Текст книги "В тени рябины (СИ)"

Автор книги: Лидия Гулина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

В тени рябины

Пролог

Время остановилось. Застыло вместе с запёкшейся кровью, заливающей золотые плиты Осеннего зала.

Я смотрел на фэйри, что всего минуту назад кружила меня в вихре танца, чья улыбка сияла ярче хрустальных люстр, а сияющие небесным-голубым глаза лучились весельем. Теперь в её пустых, подёрнувшихся белой плёнкой глазах отражалась только холодная вечность – они слепо смотрели на то, что осталось от обрушившегося расписного потолка. Крошка извёстки сыпалась на волосы, мелкая каменная пыль, пахнущая вековой древностью, забивалась в глаза, которые начинало нещадно жечь. А я не мог даже моргнуть. Я стоял на четвереньках над трупом фэйри, вросший в пол, парализованный ужасом посреди десятков тел тех, кто всего пару минут назад считал себя бессмертными.

Зал Осеннего бала, ещё недавно сверкавший червонным золотом и багрянцем листвы, теперь был залит алым – цветом, который не принадлежал ни одному из Дворов. Только смерти.

– Милорд!

Голос. Живой голос в этой могильной тишине полоснул по нервам острее ножа, и я с трудом оторвал взгляд от погибшей женщины. Сквозь плотную, искрящуюся в лучах закатного солнца завесу пыли ко мне пробиралась фигура.

– Слава Котлу, вы живы! – Сильные руки подхватили меня под локоть, помогая устоять на ватных ногах, и я узнал советника. Советника отца. Точнее, теперь уже моего советника.

Он резко, почти грубо отвернул меня от тел родителей, но слишком долго вглядывался в остекленевшие глаза отца и застывшую маску ужаса на прекрасном лице матери. Их лица выжгло на моей роговице, и даже, когда зажмурился, пытаясь выдавить из себя это видение вместе с соленой влагой непролитых слез, я видел эту картину.

– Не смотрите, милорд, – голос советника дрогнул, а рука повлекла вперёд, к свету, к спасительному глотку свежего воздуха, что дул из разбитых дверей.

Мы шли сквозь кошмар. Ноги ступали по хрустящему стеклу и мраморной крошке. Мимо нас проплывали картины, которым место в самом Котле. Леди Розалинда, гордость Осеннего двора, замерла, уткнувшись лицом в хрустальный кувшин с пуншем. Я не сразу понял, что её изящное тело… не цельно. Вторая половина лежала на лорде Киллиане, чья голова была скрыта за крупным булыжником, из-под которого растекалась тёмная лужа. Лорд Риралион, великий воин, застыл в предсмертном броске. Его рука тянулась к спасительному выходу, а за ним, по полу, тянулся кровавый шлейф.

Советник почти протолкнул меня сквозь последнюю плотную пелену пыли наружу, в бархатные сумерки Осеннего сада, и в этот момент произошёл ещё один толчок.

– Милорд!

Земля ушла из-под ног, а в спину ударили сильные руки, швырнув меня на пожухлую траву. Я кубарем покатился по земле, обдирая ладони об обломки здания, и тотчас вскочил, отбегая прочь. Вовремя. Осенний бальный зал вздохнул в последний раз и рухнул, погребая под собой и моего советника, не успевшего выскочить, и всех, кто ещё минуту назад называл себя элитой Сидхе. Гулкая тишина, наступившая после грохота, оглушила сильнее взрыва.

Холод. Ледяной, первозданный ужас пробрал меня до самых костей с осознанием. Я понял не сразу, а только сейчас, глядя на дымящиеся руины. Те, кто навечно остался в этом каменном мешке, были не просто фэйри – это были столпы мироздания. Короли и королевы величайших дворов: Лета, Весны, Осени, Ночи, Утра, Дня... Я снова увидел перед собой пустые глаза той, что танцевала со мной. Королева Благого Двора. В последний миг, когда рухнула первая колонна, она оттолкнула меня и заслонила собой, приняв удар на свои хрупкие плечи.

Её муж, Король Благого Двора, лежал рядом с Владыками Неблагого. Они погибли в попытке наложить общее защитное заклинание. Руки, что плели великие чары, оказались раздробленными и размозжёнными. На них, протянутых в надежде на спасение, пришёлся первый удар. Магия не сработала. Почему?

