Текст книги "В тени рябины (СИ)"

Автор книги: Лидия Гулина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Глава 2.

Глава 2.

До субботы надо было ещё дожить.

Целых три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут, каждая из которых могла стать ловушкой, которая захлопнется над Фиалкой, обрежет все пути к отступлению и не позволит почувствовать себя свободной.

Тот знаменательный разговор с Бобби – и преждевременная гибель новенького проектора, о которой Фиалка старалась не вспоминать, потому что при одном лишь мысленном возвращении в тот момент её щёки вспыхивали пожаром – случился в среду. А до субботы многое могло измениться. Слишком многое.

Например, её могли посадить под домашний арест, ведь родителей Фиалки вызвали к директору.

Мистер Вилсон, чьё лицо в тот день напоминало переспелый помидор, готовый лопнуть от возмущения, требовал возмещения ущерба. Требовал наказания. Требовал, чтобы Фиалку Блэк наконец-то признали той самой ходячей катастрофой, которой она себя ощущала каждый божий день.

Но родители отреагировали так, как умели только они – с каменным спокойствием и убийственной логикой.

– У школы нет доказательств, что это вина Фиалки, – парировал отец, глядя на директора поверх очков для чтения, которые надевал исключительно для создания эффекта внушительности. – Сломать проектор на расстоянии нескольких метров храпов? Вы смеётесь? С каких пор учитель верит в магию?

Мама сидела рядом с идеально прямой спиной и лёгкой улыбкой на губах, которая означала: «Попробуйте только троньте моего ребёнка».

Директор со всем спокойствием выслушал обе стороны – уже не в первый раз. Ему, было видно, самому надоели эти разбирательства, но он не мог проигнорировать жалобу учителя и не отреагировать на неё, хотя и сам понимал, что дело проигрышное. Никто на полном серьёзе никогда не обвинял Фиалку в разрушениях и несчастных случаях – это было всё лишь шуткой.

Фиалка была благодарна родителям до слёз, что тоже не верили в эти бредни и вернулись вечером домой в приятном расположении духа, даже не думая садить старшего ребёнка на домашний арест перед такой важной в его жизни датой – восемнадцатилетием.

В предденьрождественскую неделю в доме Блэк царил сущий кавардак. Хаос, который бывает только в больших семьях, где друг друга любят до умопомрачения, но при этом готовы придушить за любую даже самую маленькую провинность, как например, занятый на слишком долго туалет.

По возвращении мама – Роза, чьё имя идеально ей подходило, потому что она цвела и пахла даже в самые хмурые дни – активно готовила дом к приезду гостей. Она украшала гостиную гирляндами из сушёных яблок и корицы, мыла окна до прозрачного звона, драила полы так, что в них можно было смотреться, как в зеркало.

Младшие братья в количестве четырёх парней активно мешали этому занятию. Они играли в футбол прямо в гостиной, используя в качестве ворот мамины любимые напольные вазы. Вазы, разумеется, не выдержали такого обращения и разбились с жалобным звоном, на который мама отреагировала лишь тяжёлым вздохом и обещанием вычесть стоимость из их карманных денег. До конца учебного года.

А самый маленький, Майкл, которому было всего пять, умудрился разрисовать несмываемыми перманентными маркерами любимую скатерть мамы, которую Розе предала ещё её бабушка.

– Майкл! – заорали старшие братья хором, когда мама вышла из комнаты.

– Что? – пятилетний разрушитель посмотрел на них с невинностью ангела и маркером в каждой руке. – Я дерево рисовал.

– Это скатерть!

– Деревья тоже на скатертях растут, – философски заметил Майкл и отправился рисовать дальше – теперь уже на обоях.

Отец с тётушками старались не отсвечивать, проводя больше времени за работой в кабинете или на заднем дворе. Мужская логика была проста: если тебя не видно, тебя не попросят помочь убирать этот бедлам.

А Фиалка, которая обычно больше всех ждала наступления заветной даты – своего дня рождения, с нетерпением пересчитывая дни на календаре и оставляя пометки «скоро!» на каждой странице, – вдруг притихла.

Она боялась.

