с ним. Утыкаюсь лицом в его бок и жмурюсь.
– Вот так. Всё в порядке. Ты не заперта. Здесь много воздуха, – он похлопывает меня ладонью по плечу. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три. Он словно отбивает ритм, и моё сердце подстраивается под него, грудь словно развязывают, и я могу легче дышать. Раз, два, три. Медленнее. Раз. Два. Три. Медленнее.
– Боже мой, мне так стыдно, – бормочу я, ещё крепче жмурясь. – Прости. Я… господи.
Дёргаюсь назад, чтобы уйти, но Доминик нажимает на моё плечо, обхватывая его пальцами с такой силой, отчего я взвизгиваю. Там точно останутся синяки.
– Лежи. Всё в порядке. Ты подвержена паническим атакам?
– Нет, я просто… люблю печь. Мне нужно печь. Нужно всегда чем-то заниматься, просто печь. Я хорошо пеку, – бормочу я.
– Моя дочь живёт с паническими атаками очень долгое время. Я так боялся их. Всегда боюсь, что они начнутся, когда дочь будет рядом со мной, а я не буду знать, что делать. Мой психолог рассказывал мне схему действий, но мне всегда было страшно. Я предпочитал отсутствовать дома, только бы не быть рядом с ней в такие моменты. Всё доставалось моему сыну. Мне проще утилизировать, чем решить эту проблему. Я не хочу её решать и никогда не хотел.
Поднимаю голову и сбрасываю руку Доминика с себя. Сажусь на кровати и смотрю в его глубокие глаза, которые сейчас тоже не особо что-то выражают. Они просто есть. Он словно не испытывает никаких эмоций. Но я знаю, что Доминик может это делать, просто он очень глубоко прячет их.
– Ты избегаешь свою дочь, которой нужна помощь? Которой нужен ты? – тихо спрашиваю его.
– Да, именно так. Я хреновый отец, признаю это. Я никогда не хотел быть отцом и не люблю своих детей. Я, вообще, детей не люблю, – легко признаётся он.
Любого другого человека, это бы ужаснуло, но я чувствую лишь печаль и боль.
– Бабушка говорила, что порой родителям не дают время созреть для рождения детей, и они их бросают, потому что не готовы быть ответственными за них. И дело не в том, что они не умеют любить, а в том, что просто не готовы. Но когда ребёнок появляется и остаётся в такой семье, то вырастают высокие стены из обиды и злости на детей, потому что они разрушили жизнь родителей. Взрослые винят детей за то, что выбрали сами.
– Я не выбирал быть отцом, и мне твои нравоучения не нужны, – холодно отрезает Доминик.
– Это не нравоучения, а лишь наблюдения. Я сама из тех детей, от которых отказались. И если честно, я благодарна за это. Очень больно жить с теми, кто тебя ненавидит за то, что ты дышишь. Но как бы ты ни отрицал, это был твой выбор. Тебя изнасиловали, чтобы от тебя забеременеть?
– Я не буду…
– Просто ответь. Тебя изнасиловали? Тебя связали, накачали наркотиками, изнасиловали и заставили воспитывать детей? Ответь. Это же легко для такого, как ты. Ответь, – подначиваю его.
– Нет. Я был просто юным пацаном. Мне нравился секс, – фыркает он.
– Не важно, выходит, это ты решил переспать с той женщиной. Это ты решил не предохраняться. Это ты решил осудить своих детей и переложить на них вину за то, что ошибся. Ты не принимаешь эту ошибку. Тебе больно. Тебе страшно до сих пор. Но знаешь что, Доминик? Родителем быть очень сложно. Это непосильный труд, и рискуют только или идиоты, или храбрецы. Ты из какой категории? Вряд ли ты идиот, значит, храбрец, который пока сам не может принять тот факт, что он отец.
– Я хочу спать. Уйди. Мне нужно выспаться и уехать отсюда, – рявкает Доминик.
Задела. Я его задела. И у него, правда, есть дети, которых он не принимает. Теперь мне стало намного легче, у меня есть сотня вариантов развития сюжета его прошлого, своего рода сериал, который я буду смотреть.
– Я не дам тебе спать. Буду хлопать дверью, – угрожаю ему.
– Чего ты от меня хочешь? – спрашивает Доминик, бросая на меня злой взгляд, и сразу же закрывает глаза.
– Диалога. Ты когда-нибудь вёл нормальный диалог с женщинами? – интересуюсь я.
– Нет, мне неинтересен ваш трёп. Мне интересно только трахать вас, вы лишь для этого созданы, – грубо отвечает он.