Тяжело дыша, я поднял собственные дрожащие ладони к глазам. Сосредоточился. Вдох-выдох. Направил потоки силы к кончикам пальцев, призывая свет, искрящуюся пыльцу, что была моей сутью…

Ничего.

Пустота.

– Давай же! – в бессилии мой голос сорвался на отчаянный рык, брошенный в равнодушную пустоту.

Я попробовал снова. Снова. И снова. Всё та же звенящая пустота внутри, где всегда бурлил океан силы.

Точно как в далеком детстве, я начал вычерчивать в воздухе замысловатые знаки, которые уже сотню лет были мне не нужны. Бесполезно. Тогда я прибег к древнему, забытому ритуалу – использовал кровь. Пальцем смахнул запекшуюся корку с виска, но под ней оказалась лишь розоватая влага, смешанная с пылью. Тогда я прокусил подушечку мизинца, являя искрящуюся золотой волшебной пыльцой каплю. Повинуясь инстинкту, я взмахнул рукой, окропляя воздух своей сутью, призывая магию откликнуться на зов крови.

Бесполезно.

Я уже искусал все пальцы, на коже затягивались тонкие шрамы, сменяясь новыми ранками. Я почти вывихнул руки в безумных, отчаянных пассах, с хрипом выплевывая в ночь проклятия, как вдруг на мое плечо тяжело легла ладонь.

– Отец! – меня захлестнула дикая, иррациональная надежда.

Я резко обернулся, по привычке вскинув голову вверх, чтобы встретиться взглядом с высоким родителем, но тот, кто стоял передо мной, был моего роста. Надежда погасла, оставив после себя горькое, раздраженное пепелище.

– А, это ты…

Радость от встречи с живой душой сменилась глухой, липкой досадой. Ну почему из всех, кто был на балу, кому суждено было выжить, судьба выбрала именно его? Моего навязанного родителями «друга», общество которого я всегда сносил лишь из вежливости.

– И я рад тебя видеть, – отозвался он. В его голосе, низком и спокойном, отчетливо слышалось то же самое раздражение от встречи со мной. По крайней мере, в этом мы были единодушны. – Пошли.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал вглубь Осеннего сада, туда, где вековые дубы смыкали свои кроны в непроглядный шатер. И только тут я заметил. В его руке плясал огонек факела. Обычного, трескучего факела, работающего на масле и фитиле, а не на магии.

– Погоди! – я догнал его, хватая за рукав. Голос срывался, в голове роились вопросы, требуя немедленных ответов. – Вдруг там кто-то ещё есть? Вдруг кто-то выжил? Почему магия не сработала, скажи? У тебя она тоже пропала? И куда мы вообще идём?

Мой друг устало вздохнул, но не замедлил шаг, наоборот, прибавил ходу, словно желая поскорее добраться до цели и избавиться от моего общества. Впрочем, я его прекрасно понимал.

– Если бы там был хоть кто-то живой, – процедил он сквозь зубы, не оборачиваясь, – ты бы не стоял там один и не выл на весь двор, как раненый зверь. Я был уже на полпути к Светлейшему чертогу, и то услышал твои завывания.

– Но вдруг кому-то нужна помощь? – упрямо повторил я, чувствуя себя глупо.

– Наши раны затягиваются моментально, – отрезал он, и острый стыд обжег меня изнутри. Мои собственные ссадины уже зажили, не оставив и следа. Я должен был понять. – Если никто не поднялся, значит, они мертвы.

– Но Короли и Королевы… – начал было я, но он резко оборвал меня:

– Они такие же фэйри, как мы с тобой. – В его голосе прорезалась сталь. – Магия – не спасла их от смерти. Сегодня это доказали все.

– Но почему?!

– А я откуда знаю?! – вдруг неожиданно громко и злобно рявкнул он. Резко развернулся ко мне, и в свете факела я увидел его лицо, искаженное не только гневом, но и тем же липким, животным страхом, что жил в моей душе. Он шумно выдохнул, потер переносицу, прогоняя напряжение. – Прости. Я не знаю. Что-то случилось. Что-то страшное. И есть только один, кто способен дать нам ответы.

Я посмотрел в ту сторону, куда он держал путь. Туда, где за живой изгородью из терновника начиналась Священная роща, а в её сердце бился источник жизни – Дворец Матери-Прародительницы, Светлейший чертог.

– Мать-Прародительница? – одними губами прошептал я, боясь произнести это имя громко.