Боялась накосячить и получить наказание – такое, что о побеге в субботу не могло быть и речи. Боялась привлечь к себе внимание – вдруг кто-то заметит что-то не то в её глазах, вдруг поймёт, что она задумала. Боялась, что каждое её движение, каждый взгляд выдаст тайну, которую она носила в груди, как раскалённый уголь.

И кажется, именно этим – своей неестественной тишиной – она призвала материнский взор.

– Фиалка, что-то случилось? – Роза чесала Лихого, любимого жеребца отца, пока Фиалка вычищала денник в конюшне.

Запах сена, конского пота и кожи – самый родной запах в мире – обычно успокаивал Фиалку, но не сегодня. Сегодня даже Лихой косил на неё большим тёмным глазом, словно чувствуя, что с хозяйкой что-то не так.

– Нет, – ответила Фиалка слишком быстро. Слишком громко. Слишком фальшиво. – С чего ты взяла?

Она отвернулась, делая вид, что увлечена уборкой. Надо вести себя нормально! Боже, просто веди себя нормально, Фиалка. Это же твоя мама, а не следователь.

– Ты очень рассеянная, – заметила Роза, не отрываясь от своего занятия. Её руки двигались ритмично, уверенно – щётка скользила по лоснящейся шкуре Лихого, вычёсывая пыль и грязь.

– Скажешь тоже, – фыркнула Фиалка, надеясь, что это прозвучит достаточно небрежно.

– Ты сгребла вместе с навозом и новое сено.

– Что?!

Фиалка резко обернулась и уставилась на кучу, которую только что старательно собирала. Мама была права. Сено – дорогое, привозное, которое отец берёг для особых случаев – лежало вперемешку с отходами.

– Чёрт, – выдохнула Фиалка, чувствуя, как к лицу приливает жар.

Она выпрямилась, опираясь на грабли, и позволила себе минуту слабости – закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках.

– Прости, мам, – решила добавить честности, чтобы уйти от подозрений. Лучшая ложь – та, что замешана на правде. – Просто день был... ну, ты знаешь. Плохой день.

– Если ты о проекторе, то не волнуйся, дорогая. – Роза подошла к дочери и положила свободную надёжную, пахнущую лошадьми и яблоками руку ей на плечо. – Ты ведь знаешь, это у нас семейное.

Фиалка горько усмехнулась.

– Тебе надо очень долго держать технику в руках, прежде чем она заглючит. А я... – она развела руками, обводя взглядом конюшню, будто здесь прятался ответ на все вопросы. – Мне достаточно просто дыхнуть на неё. Или похрапеть. Или, видимо, просто подумать о ней с недостаточным уважением.

Она обречённо опустила голову, рассматривая свои испачканные в навозе сапоги.

– Но это не делает тебя плохим человеком, – резонно заметила мама.

– Скажи это моим одноклассникам.

– Хорошо, – мама ответила абсолютно серьёзно. – На следующем родительском собрании подниму эту тему. Организую круглый стол. Приглашу психолога. Обсудим проблему буллинга в контексте...

– Мама! Нет! – Фиалка вскинула голову и увидела тёплые смешинки в глазах матери. – Боже. Не шути так. Я чуть инфаркт не получила.

– Хорошо, – улыбнулась Роза, но улыбка тут же померкла, сменившись тем особенным, материнским выражением, которое не предвещало ничего хорошего. – Но если серьёзно... С тобой точно всё хорошо? Ты очень бледная. Ты... хорошо спишь?

Внутренне Фиалку передёрнуло.

Сон.

Почему мама заговорила о снах?

В голову сразу же, как чёрт из табакерки, ворвалось воспоминание о сегодняшнем уроке. Тьма. Рябиновая роща. Шаги за спиной. Свет впереди, рассыпавшийся осколками.

Этот сон преследовал её с детства. С тех пор, как она себя помнила. Рябиновый лес. Погоня. И ощущение, что если её догонят, случится что-то непоправимое. Что-то, что изменит всё.

С каждым годом сон становился всё реалистичнее. Всё страшнее. Всё ближе.

Фиалка никому о нём не рассказывала. Даже Эбби. Даже маме. Сама не зная почему – боялась, что когда расскажет, он станет реальностью. Что слова придадут ему силу. Что кошмар вырвется из её головы и поселится в мире.

