Текст книги "В тени рябины (СИ)"

Автор книги: Лидия Гулина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Она лежала в своей комнате и смотрела в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. Амулет лежал на груди. Каждый вздох отзывался в нём лёгкой вибрацией, будто камень пел ей одному ему ведомую песню. Будто настраивался на ритм её сердца, вплетался в него, становился его частью.

Разговор не выходил из головы.

Они знали. Мама и дедушка знали что-то, чего не говорили ей. Что-то важное. Что-то страшное.

Шизофрения.

Пугающее слово снова всплыло в голове. Оно ползло по сознанию, как змея, оставляя за собой скользкий след.

Фиалка читала о ней. Наследственное заболевание. Часто проявляется в позднем подростковом возрасте. Галлюцинации. Голоса. Бред. Потеря связи с реальностью.

Неужели это всё? Неужели они просто не хотели портить ей детство, не хотели, чтобы она росла с клеймом «больной»? Неужели ждали, когда она подрастёт, чтобы сказать: «Доченька, у тебя болезнь. Всё, что происходит вокруг, только мерещится тебе. Все эти сны, все эти голоса, все эти страхи – просто твой больной мозг»?

Но тогда зачем амулет? Зачем все эти разговоры о крыльях и свободе, о тенях и голосах, о силе и защите? Если это просто болезнь – почему всё так таинственно? Будто они и правда верят в загадочное зло за пределами их городка, а не просто следуют давним традициям, уходящим корнями в деревенское суеверие.

Фиалка сжала амулет в кулаке. Рубин впился в ладонь острым краем, но она не разжала пальцы. Боль была настоящей. Осязаемой.

– Я не хочу об этом думать, – прошептала она в темноту. – Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Потому что если она начнёт думать – расклеится. А расклеиваться нельзя.

До субботы – два дня.

Два дня вести себя нормально. Не привлекать внимания. Не накосячить. Не дать родителям повода запереть её дома, окружить ещё большей защитой, спрятать от мира за живой рябиновой стеной.

Два дня – и она сбежит.

Из этого дома. Из этого городка. Из этой рябиновой клетки, которую родители построили вокруг неё с любовью, но которая всё равно оставалась клеткой. Даже с золотыми прутьями, даже с самыми лучшими намерениями – клетка есть клетка.

Два дня – и она увидит Бобби.

Бобби Браун. Мальчик, от одного взгляда которого у неё подкашиваются колени и пересыхает в горле. Который смотрит на неё так, будто она – не Фиалкастрофа, не ходячая катастрофа, не посмешище всей школы, а что-то драгоценное. Который позвал её в ночь, в город, в приключение – подальше от рябиновых ветвей, от шепчущих предков, от всего, что душило её всю жизнь.

– Просто дожить до субботы, – прошептала Фиалка, глядя в потолок. – Просто не сойти с ума до субботы. Просто сделать это.

Она повернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Амулет на груди пульсировал в такт сердцу. За окном настойчиво шелестела рябина. Ветви царапали стекло.

Но Фиалка уже не слышала.

Она проваливалась в сон – туда, где её ждала роща. Где ветви смыкались над головой непроницаемым шатром. Где шаги за спиной звучали всё ближе, всё отчётливее. Где её ждали ответы на вопросы, которые она боялась задать.

Глава 3.

Глава 3.

Суббота приближалась быстро.

Пугающе быстро.

Фиалка буквально не заметила, как пролетели эти дни – среду будто вырезали из календаря, четверг растворился в тумане школьных коридоров, пятница пронеслась вихрем, не оставив после себя ничего.

Всё это время она действовала на автопилоте. Тело ходило на уроки, жевало еду, отвечало на вопросы, даже умудрялось улыбаться в нужных местах и кивать в такт чужим разговорам. А душа парила где-то высоко над их проклятым городком, который вдруг стал слишком тесным для той, что собиралась расправить крылья.

Но ночами... ночами всё было иначе.

Стоило Фиалке закрыть глаза, как тьма смыкалась над ней, и она снова оказывалась там – в бесконечной рябиновой роще. Ветви хлестали по лицу, ноги вязли в мягкой земле, а сердце колотилось где-то в горле, потому что за спиной слышались шаги.