– Мать, – эхом отозвался он и, снова развернувшись, решительно шагнул в темноту, унося с собой единственный свет в этом мире, погрузившемся во тьму.

Площадь перед Светлейшим чертогом напоминала рой пчел в самом сердце цветка белладонны. Тысячи фэйри, тех, кто ещё вчера казался воплощением грации и величия, сейчас стояли, прижавшись друг к другу, как испуганные дети. Повсюду – обеспокоенные лица, потрёпанные наряды, у многих – даже со следами крови. Крови, которой не должно было быть на бессмертной коже. Кто-то прихрамывал, кто-то судорожно прижимал ладонь к виску, кто-то баюкал сломанную руку. Ни от кого не исходило мягкое сияние магического света. Ни один светлячок не заплясал над головами, чтобы разогнать мрак. И среди сотен, тысяч собравшихся – ни одного расправленного крыла.

И главное – то, что резало глаз сильнее любых ран – фэйри Благого двора стояли вперемешку с фэйри Неблагого. Тёмная кожа, что впитывает свет звёзд, почти соприкасалась со светлой, что сияет в лунных лучах. Почти. Между ними всё ещё оставался невидимый зазор – привычка, въевшаяся в кости за тысячелетия вражды, но сегодня никто не выказывал недовольства. На всех лицах читался один и тот же приговор – безумный страх, что заставляет даже бессмертных вспомнить, что они всего лишь пыль на ветру вечности.

Мы пришли одними из последних. Протискиваться сквозь это море тел не было ни сил, ни желания, поэтому мы вскарабкались на пустые бочки у самой дальней стены. Я уже открыл рот, чтобы приказать ничтожеству, навязанному «другу» расчистить мне дорогу, напомнить, кто я такой, но в этот самый миг тяжёлые двери на балконе распахнулись.

Площадь замерла. Не постепенно, не волнами – мгновенно, будто на тысячи фэйри разом наложили чары молчания.

На балкон, тяжело ступая, вышла фигура в тёмном балахоне. По толпе пробежал благоговейный шепоток, в котором, однако, сквозила острая тревога. Почему в час величайшей нужды к своим детям вышла не Мать-Прародительница, чей голос ласкает слух, как журчание первого ручья? Почему вышел только Её Оракул?

Фигура скинула капюшон. Многие охнули: Оракул не каждый день являет своё лицо, а я, как и каждый раз, задержал дыхание на миг, боясь, что он рассыпится в пыль. Иссохшее, сморщенное, похожее на кору древнего дуба лицо. Для фэйри это немыслимо: мы не стареем. Но Оракул… Он видел рождение мира. Видел, как умирали звёзды. Помнит самый первый вдох Сидхе.

Он поднял руки, и даже ветер замер, прижавшись к земле.

– Дети! – проговорил он, и даже я, находясь на окраине площади, услышал его.

Его голос проник в мою голову, разлился по венам, заморозил кровь. Я знал, что сейчас Оракула слышат все, даже те, кто ушёл в мир людей – развлекаться на их дурацкой войне, пить их боль и страх, как самое изысканное вино.

– Вы чувствуете это? – голос его стелился над площадью, как дым. – Тишину.

Я прислушался, влекомый его словами. И вдруг действительно услышал. Гул танцев, жизни, магии неотрывно сопровождал мою жизнь. Но сейчас мир будто застыл.

– Земля перестала петь. Вода замерла, иссохла. Воздух перестал дышать с нами в такт. Тишина звенит в ваших ушах. Она давит на виски. Это не просто тишина. Это пустота. Там, где билось сердце мироздания, теперь зияющая дыра. Там, где горел свет, остывают угли.

Он поднял руку – иссохшую, дрожащую.

– Мать мертва.

Площадь выдохнула. Один звук – тысяча разбитых сердец. До меня не сразу дошло сказанное, и я практически не осознавая себя, продолжал слушать, пока моё собственное сердце дало трещину, и из него потекла тягучая смола.

– Четыре года в мире людей длится их кровавая, бессмысленная война. Война, где железо, рождённое в недрах земли, пронзает такие же бренный тела. Война, где они рубят деревья, не слыша их крика, и сжигают поля, не чувствуя боли травы. Многие из вас приходили туда. Развлечься. Понаблюдать. Вы шептали советы полководцам. Вы помогали им выбирать, кого убить сегодня, а кого оставить на завтра. Вы плясали в госпиталях под стоны умирающих, пили их боль, как нектар, опьяняясь чужим страданием. А они называли это удачей. Судьбой. Божьим промыслом.