– Да, мам, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Сплю хорошо. А что?

– И никто не зовёт тебя никуда? – аккуратно, почти осторожно уточнила мама.

Фиалка замерла.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, часто-часто, как у колибри.

Она ощутила, как кровь отхлынула от лица – холодной, липкой волной. Глаза расширились помимо воли. В висках застучало: откуда? откуда? откуда?

Откуда мама узнала, что Бобби Браун позвал её на свидание в город? Неужели кто-то проболтался? Эбби? Нет, Эбби бы так не предала. Эбби скорее язык бы себе откусила, чем выдала тайну подруги.

Сам Бобби? Но зачем? Зачем было звать её, а потом идти к родителям? Чтобы её наказали накануне дня рождения? Чтобы испортить праздник самой презираемой девчонке школы? Чтобы посмотреть, как она будет оправдываться?

– Откуда?.. – начала она и осеклась, понимая, что уже выдала себя с головой.

Из рук Розы выпала щётка.

Та ударилась о каменный пол с гулким стуком, подпрыгнула и укатилась прямо в собранную Фиалкой кучу, где новое сено уже мирно соседствовало с навозом.

Но Фиалка смотрела не на щётку.

Она смотрела на мать.

Роза стояла, вцепившись в перегородку денника так, что побелели костяшки. Её лицо – всегда такое спокойное, такое уверенное – сейчас было точным отражением лица самой Фиалки. Побледневшее до синевы, словно смерть выпила из неё все силы. Растерянное. Испуганное до дрожи в губах.

– Мам? – Фиалка испугалась теперь уже за мать – сильнее, чем за себя. – Мам, что с тобой?

– Давно? – голос Розы сел, стал хриплым, чужим.

– Что давно?

– Давно ты слышишь голос? – мама шагнула к ней, схватила за плечи – пальцы впились в кожу сквозь рубашку, требуя ответа. – Фиалка, милая, скажи мне правду. Давно ты слышишь голос, который зовёт тебя во снах?

Голос, который зовёт во снах?

Фиалка моргнула.

Страх всё ещё сжимал внутренности ледяной рукой, но к нему примешалось и облегчение, смешанное с непониманием.

Мама говорила совсем не о Бобби. И не о побеге в город.

Мама говорила... о сне?

Сегодня, уснув на уроке в миг перед пробуждением, когда тьма сгустилась до осязаемой плотности, Фиалка впервые – впервые за столько лет! – почти разобрала слова преследователя. Неразборчивый, далёкий, но настойчивый, почти пробившийся и в явь. Не всё, только обрывки. Но это было больше, чем просто шаги. Это был зов.

Неужели мама знает об этом сне? Знала всё это время? И молчала?

– Сегодня, – ответила Фиалка, и голос её прозвучал эхом. – Он давно меня преследует, мам. С детства. Но сегодня... сегодня я впервые его услышала.

– Давно преследует? – мама побледнела ещё больше. Ещё сильнее. До прозрачности, до состояния фарфоровой куклы, которую вот-вот разобьют.

– Мам, ты меня пугаешь, – Фиалка сама схватила мать за холодные дрожащие руки – Почему тебя так волнуют мои сны? Что они значат? Ты что-то знаешь?

Роза поджала губы.

Фиалка видела эту борьбу – внутреннюю битву, что разворачивалась за любимым лицом. Видела, как мать мечется между желанием защитить и необходимостью сказать правду. Как ищет слова, которые не ранят. Как надеется, что дочь сама всё поймёт.

А затем мама расслабилась.

Плечи опустились. Пальцы разжались. И она улыбнулась – одним правым уголком рта, чуть заметно, почти незаметно.

– Не знаю, малыш, – сказала Роза. – Просто звучит страшно.

Соврала.

Мама всегда улыбалась одним уголком рта, когда лгала. Фиалка знала это с детства. С тех самых пор, как мама говорила, что «папа просто задерживается на работе», а на самом деле тот сидел в баре с друзьями. С тех пор, как обещала, что «зубная фея существует», а потом Фиалка нашла заначку с мелочью в маминой шкатулке.

