Текст книги "Наши запреты (СИ)"
Автор книги: Lina Mur
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
Глава 4
Лейк
Многие женщины мечтают о крутом, большом и сексуальном мужчине, который будет защищать их, и которого все будут бояться. Эдакий коктейль из мачо, милого котика и опасного плохиша, повара и миллиардера, а ещё жеребца в постели. Но никто не задумывается, насколько это невыполнимо и нереально. Конечно, я тоже из таких женщин. Да ладно, кому не захочется иметь под боком сексуальный кошелёк, который решит все твои проблемы, как и примет тебя со всеми твоими минусами, секущимися волосами, прыщами и лишними килограммами? Все хотят иметь подобный идеал рядом с собой. Но приходит время, и понимаешь, что эти мачо зачастую оказываются тиранами и насильниками, от которых теперь ты будешь держаться подальше. Их рычание и собственнические чувства не что иное, как агрессия и проявление вовсе не заботы и страсти к тебе, а желание тебя уничтожить. Поэтому ты перестаёшь мечтать о таких парнях. Ты больше начинаешь думать о себе, о своих желаниях и потребностях. Вот и я стала такой. Но, как и у любой другой женщины у меня есть свои слабые стороны. И когда их задевают, то я поступаю неразумно. К слову, не я одна.
Я предполагала, что мои слова тоже ранят засранца, как он ранил меня, хотя ничего плохого ему не сделала. Но вот то, что он поцеловал меня, решив применить этот мерзкий способ заткнуть и подавить меня, уж точно не возбуждает, как считают многие, а злит и довольно сильно.
Ощутив на губах металлический привкус крови от поцелуя засранца, я только собираюсь его оттолкнуть, как он издаёт стон и моментально с грохотом заваливается на спину. Нет, конечно, я буду не против, если мужчины будут падать в обморок от меня, но не при таких обстоятельствах.
– Эй, засранец, ты в порядке? – спрашивая, встаю на колени перед ним и вижу, как он сжимает рукой свой окровавленный бок.
Всё это выглядит жутко и очень плохо. Он лежит на спине и часто дышит, такими поверхностными и резкими вздохами. Чёрт.
– Засранец, – шлёпаю его по влажной и прохладной щеке, покрытой щетиной. – Можешь не разыгрывать спектакль, я лежачих не бью, но потом точно врежу тебе за то, что ты поцеловал меня. Давай вставай.
Подхватываю его за шею, и он хрипит, снова издав тихое шипение-стон от боли. Сажаю его на дно катера и обхватываю его лицо ладонями.
– Ты умеешь плавать? – сиплым голосом спрашивает он.
– Нет, – хмурюсь я.
– Умеешь водить такие лодки?
– Эм, нет, не приходилось.
– Значит, ты… заткнёшься и дашь мне… доплыть, да? – спрашивает он, немного приоткрывая глаза, скрытые тенью чёртовой панамки.
– Да.
– Но если ты…
– Господи, засранец, я поняла. Ты теряешь силы и кровь, и нам нужно скорее добраться туда, где можно будет тебя зашить. Но потом я всё равно тебе врежу. Никто не смеет называть меня толстухой, понял? – прищуриваюсь я, глядя на него.
Он, и правда, жутко бледный из-за большой потери крови и слабости. Если в ближайшее время его не залатать, то он умрёт. Он реально может умереть, и тогда я тоже умру от голода в этой лодке. Поэтому нужно поступать разумно, а надрать его задницу я могу и потом.
– Поднимайся. Я помогу тебе, – обхватываю его за грудь и встаю вместе с ним. Чувствую под ладонями дрожь его тела. Он весь мокрый от пота и крови, от него даже воняет, если честно, но не так уж и противно. Я веду его по лодке, и он падает на пластиковое сиденье. Бросаю взгляд на рычаг.
– Если ты мне объяснишь, то я могу рулить. Вроде здесь несложно, – предлагаю и очень надеюсь, что он откажется и сам будет рулить, ибо я боюсь. Я предложила лишь из вежливости и от страха, что он умрёт здесь. Как я потом объясню полиции целую сумку с оружием и труп? Никто мне не поверит, если я скажу правду.
– Поверни ключ, – сипит он.