Фэйри рядом со мной облегчённо выдохнул и довольно ухмыльнулся, припоминая, видимо, сколько душ успел сгубить за эти четыре года. Я лишь краем уха слышал о той войне – мне было не до смертных, когда меня готовили к великому.

– Я не корю вас, дети мои. – Оракул склонил голову, и в этом жесте мне почудилась бесконечная усталость. – Такова наша природа: мы – тени, что питаются светом и тьмой людских сердец. Но равновесие, которое Она держала столько лет, сколько звёзд на небе, рухнуло. Чем больше сделок мы совершали с людьми, чем больше клятв давали и принимали, тем больше магии утекало сквозь пальцы. Мать из последних сил удерживала эти потоки, латая дыры собственным естеством.

Теперь по толпе пробежал уже не шепоток – волна ужаса. Я и сам похолодел. Кажется, мало кто понимал, насколько опасны для нас походы в мир людей. В обычные времена мы сторонились смертных, как чумы, бывали десятилетия, когда не совершалось ни одной сделки, но эта война… Она всё изменила. В поисках силы, в поисках хоть капли надежды переломить ход бойни, люди начали достукиваться до нас. Они открыли порталы. Звали. И мы пришли. Мы всегда приходим, когда нас зовут.

– Она ушла туда за вами. – Голос Оракула дрогнул – впервые за всю мою жизнь. – Туда, где люди играли в богов. Одна. Без армии. Без магии. Без защиты. Она пошла вернуть то, что мы потеряли. Вернуть равновесие. И люди…

Толпа затаила дыхание. Я слышал, как бьётся собственное сердце. Слишком часто. Слишком испуганно.

– Они забрали её. – Каждое слово падало в тишину, как камень в омут. – Её свет. Её силу. Её кровь. Её жизнь.

Несколько фэйри рухнули в обморок – или только сделали вид, чтобы хоть как-то выплеснуть тот ужас, что разрывал грудь. Я же стоял, вцепившись в край бочки так, что дерево жалобно заскрипело под пальцами. О чём говорил Оракул? Мать… Она умерла? Этого не может быть. Мать существовала всегда. Она была здесь задолго до того, как первый фэйри расправил крылья над холмами Сидхе. Она должна была пережить всех нас. Она не могла умереть. Не могла!

Рядом скрипнула вторая бочка – мой невольный спутник убежал прочь. Мне и самому хотелось, но я не мог заставить себя пошевелиться. Все лавры первых новостей достанутся ему, а не мне, но впервые мне было всё равно.

– Её свет остался в мире людей, он не смог вернуться к нам, к Её детям.

– Мы должны забрать его! – выкрикнул кто-то в толпе.

– Вернуть! – подхватили с другого конца площади.

– Вернуть! – заревела толпа. Тысячи глоток, слившихся в одном порыве. – Вернуть! Вернуть!

– Тихо.

Одно спокойное слово Оракула, но оно обрушилось на площадь камнепадом. Толпа умолкла, подавившись собственным криком.

– Люди спрятали её свет. – Оракул обвёл площадь тяжёлым взглядом. – Нарочно или невзначай – неважно. Я знаю одно: свет Её жив, но ни одному фэйри не достичь его. Не найти. И вместе со светом Матери мы потеряли то единственное, что сдерживало пошатнувшееся равновесие.

Он развёл руками, обводя разрушенный город.

– Разрушения, что вы видите вокруг – рухнувшие здания, трещины в земле и в самом воздухе, погибшие фэйри и покинувшая нас магия – всё это могла сдержать только Её сила. Но Её больше нет. Многие погибли сегодня. Многие погибнут завтра. И послезавтра. Пока магия не начнёт возвращаться. Короли и Королевы оставили нас. Они были сильнейшими, и всплеск их уходящей магии породил взрыв, что уничтожил Осенний бал.

Шёпот в толпе превратился в гул. Не все ещё знали, но теперь узнают, что мы остались не только без Матери, но и без правителей.