Обидно. Но его ответ открывает ещё больше вариантов. Кто его так обидел? Доминик не принимает своих детей, не хотел быть отцом, значит, брак по залёту. Он упоминал, что вдовец, хотя это ещё не точно. Но он явно не любит свою жену и презирает её за то, что она заставила его быть с ней, привязав детьми. Это жестоко. Это самое ужасное, что может сделать женщина с мужчиной, который её никогда не полюбит. Отсюда и ответы о том, что он только трахает женщин. Доминик мстит всем: себе, любовницам, своим детям, даже мне. Он просто огромный спящий вулкан боли, который в любое время может извергнуться. Интересно.
– Чего затихла? – спрашивает он, и я ловлю его прищуренный взгляд.
– Думаю о тебе, – честно отвечаю. – Больше мне не о ком здесь думать. Так что теперь ты герой выдуманного мной сериала.
– Ты ёбнутая, – Доминик закатывает глаза и снова смотрит на меня, но уже изучающе. – Дай свой телефон. Мне должны прислать сообщение насчёт моих детей.
Протягиваю ему мобильный, и он просматривает его. Мельком взглянув на сообщение, он сразу же закрывает его, и прячет телефон под подушку.
– Я запрещаю тебе его брать, ясно?
– Нет. Это мой телефон, и мне нужно следить за подписчиками, отвечать на их вопросы и публиковать отложенный контент. Мне нужен мой телефон. Он кормит меня.
– На время, пока мы здесь, он мой, потом верну. С тобой может кто-то связаться, и я должен знать кто. Я не доверяю тебе, Лейк.
– Что мне нужно сделать, чтобы ты доверял мне хотя бы здесь?
– Отсосать, – отвечает он и расплывается в улыбке.
– Это твой стандартный ответ, верно? Ты настолько защищаешь себя и свои раны, что никого к себе близко не подпускаешь. И да, я права. Я знаю многих людей, похожих на тебя. У них свои раны, и они их обожают. Ты это обожаешь. Ты кончаешь, когда думаешь о них. Не думала, что ты такой трус, Доминик. Ведёшь себя, как трус, не желая признавать, что у тебя огромные проблемы с женщинами из-за твоей жены. Сложила два плюс два, и я не дура, просто помни об этом. А теперь ты мне надоел. Я ненавижу трусов, – фыркнув, выхожу из его спальни под его шокированное молчание и хлопаю дверью.
Теперь мне лучше.
Иду в кладовку и выбираю нужные консервы для обеда. Хочу рагу, но лучше бы это был вкусный и сытный сэндвич. Я так скучаю по хлебу. И вот эти мысли возвращают меня в то, что случилось рядом с Домиником. У меня была паническая атака из-за клаустрофобии. Я ненавижу закрытые помещения, поэтому живу в доме, поднимаюсь по лестнице пешком, не использую лифты и всегда езжу в машине с открытыми окнами. У меня давно их не было, и вот здесь случилось опять, а всё из-за этого грёбаного сообщения. Мне нужно позвонить следователю. Я обещала ему, если мне напишут, связаться с ним. Но теперь не могу этого сделать, да и Доминик решит, что я его сдам. Последнее мне невыгодно, у меня есть все шансы остаться живой, потому что я не верю, что Доминик меня убьёт. Я не верю. Хотя надо бы поверить, но я не могу. Доминик не такой, каким хочет казаться. Он слишком сломлен, слишком разорван внутри, слишком груб и слишком обижен и зол. У него всё слишком, и уж точно увлекаться таким мужчиной не стоит. Мне хватает своих проблем. Я закончила с подобным типом мужчин. Закончила.
– Лейк, – зовёт меня Доминик, пока я помешиваю в своей любимой сковородке что-то вроде рагу из макарон, овощей, томатной пасты и кусков консервированной говядины. Здесь даже специй нет, а я люблю поострее.
– Иду! – отвечаю ему.
Выключаю рагу и накрываю его крышкой от кастрюли, которую использую, как тазик. Вхожу в спальню и вопросительно выгибаю бровь, ожидая, чего хочет от меня Доминик.
– Мне нужно помыться.
– Тебе нельзя. Мочить швы нельзя. Я же протёрла тебя. Ты в порядке, – хмурясь, подхожу к нему.
– От меня воняет, и меня тошнит от этого. Я хочу помыться.
– Хм, встать сам сможешь? – спрашивая, складываю руки на груди, а Доминик поджимает губы, злобно глядя на меня.
– А на кой хрен ты мне здесь?
– Вообще-то, я твоя заложница, и по логике, трепещу от страха, – хмыкаю я.