Они становились всё ближе с каждой ночью.

В среду преследователь был ещё далеко – просто тень на периферии сознания. В четверг Фиалка впервые отчётливо услышала тяжёлое, ритмичное дыхание, будто гонка была тяжёлой не для неё одной.

И все эти ночи она отчётливо слышала:

– Фиалка.

Её имя, произнесённое шёпотом, прозвучало так близко, что волосы на затылке вставали дыбом. Она боялась обернуться и увидеть то, что преследовало её столько лет. Голос был низким, глубоким, и в нём звучало что-то знакомое. Что-то, от чего хотелось одновременно бежать без оглядки и упасть в эти объятия, раствориться в этом зове.

– Фиалка, – звал он каждый раз всё ближе. И обретя голос, преследователь будто стал ещё опаснее.

Она чувствовала его присутствие за спиной. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Тьма сгущалась, давила на виски.

А потом в пятницу она ощутила прикосновение.

Чья-то твёрдая рука легла ей на плечо. Тело прошибло током, но не столько от шока и страха, а сколько от осознания, что прикосновение не кажется чужим и холодным, а скорее родным и тёплым, как объятия мамы. Словно она знала преследователя. Но откуда?

– Обернись, – прошептал голос.

И она почти обернулась. Почти.

В тот самый миг, когда она начала поворачивать голову, когда страх и любопытство смешались в груди в один тугой узел, амулет на её шее вспыхнул жаром.

Рубин обжёг кожу сквозь ткань ночной рубашки. Волна тепла растеклась по телу, разрывая липкую паутину ужаса. Фиалка почувствовала, как рука на плече дрогнула, ослабла, а затем исчезла совсем. Тьма позади неё беззвучно вскрикнула, и у Фиалки невольно защемило сердце. Она сделала преследователю больно. Очень больно.

Вдруг она ощутила его боль, как свою, и внезапно остановилась, не в силах больше сделать ни шагу. Он бы догнал её сейчас. Но не мог. Его пронзило сильнее, чем её, тогда как Фиалка ощутила лишь тень его чувств.

А потом Фиалка проснулась.

Она сидела в кровати, вся мокрая от пота, с колотящимся сердцем и амулетом в руке. Рубин пульсировал в такт пульсу, будто только что совершил невероятное усилие. За окном шелестела рябина, ветви царапали стекло, словно просили впустить.

Фиалка долго сидела так, приходя в себя, и думала: рассказать маме? Сказать, что голос стал ближе, что он почти коснулся её, что амулет спас?

Она даже встала, даже накинула халат и вышла в коридор. Спальня родителей была совсем рядом, свет не горел – родители всегда ложились до полуночи и заставляли так поступать своих детей, ведь основная работа начиналась задолго до рассвета. Но мама бы приняла её. Достаточно было просто постучать, просто сказать...

Но Фиалка остановилась.

Она представила, что будет дальше. Мама побледнеет, побежит к дедушке, они наденут на неё ещё больше оберегов, будут сидеть у её кровати по ночам, сторожа сон. А в субботу её никуда не отпустят. Запрут в доме, окружат рябиновыми ветками, будут читать заговоры и жечь травы.

И Бобби будет ждать её у рябиновой рощи один. А потом уйдёт. И больше никогда не посмотрит на неё так – будто она не Фиалкастрофа, а что-то драгоценное.

– Всего одна ночь, – прошептала Фиалка, глядя на мамину дверь. – Одна ночь и я уйду. А когда вернусь, расскажу всё. Обязательно расскажу.

Она вернулась в свою комнату, забралась под одеяло и сжала амулет в кулаке. Он всё ещё хранил тепло.

– Ты защитишь меня, правда? – шепнула она ему. – Потерпи ещё ночь.

Фиалка закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Впервые за долгое время. Будто амулет не просто защитил её той ночью, но и договорился с тьмой об отсрочке.