– Но не печальтесь. – Голос Оракула вдруг обрёл странную, пугающую мягкость. – Сила, что они забрали с собой, не умерла. Она спит. Она ждёт. Она растёт там, в темноте, за рябиновыми лесами, за железными реками. И однажды она проснётся. Магия начнёт возвращаться. Не сразу. Постепенно. Но она вернётся. И она не будет прежней. Магия теперь принадлежит людям – они украли её, спрятали в своих железных городах. Но однажды мы снова ощутим Мать. Вернём её свет в наш мир. И тогда магия изменится. И тогда случится то, чего желала Мать – мы изменимся. У нашего народа останется только один выбор. Принять эти перемены…

Он замолк на миг, заставляя вех прислушаться, хоть в этом не было нужды.

– Или мы рассыплемся пеплом. И ветер унесёт нас туда, откуда мы пришли. В небытие.

Оракул повернулся и ушёл в темноту распахнутых дверей. Двери закрылись сами – без скрипа, без звука, без магии.

Площадь взорвалась.

Крики, стоны, мольбы – всё смешалось в один сплошной вой. Фэйри, потерявшие не только правителей, но и саму жизнь, магию, заметались в панике, как стая обезумевших птиц. Они расталкивали друг друга, спеша покинуть это место, спеша найти защиту, найти родных, найти хоть кого-то, кто скажет, что это неправда.

И только я остался стоять.

Эта мысль – о смерти Матери – вошла в грудь раскалённым железом и застыла там, прожигая дыру насквозь. Не смерть королей. Не гибель родителей. Даже не потеря магии, пустота от которой сейчас наполнялась странным, щекочущим покалыванием. Нет. Смерть Матери. Той, кто была для меня всем. Для меня – особенно.

Мой кулак сжался сам собой, прижимаясь к груди, где сердце вдруг перестало биться и превратилось в сгусток огня, в раскалённый уголёк ненависти.

– Найду, – шёпот сорвался с моих губ. – Я найду твой свет, где бы люди его ни прятали. Я верну тебя домой. Даже если для этого придётся сжечь дотла каждый их город. Даже если придётся утопить в крови каждого человека, что встанет на моём пути. Моя ненависть к ним не погаснет, даже когда твой свет вернётся в Сидхе. Я обещаю, что они заплатят. Каждый. Мир людей познает печали в тысячу раз горше, чем мир фэйри в эту ночь. Я изничтожу их тела. Я превращу в пыль их души. Я оставлю их вечно корчиться в Небытии, чувствуя, как кожа живьём слезает с осквернённой плоти.

Я всё ещё не ощущал магии, но в тот миг, когда Клятва сорвалась с губ, воздух вокруг меня загустел, наэлектризовался. Волоски на руках встали дыбом, а по коже пробежала знакомая, родная щекотка. Я усмехнулся, понимая, что Оракул прав, и магия не исчезла совсем. Она уснула. Ждала. Зрела во тьме.

И я разбужу её. Я верну её всю, до последней капли. Заберу у людей каждый клочок того, что они посмели украсть. И добавлю сверху – сполна, за каждую слезу, за каждую каплю крови, за каждый миг страха, что пережил наш народ.

Ничтожные смертные.

Они ещё не знают, кому перешли дорогу.

Но я им расскажу.

О, я им обязательно расскажу.

Глава 1.

Глава 1.

Фиалка бежала.

Ветви рябины хлестали по лицу, оставляя на коже влажные, жгучие следы, но она и не думала остановиться, ведь чувствовала – знала – каждая секунда промедления могла стоить ей жизни. Ладони, которые она вскинула для защиты, были исполосованы в кровь, и тёмные капли срывались с пальцев, падая на усыпанную ягодами землю. Деревья тянулись к ней, будто живые, цеплялись за одежду корявыми пальцами ветвей, зловеще шептали листвой, но Фиалка не останавливалась.

Роща не кончалась. Она бежала уже целую вечность – или всего несколько минут? – но рябиновый частокол всё тянулся и тянулся, смыкаясь за спиной непроходимой стеной. Ей вдруг показалось, что она бежит не к выходу, а по кругу, как загнанный зверь в клетке, что этот лес – лишь ловушка, из которой нет спасения.

В кромешной тьме светлячки вспыхивали и гасли, высвечивая лишь клочок земли под ногами. На шаг вперёд – не больше. Этого едва хватало, чтобы не врезаться в очередной ствол, и Фиалка только чудом уворачивалась в последний миг.

Икры горели огнём. Мышцы, натренированные работой в поле и многочасовой верховой ездой по холмам, превратились в желе. Лёгкие разрывало от нехватки кислорода, но она не могла позволить себе остановиться.

Её догоняли.