Чёрт.
Поджав губы, я приближаюсь к рулю и поворачиваю ключ, мотор сразу же заводится, вибрируя под нами. Его хриплое дыхание отвлекает меня, но я сглатываю и киваю ему, сообщая, что готова двигаться дальше.
– Возьмись за рычаг. Управление, как у машины. Немного толкни вперёд и держи руль, будешь ехать на первой скорости… я буду следить за остальным, – произносит он и начинает кашлять и стонать одновременно.
Толкаю рычаг и хватаюсь крепче за руль.
– Я еду, – довольно улыбаюсь. – Слышишь, засранец? Я веду катер. Так круто.
– Возьми немного правее, держись правого берега, мы едем… туда. Мы… блять, – опять стонет и заваливается на меня. Засранец лицом утыкается мне в плечо и скулит.
– Я не могу умереть, понимаешь? Не могу… там меня ждут. Я должен… должен выжить, мои дети… я был хреновым отцом. Я ненавижу своих детей, они всё испортили мне. Но я должен. Я не могу снова подвести дочь. Однажды я уже это сделал и… постоянно лажаю. Я должен выжить, Лейк. Должен.
Ненавижу себя за очередную порцию жалости к нему. И не могу быть уверена в том, что он снова не врёт мне, чтобы я потеряла бдительность. Но, чёрт возьми, я понимаю, что он, вероятно, заслужил это ранение и был плохим парнем, и в то же время мне его жалко. Правда, жалко.
– Засранец, ты выкарабкаешься. Ты же сильный и крутой мачо. Так что всё будет хорошо. Я посмотрю твою рану и зашью её. Только я не очень хороша в этом, у тебя останется шрам, хотя женщинам они нравятся. Почему-то мы их романтизируем, как, в принципе, и такой тип мужчин, как ты. Мы всегда верим, что можем излечить раненое сердце, чтобы оно любило только нас. Но это такой бред, да? – усмехаюсь, тщательно следя за огоньками сбоку, мы медленно и спокойно приближаемся к другому берегу.
– Кто ты такая, Лейк? Это же не твоё настоящее имя. Скажи мне настоящее, и я скажу тебе своё.
– На самом деле это, и правда, моё имя. Я не меняла его. Бабушка говорила, что, изменив имя, мы меняем свою судьбу, и никогда не угадаешь, хорошей она будет или ещё хуже. Я не хотела рисковать, потому что мне реально не везёт в жизни. И я не считаю, что, изменив имя, мы станем сразу же другими. Не от имени зависит наша жизнь, а от нас самих и нашего выбора, а также от запретов, которые мы для себя устанавливаем. А моё имя… хм, это просто доказательство пренебрежительного отношения к сиротам, словно мы сами выбрали быть брошенными. Моё имя состоит из названия места, где меня нашли, и города, в котором меня определили в приют. Так что всё просто, – пожимаю плечами, бросив взгляд на засранца.
– Зато у тебя есть история, – слабо усмехается он, – и ты хорошо пахнешь. Ты мягкая, моя мама была такой. Мягкая, нежная и добрая. Если я умру, то…
– Эй, засранец, не смей так говорить. Никаких «если», понял? Я тебе ещё должна надрать задницу. Я злопамятная, а у тебя уже приличный список грехов. Так что даже не думай. Нам далеко ехать?
– Двигайся прямо… увидишь синие огни и маленький пирс, это наше место.
– Хорошо. Ты обещал назвать мне своё имя, засранец. Я же рассказала тебе о своём. Давай, уж точно я не собираюсь сейчас тебя убивать. Потом не отрицаю, что захочу этого, но я не бью лежачих. Хотя из тебя выйдет отличный бифштекс, – улыбаюсь я.
– Доминик, – шепчет он, – и никакой истории нет. Просто Доминик.
– Доминик, – улыбнувшись ещё шире, я осторожно увеличиваю скорость, чтобы быстрее добраться до берега. Он слабеет, и я, правда, не хочу, чтобы он умер. – Красивое имя. Значит, Дом?
– Доминик.
– Мин?
– Доминик.
– Ник?
– Доминик.
– Нико?
– Доминик, блять, не коверкай моё имя, Лейк, – рычит он, и я смеюсь.