* * *

С Бобби Брауном они не пересекались. Ни одного общего урока, ни одной случайной встречи, их графики разошлись, будто кто-то нарочно рисовал расписание, чтобы держать их на расстоянии. Судьба словно дразнила её, позволяя лишь краем глаза замечать его фигуру в дальнем конце коридора, ловить обрывки его низкого смеха в столовой, вдыхать запах дерева и корицы, который, казалось, витал в воздухе повсюду, куда бы она ни пошла. Будто он только что был здесь и ушёл точь-в-точь за минуту до её прихода. Будто играл с ней в кошки-мышки, заставлял сердце биться чаще от одной только мысли о нём.

Эбби тоже сходила с ума.

К великому негодованию учителей и к полному безразличию самой Эбби, она наплевала на учёбу с высокого дерева своих кудрявых амбиций. Все свободное время – а его, благодаря игнорированию домашних заданий, стало много – она посвящала одному: превращению Фиалки из деревенской простушки в современную городскую красавицу. Конечно, только чтобы не выделяться в городе, а не для того, чтобы кое-кого очаровать. Конечно, совсем не для этого.

Вечерами они сидели в любимом кафе «У Джеффа», где подавали просто восхитительные вафли с топпингами: шоколадными, карамельными, ягодными, ореховыми. И, конечно, со взбитыми сливками, смешанными со сгущённым молоком и посыпанными шоколадной крошкой так щедро, что казалось, будто ешь само воплощение наслаждения.

Фиалка обожала это место. Любила до такой степени, что однажды даже устраивалась туда на подработку, мечтая увеличить количество карманных денег и проводить больше времени в уютной атмосфере, пропитанной запахом ванили и счастья.

Её уволили после первого же рабочего дня.

Фиалке оказали великую честь для новичка – как ей тогда торжественно объявили. Ей позволили самой воспользоваться вафельницей. Святая святых, сердце кухни, источник того самого счастья, что подавали посетителям.

И это оказалось фатальной ошибкой.

Она только налила тесто на горячую поверхность и захлопнула крышку, как из вафельницы повалил густой чёрный дым. Через мгновение вспыхнуло яркое пламя. Следом сработала пожарная сигнализация, распугавшая всех гостей жутким воем, а спринклеры на потолке обрушили на пол тонны воды, затопив всё вокруг по щиколотку.

Последствия оказались не такими уж ужасающими. Надёжно заламинированные меню не испортились, как и вся документация, спрятанная в сейфе. Из техники пострадала только та злополучная вафельница – и, по словам Джеффа, «она уже давно просилась на пенсию, просто выбрала самый драматичный способ ухода». Ну и школьный проект какого-то мальчишки – кажется, того самого, что показывал ей неприличный жест в коридоре, – который он по глупости разложил на столе в кафе. Ну кто делает школьные проекты в кафе, где на них могут остаться если не следы от пожара, то жирные пятна и кляксы шоколада? И, конечно, пострадала репутация Фиалки, для которой после этого случая закрылись почти все двери для подработок в городе. Больше никто не хотел рисковать своим бизнесом, в котором техника давно стала неотъемлемой частью.

Почти все.

Вечерняя помощь с лошадьми и работа в огороде у родителей поощрялась небольшой денежкой, и на большее Фиалка не замахивалась. Судьба явно намекала, что техника и она – две несовместимые вещи.

Хорошо хоть заходить в кафе и садиться за самый дальний столик не запретили. Без любимых вафель Фиалка не прожила бы и недели. За тем столиком последние дни до праздника подруги и проводили время.

Эбби вооружалась своей огромной, размером почти с чемодан, косметичкой и наносила на веки, щёки и губы Фиалки тонны грима, так что к вечеру лицо казалось опухшим и чужим. Помимо этого, Эбби подносила к лицу подруги лоскуты ткани, которые доставала из той же бездонной косметички – и как только всё это там помещалось, оставалось загадкой. На большинство тканей она фыркала с глубочайшим презрением, будто принесла лоскут не из собственного дома, а нашла в помойном ведре на задворках города. Под нос Эбби бормотала: «Тускло», «Грязно», «Примитивно», «Боже, это же прошлый век». Она поставила перед собой задачу: сделать из подруги королеву бала на её день рождения. Не просто красивую – сногсшибательную. Не просто нарядную – божественную. Чтобы Бобби Браун, увидев её, забыл, как дышать.