Фиалка и за собой замечала эту особенность – ещё одну особенность поколений по женской линии.

Она знала.

Мама знала, что это за сон. Знала, почему он преследует дочь. Знала, что за голос зовёт её во тьме, но не хотела рассказывать.

Неужели это тоже наследственное?

Шизофрения.

Слово всплыло в голове холодное, медицинское, пугающее. Фиалка читала о ней. Слышала истории. Галлюцинации. Голоса в голове. Потеря связи с реальностью.

Это так походило на то, что происходило с ней. Неужели это правда? Неужели поэтому мама так побледнела? Неужели она узнала симптомы?

– Не знаю, – повторила Роза, слишком быстро отводя взгляд.

Она потянула Фиалку за собой, выводя из денника в проход между стойлами.

– Но на всякий случай пойдём. Наденем на тебя больше оберегов. Дедушка Колин как раз подготовил их к твоему дню рождения.

Обереги.

Фиалка хотела спросить: «От чего? От кого? Зачем мне обереги, мама?»

Но сдержала их. Потому что знала, что не получит ответы. Ни раньше, когда она маленькая допытывалась у взрослых, ни сейчас, когда мама уже соврала.

Дедушка Колин, отец Розы. У него не было катастрофической способности внучки или дочери, ведь это перешло к ним от Лилии, его жены, но он всё равно никогда не пользовался техникой, даже лампочки в его доме были керосиновые. Не хотел навредить своим родным. Он знал названия всех трав в округе и собирал их по лунным фазам. Он мастерил самые красивые и – как говорила мама, самые эффективные – обереги от нечистых сил. Каждый год он изготавливал особенные для Фиалки и одаривал её на день рождения.

Браслеты, фигурки, подвески, деревянные бусины, которые она ещё три года назад вплетала в волосы, пока Елена «случайно» не выдрала ей клок волос вместе с оберегом. Дедушка Колин всегда с заботой относился к созданию «защиты», подходя к каждому оберегу индивидуально. Поэтому у Фиалки это чаще были серёжки или браслеты, а в детстве куклы, а у братьев – фигурки, значки и подвески.

Она с братьями часто допытывалась, зачем им эти обереги, от кого? Но получали столько же ответов, как и на вопрос «Почему им нельзя выходить за пределы рябиновой рощи». То есть нисколько. На всё был один ответ: «Когда подрастёте – поймёте».

На улице ветер шелестел рябиновой листвой, что росла по всему периметру их городка, создавая живой забор, который родители так тщательно оберегали. Фиалка вдруг заметила, что рябина здесь повсюду. У каждого окна. У каждой двери. Веточки сушёных ягод над кроватями, вышитые листья на подушках.

Рябина. Рябина. Рябина.

Как в её сне.

Неужели она настолько боялась навсегда остаться в этой клетке, что разум невольно начал насылать на неё кошмары?

– Мам?

Роза обернулась. В сумерках её лицо казалось чужим – бледным, тонким, с глазами, в которых отражался закат.

– От чего всё же эти обереги? – с надеждой получить хотя бы этот ответ спросила Фиалка.

– От ужасов, что приходят в ночи, – уклонилась-таки от ответа мама.

– И много такого, что может прийти в ночи?

– Больше, чем ты можешь себе представить, Фиалка. – Она протянула руку. – Идём. Нам нужно многое успеть до субботы.

Суббота.

День рождения.

Восемнадцать лет.

И тайны, которые, кажется, старше её самой.

Фиалка любила мастерскую дедушки Колина.

Мастерская стояла чуть в стороне от остальных построек, там, где рябиновая роща подступала почти к самому крыльцу, и ветви царапали окна по ночам, словно просились внутрь. Маленький, приземистый, утонувший в зелени одноэтажный домик – всего одна просторная комната, разделённая на секции деревянными перегородками, увешанными пучками трав. Совсем маленькой Фиалка считала дедушку волшебником, творящим в этой мастерской самую настоящую магию. Сейчас, спустя столько лет, её мысли не изменились. Только окрепли.