– Ладно. Доминик. Сколько тебе лет, засранец Доминик?
– Это не игра в двадцать вопросов, Лейк. Я всё ещё тебе не доверяю.
– Ну, это поправимо. Я точно не киллер. И я в отпуске, если ты забыл.
– Это ничего не меняет. Я никогда не смогу тебе доверять.
– Почему? – удивляюсь я.
– Потому.
– Очень исчерпывающий ответ. Есть хотя бы кто-то, кому ты можешь доверять?
– Нет. Я никому не доверяю.
– Печально. Это, правда, печально, засранец Доминик.
– Ты же хотела получить моё имя, чтобы больше не называть меня засранцем.
– Кто сказал? – усмехаюсь я.
– Ты.
– Нет, я такого не говорила. Я не обещала тебе не называть тебя засранцем. Пока ты для меня засранец, вероятно, когда ты умрёшь, то станешь просто мёртвым засранцем, которого кто-то назвал Доминик Невежливый, – смеюсь я. – Но обещаю, что подберу ещё больше эпитетов для тебя.
– Ты ёбнутая, куколка. Ты хоть понимаешь, кто я такой?
– Ага, дряхлый старичок с раздутым эго и подыхающий у меня на плече. Вышел бы неплохой роман.
Он рычит и пихает меня своей головой в плечо.
– Не смеши меня, мне больно, – хрипит он.
– Я вижу синие огоньки, – сообщаю, сбрасывая скорость. – Видишь? Когда ты доверяешь кому-то, то и чудеса случаются. Сейчас я постараюсь припарковаться нормально, у меня постоянно проблемы с этой парковкой. Ненавижу параллельную парковку, всегда выбираю пустые места, а это проблема. Так, не мешай мне, засранец, ты такой болтливый, я из-за тебя не могу сконцентрироваться.
Доминик кряхтит, хватаясь за бок и снова пихая меня головой в плечо.
Закусив губу от усилий и напряжения, я останавливаю катер у небольшого и полуразрушенного пирса, который на вид очень и очень хлипкий.
– Ты уверен, что это хорошая идея идти по нему? Он вот-вот развалится, – хмурюсь я.
– Так только кажется. Он укреплён. Сумка… нужно взять сумку… там важное, – шепчет он.
– Сиди здесь, я сначала вытащу наши вещи, потом тебя, хорошо?
Ответа я не получаю, поэтому быстро глушу лодочный мотор, хватаю его тяжёлую сумку и бросаю на пирс, затем проделываю то же самое со своим чемоданом. Возвращаюсь за Домиником, и мы вместе сходим на пирс. Он едва ли не висит на мне, я кладу сумку на свой чемодан и одной рукой везу наши вещи, другой поддерживаю его. Боже, если так пойдёт и дальше, то Доминик меня сломает. Он большой и тяжёлый. А я маленькая и не люблю спорт. Я вся мокрая, а мы лишь сошли с пирса.
– Я… могу идти сам, – произносит Доминик, отталкиваясь от меня. И меня восхищает то, что он борется до последнего. Обычно мужчины страдают из-за повышенной температуры и уже пишут завещания, но Доминик идёт сам, шатается, кряхтит, едва передвигает ногами, но идёт.
Кажется, что мы идём с ним целую вечность, иногда он останавливается, чтобы перевести дыхание, а я жду его. И наконец-то, мы доходим до высоких ворот. Доминик довольно грубо отталкивает меня от своей сумки, но я думаю, что он сделал это не специально. Ему больно, он едва стоит на ногах и не особо-то соображает. Покопавшись в сумке, Доминик достаёт, как предполагаю, ключ, и двери начинают двигаться. Сначала открываются одни, затем вторые и третьи. В темноте очень плохо видно, куда мы пришли, но можно разглядеть домик и лужайку перед ним, за нашими спинами ворота закрываются, и уж точно отсюда не сбежать. На воротах загораются зелёные кнопки, и Доминик дрожащими пальцами, скрыв от меня панель, быстро что-то вводит. Он отходит от панели и раздаётся писк, а затем по периметру включаются фонари. Дом, и правда, небольшой, но, по крайней мере, он есть. Я иду за Домиником к дому, и он открывает дверь тоже кодом, как подозреваю, потому что снова отодвигает деревянную крышку от стены дома и вводит код. Дверь щёлкает, и он толкает её. Мы входим внутрь, Доминик шатается, хватается за стену, и я бросаю вещи.