– Ты должна сиять, – вещала Эбби, водя кисточкой по векам подруги. – Сиять так, чтобы он ослеп. Чтобы забыл, как дышать. Чтобы проклял тот день, когда посмел встречаться с этой куклой Еленой.

– Эбби, – мычала Фиалка, боясь пошевелиться, чтобы не смазать макияж. – Я просто хочу, чтобы всё прошло хорошо. Не надо никого ослеплять.

– Глупая, – фыркала Эбби, добавляя ещё слой блёсток. – Ослепление – это база. Без базы никуда.

В пятницу, после уроков, Эбби вручила Фиалке объёмный свёрток, перевязанный атласной зелёной лентой. Фиалка искренне поблагодарила её, добавив, что рада, что подруга отказалась от мысли перевязать лентой её саму. На что Эбби, сверкнув глазами, ответила, что идея всё ещё в силе, и она её непременно реализует, если свидание с Бобби Брауном сорвётся из-за того, что Фиалка струсит в последний момент. Эбби взяла с неё честное слово открыть свёрток только в ночь субботы, перед самым выходом. При этом Эбби так светилась изнутри предвкушением, что у Фиалки чесались руки разорвать упаковку прямо на месте, чтобы увидеть реакцию подруги на свои эмоции.

Но сдержалась.

Потому что свои обещания Фиалка Блэк всегда исполняла. Это было единственное, в чём она могла быть абсолютно надёжной.

Кроме платья, Эбби всунула ей в руку небольшую квадратную упаковку, от вида которой щёки Фиалки вспыхнули таким жаром, что, наверное, на них можно было яичницу жарить. Она судорожно оглянулась – не смотрит ли кто в их сторону? Только бы Бобби как раз не показался! – и поспешно спрятала подарок в сумку, подальше от чужих глаз, на самое дно.

Эбби заливисто рассмеялась.

– При себе надо иметь такое обязательно, – сказала она, подмигивая так выразительно, что даже глухой бы понял, о чём речь. – На всякий случай. Мало ли как ночь сложится.

Фиалка хотела её прибить. Прямо в школьном коридоре, на глазах у изумлённой публики, которая и так уже косилась на них с подозрением. Но вместо этого покраснела ещё сильнее и убежала, сжимая в руках драгоценный свёрток с платьем и проклиная подругу, которая знала о её чувствах к Бобби слишком много.

И вот наступила суббота.

Проснулась Фиалка по ежегодной традиции, которая началась с появлением в семье первого младшего брата – с того, что её по подбородку ударили пяткой. Конечно же, ударили с любовью.

– С днём рождения-а-а! – заорали четыре глотки прямо над ухом.

Фиалка распахнула глаза и увидела нависших над ней братьев, прямо как котиков из мема. Джейкоб, двенадцатилетний зачинщик и главный хулиган, уже сползал с кровати, довольно ухмыляясь. Сэмюэль, десяти лет, пытался удержать равновесие, стоя на одной ноге на соседней подушке. Лицо Драко Малфоя, напечатанное на наволочке, исказилось в немом крике, и Фиалка, недолго думая, спихнула брата под смех остальных, а подушку прижала к груди, защищая и её, и себя. Близнецы Томми и Тимми, семилетние черти с одним лицом, вцепились друг другу в волосы и с упоением выясняли, кто первый пожелает сестре счастья. А пятилетний Майкл, главный разрушитель семейного спокойствия, чья пятка и прилетела по подбородку, сидел у неё в ногах и сосредоточенно разрисовывал изножье её кровати фломастерами.

– Майкл! – простонала Фиалка, нагибаясь вперёд и пытаясь вырвать фломастер из маленькой цепкой ладошки.

– Это подарок! Я тебе открытку рисую! – возмутился Майкл, глядя на неё с таким негодованием, будто она покушалась на святое.

Фиалка замерла, перестала вырывать фломастер и честно вгляделась в изножье кровати. На светлом дереве, в следах её собственных наклеек, которые она клеила в детстве и с остервенением сдирала в подростковом возрасте, на неё смотрели зелёные каракули. То ли деревья, то ли подкроватный монстр, готовый вцепиться в её пятки, выглядывающие из-под одеяла.