Ещё на подходе ощущался особенный аромат, которым пропиталась не только мастерская, но и сам дедушка Колин – сушёные травы, пчелиный воск, старая древесина, прогретая солнцем, и едва уловимая нотка дыма от камина, который горел здесь даже летом. Дедушка верил, что огонь отпугивает зло. Фиалка любила этот запах. Любила вдыхать его глубоко-глубоко, чувствуя, как уходит напряжение, как мир становится чуточку добрее.

И она любила разглядывать сотни самодельных игрушек и украшений – не разбросанных, а аккуратно развешанных и расставленных по комнате. Ни один оберег не валялся бесхозным и забытым. Каждому дедушка уделял внимание, разговаривал с ними, протирал, переставлял, словно им надоедало находиться постоянно на одном и том же месте. А может, как представляла в детстве Фиалка, обереги ссорились друг с другом и не хотели больше делить одну полку. Или вон та фигурка, похожая на отважного рыцаря, влюбилась в кулон с картинкой, где была изображена красивая девушка – куда бы ни переезжал кулон, рыцарь повсюду следовал за ним.

Сейчас, перешагнув порог, Фиалка почувствовала, как детство снова обнимает её тёплыми, шершавыми ладонями.

Дедушка сидел в любимом резном кресле у камина. В руках он держал небольшую шкатулку, и вид у него был такой, будто он ждал их.

Он пригласил их присесть напротив – на маленький диван, скрипучий, пыльный, но такой мягкий, что хотелось утонуть в нём и никогда не вставать. Сколько раз Фиалка засыпала здесь в детстве, наблюдая, как дедушка мастерит, как его руки творят из дерева и трав настоящее чудо.

Мама примостилась рядом, нервно теребя край рукава. Она, наоборот, словно чувствовала себя посторонней. Чужой в этом пространстве, где каждая вещь дышала историей.

– Я знал, что Фиалке он понадобится раньше, чем тебе, – улыбнулся Колин, и морщины на его лице собрались в тёплые лучики.

– А я надеялась, что нет, – устало выдохнула Роза.

Они будто продолжали давно начавшийся спор, в котором наконец выявился победитель. Во взгляде, которым они обменялись, было столько слов, что Фиалка не могла разобрать ни одного. Они вели безмолвный диалог – спорили, убеждали, уступали. Или может, обменивались мыслями? Обладают ли обереги дедушки такой силой?

Наконец Роза сдалась. Качнула головой, будто не соглашаясь, но принимая неизбежное. Затем кивнула увереннее и отвернулась к огню, прикрыв глаза. Словно не хотела видеть то, что должно было произойти.

– Милая, – дедушка обратился к Фиалке, и голос его был мягче обычного. – Я знаю, что у тебя много вопросов, но повторю то, что говорил всегда: некоторые ответы должны приходить в своё время. Поэтому, я надеюсь, ты напасёшься терпения. – Он помолчал, поглаживая шкатулку большим пальцем. – Однако сейчас я хотел бы кое-что тебе отдать. Да, твой день рождения лишь через пару дней, но обстоятельства вынуждают меня сделать подарок раньше. Ты не против?

– Нет, конечно, – пробормотала Фиалка, хотя внутри кольнуло. Всё выглядело так, будто у неё не было выбора, и подарок ей всё равно вручат. Но что в нём такого важного? Очередной оберег? Которых на ней уже десятки?

Будучи ребёнком двадцать первого века, Фиалку иногда раздражали подобные устаревшие и ненаучные увлечения семьи – обряды, обереги, древние правила, которым они следовали даже в современном мире. Но она росла среди этого, любила родных, и в конце концов ей никогда не причиняли зла. Поэтому Фиалка смирилась с этим, а иногда даже с радостью проводила всевозможные ритуалы – знакомые действия успокаивали после тяжёлого дня, дарили ощущение защищённости, связи с чем-то большим.

– Хорошо. Подойди тогда поближе, – дедушка поманил её одной рукой. – Я уже стар, и мне тяжело вставать.

Фиалка послушно поднялась и подошла. Дедушка протянул ей простую, деревянную, явно самодельную шкатулку. И точно сделанную не им – на вид ей было лет сто, а то и больше. Древесина потемнела от времени, уголки стёрлись от бесчисленных прикосновений, но металлические уголки были начищены до блеска, словно их ласкали каждый день.