– Давай, обопрись на меня и показывай, куда тебя положить, чтобы осмотреть, – говорю я.
Он кивает, срывая с себя чёртову панаму, и мы идём по коридору. Доминик толкает дверь и щёлкает кнопкой сбоку. Комната сразу же ярко освещается и выглядит очень милой. Хотя у меня нет времени, чтобы всё рассмотреть, потому что я сосредоточена на том, чтобы положить Доминика на большую, даже огромную, кровать. Он падает на неё, и я хватаюсь за его футболку, чтобы снять её с него. Он даже не протестует. Разматываю импровизированные бинты вокруг его талии, полностью промокшие от крови.
– Насколько всё… плохо? – облизав посеревшие и сухие губы, спрашивает Доминик.
– Очень… очень плохо, – бормочу, оглядывая рану.
Это ужасно. Не знаю, что в нём было, но это явно не пуля. Это что-то плоское и рваное.
– Кожа уже воспалилась. Нужно всё обработать и зашить с двух сторон. Не думаю, что ты повредил органы, но всё выглядит довольно хреново, Доминик. Ты потерял очень много крови. Не уходи никуда, засранец, я помою руки, возьму пакет и вернусь.
– Постараюсь не устроить вечеринку, пока ты готовишься меня убить, – со слабой улыбкой отвечает он.
Срываюсь с места и бегу обратно за пакетом, затем заскакиваю на кухню, которую видно из холла, и наспех мою руки. Вернувшись обратно, я вываливаю всё содержимое пакета на кровать и натягиваю перчатки. Набираю в шприц обезболивающее и лидокаин двойную порцию, другого не было. Это всё, что мне удалось стащить. Да, я это украла, пока отвлекала двух парней. Пусть меня засудят за это, но без рецепта никто бы мне не дал что-то подобное.
– Блять, – Доминик весь сжимается, и кровь снова хлещет из раны.
– А ну-ка, прекрати! Прекрати напрягаться, ты делаешь только хуже. Если больно, то дыши через рот. Дыши, Доминик, если ты будешь напряжён, то я не смогу сделать тебе укол, а мне нужно заморозить кожу вокруг раны, чтобы зашить её. Чёрт, я кому сказала, не напрягайся, – бью его по руке, а он злобно смотрит на меня. – Да-да, ненавидь меня за то, что я пытаюсь тебе помочь. А ты пытаешься умереть здесь. Только попробуй снова напрячься, я тебя кастрирую, понял?
– Ты просто… злыдня, – хрипит Доминик, – не лишай меня моего члена. Он мне нужен. Это единственная радость в жизни.
– Боже, – закатив глаза, аккуратно поливаю его рану обеззараживающим средством, и плевать, что, вероятно, шёлковое покрывало будет испорчено.
Медленно ввожу раствор, двигаясь по контуру раны, пока Доминик шумно и часто дышит.
– Где ты… научилась? Ты же не собираешься убить меня?
Бросаю на него взгляд и усмехаюсь.
– Ты читаешь мои мысли, засранец, именно это я и собираюсь сделать. Нет, ну серьёзно, Доминик, порой доверие нелишнее. Да и у тебя нет других вариантов, кроме меня. Насчёт умения я уже тебе говорила, моя бабушка была операционной медсестрой. Я быстро учусь, и последние годы жизни ставила ей много капельниц, – отвечаю, переворачивая его на бок, и беру другой шприц.
– Так как тебя зовут?
– Лейк, именно так и зовут. И я знаю, что ты делаешь. Проверяешь, не соврала ли я тебе раньше, и нефальшивые ли у меня документы. Так вот, мой ответ – нет. Это моё реальное имя. Можешь проверить, если выживешь.
– Ты не сбежишь… отсюда, – хрипит Доминик, когда я возвращаю его на спину. Бросаю в пакет использованные шприцы и снимаю одну перчатку, чтобы проверить его температуру. Чёрт, он начал гореть, это плохо. Значит, инфекция проникла внутрь. Достаю другой шприц, чтобы наполнить его антибиотиком.