– Красиво, – соврала она, на всякий случай пряча ноги поглубже под одеяло. – Очень похоже.

– На что? – подозрительно прищурился Майкл.

Фиалка поняла, что дала маху. Маленький наблюдательный братец не оставит её просто так, пока она не даст «правильный» ответ. А как в рисунках пятилетнего парня поймёшь, что он хотел изобразить?

– Э-э... на меня? – рискнула Фиалка, выбирая наиболее вероятный вариант, соответствующий празднику.

Майкл удовлетворённо кивнул и продолжил творить, довольно сопя носом.

В это время согнанный с кровати Сэмюэль протиснулся перед Джейкобом, чтобы быть ближе к сестре. Тому это явно не понравилось, и он, недолго думая, огрел брата другой подушкой – поменьше и тяжелее, декоративным подарком, когда-то подаренным Эбби. Сэмюэль, не удержав равновесие, пошатнулся и рухнул прямо на Фиалку, увлекая за собой близнецов, которые тут же забыли о ссоре и с радостью присоединились к общей свалке.

– А-а-а! – заорала Фиалка, пытаясь выбраться из-под кучи-малы, которая давила на неё со всех сторон. – Вы меня раздавите! Ма-а-ам!

– Я тут! – мамин голос донёсся от двери.

Фиалка повернула голову, насколько это было возможно под грудой братских тел, и увидела Розу, стоящую в проёме с подносом. На подносе возвышалась гора румяных, кружевных, политых мёдом и вареньем блинов. Рядом дымилась кружка – по запаху это был любимый Фиалкой горячий какао с зефирками.

– С днём рождения, доченька, – улыбнулась мама, и в глазах её блестели слёзы. И Фиалка точно могла сказать, что это от сдерживаемого смеха.

– Мама, спаси меня! – взмолилась Фиалка, когда чья-то нога – кажется, Тимми – впечаталась ей в рёбра.

Роза хихикнула, прикрывая рот ладошкой, но затем напустила на себя грозный вид.

– Мальчики! – рявкнула она тоном, не терпящим возражений. – Оставьте сестру в покое! Завтрак остынет. Все за стол. Живо!

Братья скатились с кровати единой лавиной, распадаясь на части, и тут же с визгом промчались мимо мамы в сторону кухни. Майкл на прощание ткнул Фиалку фломастером в нос, оставляя ярко-зелёную точку, и унёсся следом, гордый своим художественным вкладом в её образ.

– Ненормальные, – выдохнула Фиалка, падая обратно на подушку и с усердием вытирая нос тыльной стороной ладони. Фломастер же отмоется? Должен отмыться. Пожалуйста, пусть отмоется. – За что мне всё это?

Мама поставила поднос на тумбочку, присела на край кровати и погладила дочь по голове.

– За что тебе досталась любящая семья? Даже не знаю, – она показушно задумалась, подняв глаза к потолку, а затем улыбнулась особенной маминой улыбкой, от которой на душе всегда становилось тепло. – Наверное, в прошлой жизни ты была очень хорошим человеком.

– Поэтому в этой меня решили добить моими же братьями, чтобы не привыкала к хорошему? – проворчала Фиалка. Но и это была показная злость. Братьев она любила.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула запах блинов. Дом. Родной, шумный, сумасшедший, любящий. Где даже в день рождения тебя могут побить пяткой по лицу и разрисовать кровать, но при этом никто в мире не будет любить тебя сильнее, чем эти ненормальные люди. Никто.

– Спасибо, мам, – прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– За что? – удивилась Роза.

– За всё.

* * *

День пролетел в привычном для дня рождения хаосе – ярком, шумном, немного безумном, но таком родном.

С утра – распаковка подарков. Братья подарили ей носки с оленями – откопали старые рождественские подарки, – коробку конфет, которую они явно стащили из маминых запасов и переупаковали в мятую бумагу, и коллекцию самодельных открыток. У Майкла получилось лучше всех, потому что он единственный не пытался изобразить что-то приличное, а просто изрисовал лист разноцветными кляксами, объявив это новым для него словом «абстракция». Фиалка повесила его шедевр на стену, рядом с кроватью, чтобы видеть каждое утро.