– А ты трепещешь? Что-то не похоже, – он скептически выгибает бровь. – Ты, вообще, самая странная заложница на моей памяти.
– Я такая, – улыбаюсь ему. – Но в душ не пойдёшь.
– Я не буду их мочить. Я хотя бы голову помою, и мне нужно отлить, блять.
– Можешь воспользоваться кастрюлей, я потом всё уберу. Не беспокойся, я ухаживала за бабушкой после инсульта. Она была лежачей несколько месяцев. Так что я не испытываю никакого омерзения к этому.
– Ты рехнулась? Я не буду ссать в грёбаную кастрюлю. Мне нужно встать. Я должен встать. Поможешь ты мне или нет, это не важно, но я встану, – Доминик упрямо и медленно двигается к краю кровати. Его лицо бледнеет от потуг и боли, а ещё слабости, головокружения и других побочных эффектов после большой потери крови.
Мне ничего другого не остаётся, как подойти к нему, откинуть одеяло, грубо толкнуть его на здоровый бок и положить правильно руку.
– Перенеси весь вес на плечо, не напрягай пресс, вставай исключительно через плечо, предварительно свесив ноги, – инструктирую я.
Он делает всё, как я говорю. Его мышцы напрягаются при каждом движении, и это так красиво. Загорелая кожа Доминика блестит от пота, а я облизываю губы от желания укусить его.
Доминик садится, и я понимаю, как ему плохо. Хотя он очень упрям и глуп, наверное, раз терпит такую боль и ужасную слабость, от которой его кожа приобретает серый цвет. Но он сидит. Его веки трепещут, а по виску скатывается капелька пота. Хочется ударить его из-за того, как он жесток с собой, словно ему нравится физическая боль, и он тащится от неё. Может быть, так оно и есть. Может быть, именно так он справляется с душевной болью, заглушает её и легко игнорирует. Может быть…
Доминик протягивает мне руку, и я подхватываю её. Помогаю ему встать. Он опирается на меня и подаётся вперёд. Мне приходится обхватить его сильнее чуть выше раны и сделать пару шагов назад, чтобы самой не упасть. Доминик весь дрожит, шумно дышит мне в волосы, а я утыкаюсь носом в его плечо, позволяя ему прийти в себя. Я молчу, осознавая, что любое сказанное мной слово сейчас он воспримет очень плохо, оно ещё сильнее начнёт раздражать его и злить. Вряд ли он привык быть слабым, особенно перед женщинами, которых искренне презирает и не уважает.
– Готов идти? – спрашиваю его, вскинув голову.
– Да, – его голос хрипит, но он сразу же прочищает горло и говорит более чётко и резко, – да. Пошли. Всё в порядке. Это было не так уж и страшно.
Подавляю улыбку, и мы медленно идём. Шаг за шагом. Я придерживаю его одной рукой за спину, другой рукой, лежащей на груди, не позволяю ему упасть вперёд. Если даже такое случится, я его перехвачу, и он не навредит себе. Мы выходим в коридор, и здесь Доминик путается в ногах. Он поворачивается, и я вместе с ним. Толкаю его в грудь, чтобы не дать ему упасть, но он всё же падает вперёд, и я оказываюсь зажата между его телом и стеной. Охаю, а Доминик издаёт стон, опираясь двумя руками о стену по бокам от моей головы.
– Ты в порядке? – тихо спрашиваю его, замечая, что он часто дышит.
– Дай мне… пару секунд, – жмурясь, бормочет он. Я машинально поглаживаю его ладонью по груди, стараясь успокоить и сказать хотя бы так, что это нормально для его состояния. В этом нет ничего ужасного и унизительного, о чём, вероятно, беспокоится Доминик.
Он открывает глаза, и я в который раз удивляюсь тому, насколько красивыми они могут быть. Глубокий карамельный оттенок с горьким шоколадом и вкраплениями чёрных и золотых точек. Его зрачки расширены, но совсем немного, как у обычного человека. И что меня сбивает с толку в этих глазах, что они словно история. Долгая и болезненная история за ширмой безразличия, грубости и ненависти. Это похоже на экран, который разделяет его настоящего и того, кем он стал. И этот экран толстый, практически непробиваемый и с одной стороны очень пыльный.
– Что-то интересное увидела, куколка? – ухмыляется Доминик, и я моргаю, моментально возвращаясь в настоящее из своих мыслей.
– Да, твои глаза, – киваю я. – Ты же знаешь, что глаза – это зеркало нашей души?
– Тогда там нет ничего интересного. У меня души давно нет.