Дедушка смотрел на Фиалку с нетерпеливым ожиданием, точно хотел увидеть её реакцию. Судя по всему, это было что-то чрезвычайно важное, раз все так перенервничали. Сама того не желая, Фиалка заразилась всеобщим возбуждением. Она приоткрыла крышку с трепетом.

И ахнула.

Внутри, на бархатной подушке цвета запёкшейся крови, лежал амулет.

Серебро? Нет, не серебро – дерево. Но такое гладкое, отполированное до зеркального блеска, что сияло, как драгоценный металл. Рябина. Фиалка узнала бы этот тёплый, чуть красноватый оттенок где угодно. Из дерева было вырезано идеальной формы сердце. Его пронзал тонкий, с перекладиной на рукояти кинжал, и в том месте, где лезвие входило в плоть дерева, в самом центре, сиял крошечный алый камень.

Рубин.

Он горел в свете камина, будто живой, будто внутри него пульсировала кровь. По бокам от сердца распускались два крыла. Небольшие, изящные, вырезанные с такой филигранной точностью, что Фиалка видела каждое пёрышко. На миг, в пляшущем свете огня, ей даже показалось, что перья трепещут, будто готовые расправиться и унести сердце в вышину.

– Это... – голос её сорвался. Она не могла подобрать слово увиденному. Красиво? Прекрасно? Изумительно? Божественно? Ни одно слово не могло описать то, что она чувствовала, глядя на эту вещь.

Кажется, дедушка понял это. По его лицу разбежались глубокие морщины от довольной улыбки, которой он наградил внучку.

– Это твоё наследство, – произнёс дедушка Колин. Голос его звучал торжественно, будто он произносил древнюю клятву. – Семейная реликвия, которая передаётся из поколения в поколение. От старшей дочери к старшей дочери на день её восемнадцатилетия.

Фиалка перевела взгляд на мать.

Роза сидела белая как мел, вцепившись в край дивана так, что костяшки побелели до синевы. Она смотрела на амулет с таким выражением, будто перед ней был не прекрасный подарок, а приговор.

– Я никогда не видела у тебя эту красоту, – сказала Фиалка, и в голосе её невольно прозвучала обида. Почему ей никогда не показывали этот кулон?

– Я не носила его при тебе, – ответила мать, не глядя на дочь. Взгляд её был прикован к пляшущим языкам пламени. – В ночь, когда ты родилась, я сняла его с себя. С того момента в нём больше не было необходимости.

– Почему? – удивилась Фиалка. – Он потерял свою силу?

– Нет, – покачала головой Роза. – Я потеряла свою.

Фиалка недоумённо сощурилась, не понимая, что имеет в виду мать. Обереги, по словам родных, несли силу. Сила была у природы, у растений, у животных. Но люди, дети прогресса, не обладали силой. И поэтому им нужна была защита.

– Старшие дочери нашего рода больше всего нуждаются в защите, – дедушка словно продолжил её мысли. Точно ли не читает их? – Особенно с момента, как достигают восемнадцатилетия и до рождения их собственных дочерей.

Дедушка нагнулся и ласково прикоснулся к кулону. Фиалка сдержала себя, чтобы не отобрать шкатулку и не отдёрнуть руку. Отчего-то в ней проснулась жгучая ревность к этому украшению – к её украшению! – и ей стало от этого ужасно стыдно. А потому она ещё ближе придвинула шкатулку к дедушке, разрешая касаться.

– Сначала это был просто камень, – дедушка Колин говорил тихо, заставляя прислушиваться. – Красный, как рябиновые ягоды. Его подарил моей прапрабабке в день её совершеннолетия отец – трофей, полученный на войне. Не простой камень.

Он провёл пальцем по рубину, и камень вспыхнул в ответ.

– Именно тот прапрапрадед начал высаживать рябиновое кольцо вокруг нашего городка, когда вернулся к семье. Именно он начал создавать обереги, защищающие нас по сей день. Слишком много зла и боли увидел он на фронте. Слишком много тьмы принёс в своём сердце. И захотел защитить свой род. Благодаря ему потери и боль обошли наш городок стороной во время Второй мировой. Благодаря нашей рябиновой роще в городе почти нет болезней, а люди живут долго и счастливо.