Отец отошёл от своей привычки дарить книги о лошадях – видимо, решил, что на восемнадцатилетие нужно что-то особенное. Он подарил настоящую лошадь. Точнее, фигурку настоящей лошади, выполненную с таким мастерством, что казалось, она вот-вот оживёт, встрепенётся и поскачет по комнате. Фиалка долго вертела её в руках, разглядывая каждую деталь. Когда-нибудь и у неё будет свой собственный конь. Пока в их семье был только Лихой, тогда как остальные лошади принадлежали другим людям, а Блэки за ними только ухаживали и содержали.

Мама подарила несколько мощных на вид браслетов-оберегов. Их они сделали с дедушкой Колином, который работал всю ночь и сейчас отдыхал в своей мастерской, слишком уставший даже для праздничного завтрака. Браслеты были сплетены из кожи и рябиновых веточек, с вплетёнными камнями, и от них исходило тёплое чувство защищённости, которое Фиалка всегда ощущала рядом с дедом.

Тётушки Мария, София и Анжелика подарили три расшитых собственноручно покрывала. Их вышивка славилась на всю округу, они даже имели свой интернет-магазин, который пользовался немалым успехом у ценителей ручной работы. Каждое покрывало было уникальным, с узорами, в которых угадывались цветы, птицы, звёзды. Фиалка представила, как укутается в них холодными вечерами, и на душе стало тепло.

После завтрака настало время работы. Праздник праздником, а за хозяйством следить необходимо. Работа на свежем воздухе, пахнущем лошадьми и сеном, успокаивала лучше любого лекарства. На выгуле Лихой ткнулся мордой ей в плечо и тихонько заржал, поздравляя по-своему. Фиалка обняла его за шею и уткнулась лицом в тёплую шерсть, благодаря.

Потом – звонки от родственников. Бабушка по отцовской линии рыдала в трубку так, что слова было не разобрать, и причитала, что её внучка уже совсем взрослая. Тётя Сара обещала приехать на следующей неделе с гостинцами. Двоюродные сёстры кричали хором и перебивали друг друга, поздравляя так громко, что Фиалке пришлось отодвинуть трубку от уха.

После обеда снова работа, и только вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в золотисто-розовые тона, вся семья собралась вокруг праздничного стола в гостиной.

Стол ломился от угощений. Мамин яблочный пирог с корицей, который пах так, что слюнки текли у всех, включая отца, обычно равнодушного к сладкому. Картошка с мясом, запечённая в горшочках – бабушкин рецепт, передаваемый из поколения в поколение. Салаты, соленья, пироги с разными начинками – с капустой, с яйцом и луком, с картошкой и грибами. А чуть позже отец выключил свет, и в комнату мама внесла огромный, шоколадный, с кремовыми розами торт. На нём неровным маминым почерком было выведено: «С праздником, Фиалка!». Было видно, что слово «праздник» чуть кривее остальных – видимо, мама пыталась сначала написать другие слова: «совершеннолетие» или, может, «восемнадцатилетие», но в итоге остановилась на чём-то более простом.

– Задувай свечи! – заорали братья хором, едва торт появился. Они изо всех сил удерживали Майкла, который сам порывался осуществить это действие, и в его глазах стояли слёзы обиды: почему это ему нельзя задуть свечи сестры? Он же тоже хочет!

Восемнадцать огоньков плясали в закатном полумраке гостиной, набитой любящими людьми. Маленькие язычки пламени отражались в окнах, в глазах родных. Фиалка смотрела на огоньки и чувствовала, как к горлу подступает тугой ком.

Она посмотрела на разрумянившуюся, с блестящими глазами маму. На папу – серьёзного, но улыбающегося краешком губ. По важному случаю он даже надел очки для чтения, чтобы выглядеть на празднике дочери солидно, и сейчас поправлял их, делая вид, что у него просто чешется переносица. На взлохмаченных, перепачканных чем-то сладким, но таких родных братьев. На дом, пропахший пирогами и любовью, уютом и безопасностью. На рябину за окном, охраняющую их покой своими алыми гроздьями.