Она не знала, кто это – или что. Не хотела знать.

Тяжёлые шаги за спиной становились всё ближе, тёмная аура преследователя прожигала холодом до костей, выстуживала кровь, заставляла волосы на затылке вставать дыбом. Вкрадчивый шёпот достигал её ушей, но за треском веток под ногами и оглушительным стуком крови в висках она не могла разобрать ни слова.

Слова и не нужны. Важен только вкрадчивый тон хищника, который знает, что жертва уже его.

А потом случилось невозможное.

Впереди, меж чёрных стволов, забрезжил тёплый, золотистый свет, слишком инородный среди окружающей тьмы. В груди разлилась тёплая надежда, и Фиалка рванула вперёд, вкладывая в последний рывок всё, что у неё оставалось.

Свет становился ярче. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Уже можно было разглядеть просвет между деревьями, край обрыва, за которым простиралось нечто иное, не этот кошмарный лес.

Фиалка протянула руку. Ей казалось, что если она коснётся света, если он ляжет на её кожу живым, тёплым прикосновением, то спасёт от ужаса, что дышал в затылок. Но тут…

Бам!

Громкий взрыв разорвал реальность. Воздух схлопнулся, земля ушла из-под ног, и Фиалку подбросило вверх, перевернуло, швырнуло в пустоту. Свет, который должен был стать спасением, погас, рассыпавшись на миллион осколков. Её окружила стерильная, абсолютная чернота.

– Фиалка.

Сквозь будто забитые ватой уши донёсся тихий и настойчивый голос. Не тот голос, что преследовал её в лесу.

– Фиалка.

Она сморщилась и отвернулась, пытаясь скрыться от надоедливого раздражителя.

– Фиалка!

– Что? – проворчала она.

Вспыхнул яркий свет, алым пробившийся сквозь стиснутые веки. От резкой боли Фиалка зашипела и вскочила, распахивая глаза. Мир качнулся, поплыл, размазался акварельными пятнами. Сквозь пелену проступили звуки – сначала приглушённо, будто из-под толщи воды, а потом накрыли с головой. Смех двух десятков старшеклассников.

Картинка сфокусировалась, и Фиалка наконец увидела, где она. Не тёмная рябиновая чаща, а классная комната. Ряды парт, исписанных граффити, зелёная доска, покрытая белыми разводами высохшей губки, пыльные жалюзи на окнах. И двадцать лиц, повёрнутых к ней.

К ней!

Все смотрели на Фиалку. Все до единого. И на каждом лице сияла улыбка.

Даже Эбби, которая сидела прямо перед ней, вся покраснела, зажимая рот ладошкой, и плечи её тряслись в тщетной попытке сдержать смех. Фиалка метнула в неё испепеляющий взгляд. Эбби всхлипнула и рассмеялась только громче.

Предательница. И это называется лучшая подруга.

Справа тоже послышался сдавленный смешок – тише, чем у остальных, но от этого пробирающий до мурашек.

Фиалка замерла.

Медленно, чувствуя, как кровь приливает к щекам и ушам, заливая их предательским румянцем, она повернула голову, прекрасно зная, кому принадлежит смешок, а от того смущаясь ещё больше.

Бобби Браун сидел, облокотившись на парту, и смотрел на неё с улыбкой самого довольного кота на свете. Голова покоилась на сложенных ладонях, тёмная чёлка упала на глаза – тёплые, карие, с золотистыми крапинками, которые она так любила разглядывать издалека. Пальцы лениво играли с серьгой в ухе, покручивая колечко.

Он тоже улыбался, как и все в классе. Но… Это была не насмешка, а скорее веселье.

Фиалка отвернулась, ощущая, как горят щёки. Она, конечно, мечтала, чтобы Бобби Браун обратил на неё внимание. Но не ТАК. Господи, только не так.

И только теперь, сквозь пелену стыда, до неё начало доходить: она понятия не имеет, почему все смеются.

Что, чёрт возьми, произошло?

И тут до неё дошло, что она совершенно не понимает причины всеобщего веселья. Что, собственно говоря, произошло? Ответ, кажется, поджидал впереди – там, откуда доносился электрический треск и деликатное покашливание мистера Вилсона.