– Вряд ли. Ты живёшь, дышишь и явно умеешь чувствовать. Поэтому душа у тебя есть, только ты её в клетку посадил, чтобы она не требовала от тебя честности. Не злись, это не нотации, а просто мои наблюдения, мне же нужно дополнить твой образ в своей голове. Там сериал, не забыл? Пошли, тебе уже явно лучше, – хмыкнув, надавливаю на его грудь, но он не двигается. Озадаченно поднимаю голову, а Доминик наклоняется ниже. От него исходит не самый приятный аромат, но это мне абсолютно не мешает задержать дыхание и метнуть взгляд на его приоткрытые губы.
– Что такое? – шёпотом спрашиваю его.
– Смотрю в твои глаза, чтобы узнать твои секреты, – улыбается он.
Закатываю глаза и цокаю.
– Прекрати. Тебе не стоит долго ходить, поэтому давай пойдём дальше, чтобы ты мог…
Доминик наклоняется и целует меня, а я замираю. Это просто лёгкий поцелуй его шероховатых губ.
– Признай, ты пользуешься тем, что ты ранен, и я не могу тебя побить за это, – выпаливаю я.
– Признаю, – усмехается он. – Каюсь. Ты нравишься моему телу. Точнее, моё тело хочет тебя трахнуть.
Доминик теснее прижимается ко мне, и я чувствую его эрекцию, от которой всё внутри меня сжимается от всплеска желания. Это просто физическое желание, ничего важного. Это не важно!
– Тогда сочувствую ему. Моё тело к тебе безразлично. Пошли, – грубо ударяю его по плечу одной рукой, а второй щипаю, отчего он охает и оступается, сделав шаг назад. Я с радостью быстро выскакиваю из ловушки и обхватываю его за талию, стоя у него за спиной. – Давай, герой, пошли. Иначе ты здесь надуешь лужу.
– Я разгадал тебя, Лейк, – улыбается он, когда делает шаг за шагом в сторону ванной комнаты.
– И что же ты разгадал?
– Твоему телу нравится моё. Ты покраснела. Мы взрослые люди, Лейк, ты можешь мне отсосать.
– Я с радостью тебя побью, когда тебе станет лучше, – бубню себе под нос.
– Ещё ты часто скрываешь свои настоящие эмоции за шутками, лёгкостью и сарказмом, избегая любого телесного контакта с мужчинами вроде меня. Плохой опыт, да?
Молчу, предпочитая его игнорировать.
– А как же диалог? Разве ты не хотела вывести меня на диалог, куколка? Теперь ты меняешь правила, так нельзя. Мне такое не нравится.
– Мы дошли. Я оставлю тебя. Что-нибудь ещё нужно? – спрашиваю, перекладывая его руку на стену, и отхожу от него.
– Разденься.
– Мне раздеть тебя? – оборачиваясь, удивлённо приподнимаю брови.
– Нас.
– Ох, Доминик, иди на хрен. Успокойся, я не хочу тебя. Между нами ничего не будет, я твоя заложница и ненавижу тебя. Ты мне не нравишься.
– Врёшь.
– Вероятно, но уж точно ты не мечта моей жизни, так что я не собираюсь травмировать себя, чтобы угодить тебе. Я умная, Доминик, и не попадусь в твои ловушки. И да, если ты снова хочешь доказать себе, что я шлюха, как и остальные, то уже проиграл. Я принесу тебе свежую одежду, – фыркнув, выхожу из ванной комнаты и бегу в спальню. Только там я могу немного перевести дыхание. Меня раздражает и возбуждает его наглость. Я не могу позволить себе ни капли симпатии к нему, потому что мне снова будет больно, ведь это ошибка. Это всё изначально ошибка. Нет. Я не нарушу свои запреты. Нет. Хватит.
Достаю из шкафа свежее бельё, чистые спортивные штаны и футболку. Со стопкой одежды в руках возвращаюсь в ванную комнату, а Доминик так и стоит у стены, где я его оставила.
– Вот. А я пока сменю постельное бельё. Когда закончишь, позови меня, и я отведу тебя обратно. Далее, ты примешь антибиотик, обезболивающее и поешь. Не намочи швы, – не глядя на него, кладу одежду на раковину и быстро ухожу, закрыв за собой дверь.
Пока он там, я могу быстро просмотреть комментарии. Убираю подушки, но не вижу своего мобильного. Снимаю постельное бельё, осматриваю тумбочку, заглядываю под кровать, его нигде нет. Вот же засранец, он забрал его с собой. И это обидно. Я была добра к нему, а он лишает меня работы. Нормальной работы, которая не убьёт меня, не запрёт в тюрьме и даст мне денег. Сукин сын. Это ещё одна причина, по которой я буду взращивать к нему ненависть.