«Я люблю их, – подумала Фиалка, и мысль эта была такой огромной, что, казалось, заняла всю комнату. – Как же сильно я их люблю».

– Можно я задую? – нетерпеливо заныл Майкл, вырываясь из рук старших братьев.

Джейкоб крепко держал его и шептал на ухо что-то успокаивающее – наверное, обещал дать подзатыльник, если не заткнётся. А может, обещал свой кусок торта.

– Давай загадывай желание! – крикнул Сэмюэль, нетерпеливо подпрыгивая на месте. – А то кто-нибудь другой же заберёт его!

– Попробуй только сестрицыны свечи дунуть! – погрозил тому кулаком Томми.

– Получишь! – поддержал его Тимми, сверкая глазами.

Фиалка закатила глаза. Вот надоеды.

Мама водрузила торт прямо перед дочерью и встала рядом с отцом, приобнимая его за талию. Они с гордостью смотрели на свою дочь – на девочку, которая когда-то помещалась у них на руках, а теперь стояла на пороге взрослой жизни. И Фиалка гордилась ими в ответ.

«Я люблю их, – подумала она снова, вглядываясь в любимые лица. – Пусть у них всё будет хорошо. Пусть они будут здоровы. Пусть...»

А потом, помимо воли, в голову ворвалась другая мысль, от которой щёки вспыхнули жаром, а сердце пропустило удар. Эгоистичная. Запретная. Жгучая.

«...пусть сегодняшняя ночь будет такой, как я мечтаю».

Фиалке стало стыдно, что в такой момент, окружённая любимыми людьми, она думает совсем не о них. Но… Но это ведь её день, так? Хоть раз за свою жизнь она ведь могла пожелать счастья лично себе? Это ведь только раз. Она сбежит и вернётся, что никто не заметит. И больше никогда она это не повторит.

«Пусть он будет там. Пусть ждёт. Пусть этот побег станет началом чего-то нового. Чего-то, что принадлежит только мне. Чего-то, что никто не сможет у меня отнять.»

Фиалка глубоко вздохнула и задула свечи.

На секунду тьма накрыла комнату.

В окно ударила рябиновая ветвь, и Фиалка оглянулась туда. На мгновение – всего на одно короткое мгновение – ей показалось, что там, за стеклом, за рябиновыми ветвями, кто-то есть. Чья-то тень. По спине пробежал морозный холод. Взгляд показался ей знакомым. Это тот, кто преследовал её во снах?

Амулет на груди вдруг потеплел. Рубин будто вспыхнул изнутри, прижигая кожу сквозь ткань платья, предупреждая. Защищая.

Фиалка моргнула.

Тень исчезла.

Всё кончилось так же быстро, как началось. Будто и не было ничего. Будто ей просто померещилось от переизбытка чувств и недосыпа. Но амулет всё ещё пульсировал теплом, и сердце колотилось где-то в горле, и почему-то хотелось обернуться, проверить, закрыта ли дверь, заперты ли окна, достаточно ли рябиновых веток сплетено в обереги над кроватью.

– Загадывай! – нетерпеливо крикнул кто-то из братьев, вырывая её из оцепенения.

Фиалка тряхнула головой, прогоняя наваждение. Наверное, показалось. Просто нервы.

Она закрыла глаза и загадала желание. То самое. Эгоистичное. Запретное.

«Пусть он будет там».

А потом открыла глаза.

Вспыхнул свет, и братья заорали, захлопали в ладоши, требуя торт.

– С днём рождения! – поздравляла её семья.

– Спасибо, – прошептала Фиалка, касаясь пальцами амулета на груди.

Он всё ещё был тёплым. Будто живым.

И где-то там, за рябиновой рощей, во тьме, кто-то ждал.

Празднование непредвиденно затянулось.

Обычно уже в девять вечера дом Блэков начинал затихать, погружаясь в крепкий сон, который бывает только в домах, где с утра предстоит много работы. Но сегодня все так увлеклись игрой в шарады – отец излишне весело показывал паровоз, что никто не хотел останавливаться, – что нарушение режима заметили только тогда, когда маленький Майкл начал вести себя слишком раздражительно, а в конце концов и вовсе разрыдался без видимой причины. У малыша кончились все силы.