– Тебя это не волнует? Так хочешь… остаться со мной?
– Что? – удивляюсь, стягивая его руку выше вены, и ищу эту самую чёртову вену. – О чём ты?
– Забор… он под высоким напряжением. Если дотронешься, то умрёшь, тебе не сбежать.
– Эх, а я планировала пойти ещё покататься по реке, это было бы так романтично. Подобрала бы парочку новых раненых киллеров и устроила бы здесь свою больницу. Ты разрушил мои планы, засранец, – ехидно отвечаю, пока пичкаю его антибиотиками.
– Я серьёзно.
– Я тоже. Слушай, почему ты считаешь меня такой дурой? Из-за цвета волос? Повторюсь, не дура, Доминик. Я осознаю, что ты меня не выпустишь, пока не проверишь, кто я такая. Ты ранен. Ты киллер и знаешь многое обо мне. Я не хочу рисковать. Просто хочу вернуться обратно, провести свой отпуск и встретиться со своими подписчиками. Ясно? Да и ты без меня умрёшь, тебе нужно постоянно давать антибиотики и следить за температурой. Ты без меня не справишься, а я слишком… отзывчивая, что зачастую приводит меня к проблемам. Знаешь, сколько денег я просрала из-за вот этого идиотского качества? Кучу. Клянусь, иногда я тоже считаю себя такой простофилей, что даже злость берёт. Но потом снова доверяю, и меня обманывают. Бесит. Но бабушка мне не простила бы, если бы я бросила тебя. Вот так. Ты готов?
– Нет, но ты вряд ли остановишься.
– Видишь, ты уже понимаешь меня, ещё немного, и будешь от меня без ума. Не беспокойся, я всегда так действую на мужчин. В меня легко влюбиться, – широко улыбаюсь, а Доминик закатывает глаза.
Я приступаю к обработке раны и безумно волнуюсь. Я давно этого не делала, но надеюсь, что не убью его.
– Твоя бабушка… она удочерила тебя?
– Да.
– Сколько тебе было?
– Одиннадцать. Бабушка брала таких сложных детей, как я, занималась с ними, учила уму-разуму, а потом детей забирали семьи. Она перевоспитывала таких, как я. Но я не была плохим ребёнком, просто слишком активной, любознательной и болтливой. Она оставила меня себе, и это было лучшее, что со мной случилось. Бабушка была всем для меня и дала мне всё, что могла. Я скучаю по ней. Она хотела, чтобы у меня была хорошая жизнь, понимаешь? А я… едва окончила школу, не поступила в колледж, у меня слишком плохой аттестат, и пыталась помогать ей, работала официанткой, уборщицей, продала свою девственность, стала шлюхой…
– Что? – Доминик вздрагивает, и я хихикаю. Подняв на него голову, я надавливаю на его живот, чтобы он лёг обратно и расслабился.
– Да шучу я. Просто ты закрыл глаза, и я проверяла, спишь ты или нет. Я не была шлюхой и не продавала свою девственность. Это мерзко, ты так не считаешь?
– Эм… я… заканчивай уже, от тебя голова болит, – бубнит он.
Переворачиваю его на бок и придерживаю, но Доминик дёргается, безмолвно требуя, чтобы я убрала свою руку с его талии. Идиот.
– Когда приедет твой муж? – уточняет Доминик.
– Через неделю, – моментально отвечаю.
Он что, реально считает, что у меня плохая память? И да, нет у меня никакого мужа, но Доминику знать об этом вовсе не обязательно.
– Ты его любишь?
– Конечно. Он самый лучший. Добрый, вежливый и учтивый, помогает мне по дому, мы с ним лучшие друзья.
– Какой-то нереальный муж. Такие мужчины разве остались?
– Меня напрягает тот факт, что ты интересуешься мужчиной, Доминик. Ты гей? Если да, то хрен ты его получишь. Он мой, – рявкаю я.
– Что за чушь? Я… не гей, я люблю женщин… то есть люблю трахать их.
– Звучит жалко.
– Пошла ты на хрен, – шипит он.
Подавляю улыбку и заканчиваю, сделав последний стежок. Ну, не идеально, но для засранца сойдёт.