Колин говорил правду. Фиалка знала это. В их маленьком городке было на удивление много долгожителей, и даже самые дряхлые старики отличались отменным здоровьем. Но молодёжь, конечно, мало верила таким байкам и уезжала прочь от деревенской жизни в большие города. Жаль только, что такая возможность была у всех, кроме семейства Блэк.

– Для старшей внучки, – продолжал дедушка, – этот же мужчина смастерил серебряную оправу – защиту от зла. Та, в свою очередь, для своей старшей дочери добавила к камню серебряную цепочку, чтобы амулет всегда был у сердца, всегда бился в такт с ним. Моя Лилия – твоя бабушка, царствие ей небесное – тоже была старшей дочерью. И мой зять, твой дед по отцовской линии, добавил рябиновую форму вокруг камня, напоминая, что нет большей силы в мире, чем любовь. Нет большей защиты.

В камне блеснуло пламя, отражённое от камина – или, может быть, это сам камень вспыхнул изнутри. Фиалка как заворожённая смотрела на амулет, и в груди разгоралось тёплое, щемящее чувство. Ей казалось, она слышит эхо голосов тех, кто держал его до неё. Чувствует их страх, их надежду, их любовь. Слышит биение их сердец через десятилетия.

– А кинжал? – спросила она шёпотом.

– Кинжал добавил я для моей дочурки. – Колин улыбнулся и посмотрел за плечо Фиалки на диван, туда, где сидела Роза. – Когда ей исполнилось восемнадцать.

Фиалка резко обернулась к матери.

Роза была бледна как смерть. Она смотрела не на дочь, а на амулет в шкатулке. Будто хотела схватить его и... что? Сбежать? Отобрать? Выбросить? Кинуть в огонь? Фиалка никак не могла понять, что мать чувствует к этому кулону. И почему он вызывает столько эмоций. Ведь остальные обереги привносили только тепло и защиту, а этот... Роза словно боялась. Словно видела в нём не защиту, а угрозу.

– Кинжал – это не просто защита, – пояснил Колин, и голос его стал твёрже. – Это способность ответить злу. Моя Роза – прекрасный цветок, но у неё есть шипы, способные дать отпор всякому, кто позарится на наши души. Я добавил кинжал, чтобы отобразить красоту моей дочери. И чтобы камень был под надёжной охраной.

– И чтобы напоминать, – тихо добавила мама. Голос её дрожал. – Что даже пронзённое сердце может выжить. Что рана – не конец. Что иногда нужно пройти через боль, чтобы стать сильнее.

Они говорили своими привычными загадками, которые никогда не были ясны без контекста и могли обозначать всё и ничего одновременно. Обычно Фиалка просто поддакивала, пропуская мимо ушей то, что не понимала. Но сейчас отчего-то ощущала, что дедушка и мама как никогда серьёзны. Что они говорят не о красивых символах, а о чём-то настоящем. О чём-то, что ждёт её.

– А крылья? – Фиалка почти боялась спросить.

От светлой улыбки дедушки Колина по его лицу пробежали морщины, которые вокруг его глаз становились лучистыми, как солнце.

– Крылья, девочка моя, для тебя.

Он взял амулет в руки, и пламя камина заплясало в рубине, рассыпая по комнате алые блики.

– Обычно отец добавляет штрих в амулет, привнося защиту своего рода, но я так долго занимаюсь оберегами, так долго живу в этом мире трав и деревьев, что лучше меня никто не справился бы с этой задачей. Я долго думал, что добавить. Долго прикидывал, примерял, отбрасывал один вариант за другим. Хотел сделать новую окантовку вокруг сердца – дополнительную защиту, чтобы укрепить. Чтобы оберегать тебя крепче, чем мы оберегали твою мать.

Роза вздрогнула, но промолчала. Только пальцы сильнее впились в край дивана.

– А потом мне приснился сон. – Дед говорил теперь медленно, словно перекатывал во рту спелую ягоду. – В сияющем лесу, полном волшебных созданий, я увидел прекрасную птицу. С чёрными, как смоль, перьями и крыльями, алыми, как ягоды рябины. Как этот камень. Она танцевала в воздухе, кувыркалась, падала к самой земле и взмывала к небесам, и в каждом её движении была такая свобода, такая радость, что у меня сердце зашлось.