Только когда часы пробили одиннадцать, утомлённая укладыванием сыновей Роза вернулась в гостиную, где Фиалка с отцом уже убирали остатки празднования. Отец мыл посуду, а Фиалка, стараясь не смотреть на часы, протирала стол от разводов компота и крошек пирога.

– Что же вы? – удивилась Роза, наблюдая за тем, как последняя тарелка перекочевала со стола в раковину. – Может, посидим ещё?

– Действительно! – отозвался отец, вытирая руки полотенцем с таким видом, будто только и ждал этого предложения. – Восемнадцать исполняется только раз в жизни. Мы могли бы провести остаток дня вместе и лечь уже заполночь. Посмотрим фильм, поболтаем. Что скажешь, дочка?

Он встал рядом с матерью, и они, обнявшись, оба посмотрели на дочь. Сердце Фиалки чуть не разорвало на части от этой картины. Строгие в воспитании родители всегда следили за режимом и расписанием дня, строго следуя установленным правилам. Хозяйство, лошади, сад и огород требовали много внимания и сил, а работа всегда начиналась ещё до первых лучей солнца, поэтому Блэки никогда не ложились поздно, и Фиалка только грезила о том, чтобы однажды провести целую ночь, не смыкая глаз, с друзьями. И именно это она собиралась совершить сегодня.

И именно сегодня родители вдруг решили отойти от правил, чему в любое другое время она бы только порадовалась.

Фиалка бросила взгляд на часы – половина двенадцатого. До встречи с Бобби осталось всего полчаса. Успеет ли она? Сможет ли ускользнуть, если они просидят до полуночи?

Она прикусила губу, раздумывая. Пальцы сами собой нервно теребили край скатерти.

Родители заметили её замешательство и обеспокоенно переглянулись. Роза расцепила объятия отца и подошла ближе к дочери, внимательно вглядываясь в её лицо.

– Милая, что-то не так? – В голосе звучало волнение. – Ты… Ты плохо спала? Тебе что-то снилось?

Опять она об этом.

Фиалка улыбнулась одним краем губ и отрицательно покачала головой.

– Нет, мам, я сплю отлично.

Расскажет о кошмарах после. Сейчас она хотела решить другую проблему.

Фиалка потянулась, сцепив пальцы в замок, и намеренно широко зевнув, всем видом постаралась показать, как она устала.

– Просто день был тяжёлый. Не уверена, что высижу ещё.

Роза удивлённо оглянулась на отца. Наверняка, они гадали, почему их дочь, обычно умоляющая посидеть допоздна, вдруг отказывается. Фиалка могла только надеяться, что они решат, что она наконец повзрослела.

– Милая, – обратилась Роза к дочери, и голос её вдруг стал серьёзнее. – Это особенный для тебя день. И завтра для тебя начнётся новая жизнь. Мы с отцом хотели бы рассказать тебе кое-что. Очень важное.

Роза взяла Фиалку за руки, крепко сжимая ладони.

Что-то важное.

Родители часто говорили, что Фиалка должна кое-что знать об их семье, но сможет понять это только когда станет взрослой. Тайна, которую скрывали от неё восемнадцать лет, только загадочно намекая и посмеиваясь над её детским любопытством. Фиалка всю свою жизнь хотела узнать, что же такое скрывает её семья. Каждую годовщину, каждый день рождения она ждала, что вот сейчас, сейчас они скажут. Но всегда слышала одно и то же: «Подожди, ты ещё не готова».

«Неужели правда какая-то наследственная болезнь?» – мелькнула холодная и липкая мысль.

Взгляд Фиалки ненароком упал на часы, секундная стрелка которых продолжала неумолимо двигаться, утягивая за собой минутную и часовую. Полночь уже близко.

Что же ей делать?

Мама потянула Фиалку за собой, уводя на мягкий диван. Родители сели по обе стороны от неё, удерживая за руки, словно боялись, что она сбежит.

– Милая, послушай нас внимательно, – серьёзно проговорил отец.

Сердце Фиалки забилось быстрее. Вот сейчас ей всё расскажут! И она поймёт, что она не такая уж странная. Вот сейчас!