– Где ванная? Мне нужно обтереть тебя и наложить повязку?
– Всё? – удивляется он.
– Да, всё. Я всё зашила, позже сделаю тебе ещё один укол.
– Не нужно… я…
– Нужно. У тебя может распространиться инфекция, нужно. Так где ванная?
– Слева от комнаты.
Выхожу в коридор и нахожу ванную комнату. Она огромная, и я замираю, разглядывая большую ванную с джакузи, тропический душ и большое зеркало с двумя раковинами. Почему две? Обычно такое выбирают исключительно женатые пары. Но я отмахиваюсь от этих мыслей, потому что это не моё дело. Я открываю шкафчики и нахожу несколько полотенец, смачиваю их водой и возвращаюсь к Доминику.
Он едва держит глаза открытыми, наблюдая за мной, словно, и правда, боится, что я его убью. Пока нет, я не бью лежачих. Но потом отомщу ему за то, что он запер меня в погребе. И за «толстуху» я точно отомщу ему. Но сначала нужно его обмануть. Мне не хочется, а другого выбора он мне не оставил.
Кладу полотенца рядом с ним, и набираю шприц. Нахожу его вену и вкалываю ему снотворное. Да, именно так. Иначе Доминик не даст себе отдохнуть, а ему это нужно. Он потерял слишком много крови. Но ведёт себя, как придурок, считая, что я совсем не понимаю, насколько он слаб, и ему хочется спать. Герой недоделанный, все мужчины такие. Хотят казаться лучше, чем они есть.
– Что… ты… мне… – выдыхает он, и его глаза закатываются.
– Только не злись, но ты поспишь, Доминик. Не беспокойся, ты будешь в порядке. Ты должен отдохнуть.
– Сука… грёбаная… сука… я… блять… ты… труп, – ругается он, и его глаза закрываются.
– Нет, у тебя определённо сложности с доверием, Доминик, – закатываю глаза от его реакции, но он уже меня не слышит.
Взяв влажное полотенце, я касаюсь его плеч и веду по упругим мышцам рук. У него очень красивое тело, с тёмными волосами на груди, подкаченным прессом, сильными руками, да и с симпатичной мордашкой. Но не такой симпатичной, когда хочется умиляться, а такой, когда ему просто повезло с генами. И у него такие тёмные волосы. Он красит их? Я ищу подтверждение этому, изучаю его щетину, но там нет седых волос. Просто нет. Сколько же ему лет? У него есть дети, он киллер, и у него проблемы с доверием. Не больше сорока пяти, наверное, чертовски красивый мужчина, ещё бы стал вежливым, был бы золотом, а так просто один из внезапных пациентов.
Смыв кровь с тела Доминика, обрабатываю швы, накладываю на рану повязку и собираю мусор. Вытаскиваю из-под спящего Доминика покрывало, затем одеяло и накрываю его. Опускаюсь на пол и притягиваю к себе колени. Только сейчас, кажется, я осознаю, в какое дерьмо вляпалась. Я же обещала себе, что больше никогда не буду делать что-то подобное и просто пройду мимо. Но вот она я, сижу в незнакомом месте, стала заложницей засранца-киллера и не знаю, выживет он или нет. Если нет, то что я буду делать? Если да, то что я буду делать? Что он хочет от меня? Боится, что я его враг? Конечно. У него много врагов, увы, я это знаю. Господи, я же была хорошей девочкой, почему ты снова подставил меня? Бабушка тебя бы тоже не простила за такое отношение ко мне.
Я не уверена в том, что Доминик отпустит меня. Даже могу сказать больше, всё это ложь, и он убьёт меня, если я не придумаю, как заставить его поверить мне. Я не виновата в том, что оказалась не в том месте и не в то время. И уж точно не собираюсь сдаваться. Я только начала нормально жить, пришла в себя, ощутила вкус свободы и не хочу лишиться этого. Не хочу. Поэтому мне нужны козыри. И пока Доминик спит, у меня есть шанс всё здесь осмотреть, как и изучить содержимое его сумки, найти свой телефон и проверить почту. Я не сдамся. Если надо будет, я нарушу все свои запреты, но выберусь отсюда и буду жить дальше.