Он перевёл взгляд на Фиалку, и в глазах его стояли слёзы.

– Проснувшись, я чётко помнил эту птицу. Она не ушла от меня в реальности, осталась где-то в самой глубине души, и я понял, что именно это тебе нужно.

Он взял амулет в руки и поднёс к свету. Рубин вспыхнул, загорелся изнутри, и на стенах заплясали алые крылатые тени.

– Я понял, что тебе нужна не просто защита. Тебе нужна свобода. Свобода выбирать свой путь. Свобода быть собой – не той, кого видят другие, не той, кого хотят из тебя слепить, а той, кем ты являешься на самом деле. Свобода парить над обстоятельствами, над страхами, над чужим мнением. Свобода подниматься, когда мир пытается тебя раздавить. Ты создана не для того, чтобы прятаться, Фиалка. Ты создана летать.

С этими словами он надел амулет Фиалке на шею.

Дерево легло на кожу тёплым, почти живым прикосновением, будто не мёртвый материал, а продолжение её собственного тела. Рубин пульсировал в такт сердцу – раз, ещё раз, ещё, – настраиваясь на одну с ней волну, входя в резонанс с каждой клеточкой. Маленькие, хрупкие на вид крылья коснулись ключиц, и Фиалке показалось, что по телу пробежал электрический разряд – от шеи до самых пят, заставляя волоски на руках встать дыбом.

– Красиво, – выдохнула она, рассматривая амулет. Он лежал на груди, как живой, как часть её. И это казалось правильным.

– Красиво, – согласился дедушка Колин. – Но красота – не главное. Помни, Фиалка: крылья – это не только свобода. Это и умение подняться над тем, что хочет тебя раздавить. Это вера в то, что падение – не конец, а только начало полёта. Это знание, что даже в самой глубокой тьме ты сможешь найти путь к свету.

Он взял её лицо в свои тёплые, мозолистые, пахнущие травами и воском ладони. Кожа его была шершавой, как кора старого дерева, но прикосновение – нежным, как лепесток. Он заглянул ей в глаза.

– Что бы ни случилось с тобой, девочка моя. Какие бы тени ни пришли за тобой во тьме. Какие бы голоса ни звали тебя, обещая лёгкие ответы или лёгкую гибель. Ты справишься. Ты сильнее, чем знаешь. Ты – наша кровь. Наша сила. Наша надежда. И эти крылья – это вера, что ты всегда найдёшь путь. Всегда поднимешься к вершинам, как бы глубоко ты ни упала.

У Фиалки защипало в носу от непрошеных слёз. Они наворачивались на глаза – горячие, солёные, обжигающие.

– Дедушка...

– Тс-с-с. – Он покачал головой, останавливая её. – Не надо слов. Просто запомни, что ты любима. Что за твоей спиной стоят все женщины твоего рода – те, что были до тебя, и те, что придут после. Они будут защищать тебя, даже когда ты не будешь этого чувствовать. А когда придёт время – когда мир потребует от тебя выбора – не бойся расправить крылья. Не бойся быть собой.

Роза кашлянула, привлекая внимание. Она встала с дивана и подошла к отцу. Её лицо было встревоженным, брови сведены к переносице, в глазах плескалась тревога.

– Пап. – Голос её дрожал. – Нам пора. Уже поздно. Её день рождения только в субботу, не напрягай её раньше времени. Ещё успеешь нагрузить наследством после.

Дедушка Колин кивнул, но не отпустил Фиалкин взгляд. Ещё секунду он смотрел на неё – долго, пристально, будто пытался передать без слов всё то, что не успел сказать.

– Идите, девочки мои. – Он улыбнулся, и морщины на его лице собрались в тёплые, добрые лучики. – Я люблю вас. И это никогда не изменится.

Фиалка хотела ответить, хотела сказать что-то нужное, но слова застряли в горле. Она только кивнула и позволила маме увести себя в сгущающиеся сумерки.

* * *

Ночью Фиалка долго не могла уснуть.