У доски, исписанной математическими формулами, скрестив руки на груди, стоял учитель. Мистер Вилсон выглядел так, будто только что проглотил лимон, не очистив его от кожуры – обычное его выражение лица, предназначенное для любого из учеников. Но на Фиалку он смотрел так чаще, чем на остальных. Гораздо чаще. На красном от гнева полном лице блестели капли пота – последствие высокой влажности, обострявшей его недавно диагностированную гипертонию.

Но не учитель заставил сердце Фиалки пропустить удар.

На учительском столе, сверкая остатками жизни, лежал новенький проектор. Тот самый, купленный в начале учебного года на пожертвования родителей – предмет гордости класса и личная святыня мистера Вилсона. Из его корпуса поднималась тонкая, изящная струйка дыма, таящая где-то под потолком, словно душа, покидающая тело.

– Нашёл!

Дверь распахнулась, и в класс влетел Оуэн – любимчик учителей и главный объект ненависти всех нормальных учеников – с красным огнетушителем наперевес. Не тратя времени на вопросы, он обрушил всю мощь пенного оружия на проектор. Вернее, на то, что всего пять минут назад было проектором.

Белая пена зашипела, заклокотала, заливая стол, стекая на пол, покрывая хлопьями ближайшие парты. В первом ряду судорожно отодвинули учебники. Проектор издал последний жалобный треск и умолк навсегда.

Мистер Вилсон ещё раз громко прокашлялся, привлекая всеобщее внимание, и уставился на Фиалку тяжёлым, немигающим взглядом.

– Что? – недоумённо спросила она. – Это не я!

– Уверена? – Елена, первая красавица класса, изогнула идеальную бровь с таким выражением, будто Фиалка была тараканом, выползшим из-под плинтуса. – Среди нас только ты способна ломать технику одним своим присутствием, деревенщина.

Выпад Елены поддержал дружный хор её подпевал – трёх девчонок с одинаковыми стрижками и одинаково ярким макияжем. Фиалка уже открыла рот, чтобы огрызнуться, как вдруг заметила краем глаза движение.

Бобби Браун.

Он сидел всё в той же ленивой позе, но теперь смотрел не на Фиалку, а на свою бывшую девушку. И во взгляде его читалось такое явное, такое недвусмысленное осуждение, что Елена на мгновение растерялась, поперхнувшись собственной злобой.

Фиалка чуть не рассмеялась. Почти. Если бы не ситуация, она бы, возможно, даже позлорадствовала. Но сейчас было не до того.

– Но это правда не я! – Фиалка проигнорировала задир и обратилась прямо к учителю. – Мистер Вилсон, я же сижу за пять парт от вас! Я физически не могла бы до него дотянуться!

Мистер Вилсон устало выдохнул – так выдыхает человек, который за день раз сто пожалел, что выбрал профессию учителя. Он тяжело опустился на свой стул. И тут же вздрогнул.

Из-под него раздался мерзкий, хлюпающий звук – пена из огнетушителя уже добралась до учительского кресла и теперь щедро пропитывала сиденье. Класс грохнул новым приступом хохота. Мистер Вилсон скривился так, будто сел на ежа, но, проявив чудеса стоицизма, обратно на ноги не встал.

– Я помню, где вы сидите, мисс Блэк, – процедил он сквозь зубы, вытирая пену с брюк. – Я сам посадил вас как можно дальше от себя и любой техники, к которой вы можете прикоснуться. И я точно знаю, что к новому проектору вы не подходили ближе, чем могли бы дотянуться хотя бы кончиками пальцев.

– Вот видите! – торжествующе всплеснула руками Фиалка. – Так что это не моя вина!

– Как сказать, – протянул мистер Вилсон, и в его голосе появилась та сладкая, тягучая интонация, от которой у Фиалки всегда холодело внутри. – Вы его не касались, это правда. Но, видимо, существуют и другие способы устроить Фиалкастрофу.

Он выделил последнее слово с особым смаком – идиотское прозвище, прилепившееся к ней ещё в младших классах после того, как она умудрилась сломать три компьютера в кабинете информатики, просто проходя мимо.

– О каких способах вы говорите? – напряглась Фиалка.

– Не о тактильных, – мистер Вилсон сделал многозначительную паузу. – О звуковых.

По классу пробежала волна сдавленных смешков. Все присутствующие – двадцать пар глаз – смотрели на Фиалку с предвкушением, от которого у неё похолодели кончики пальцев. Это было не к добру. Совсем не к добру.

– Звуковых, сэр? – она лихорадочно перебирала в голове варианты, но мозг, словно в насмешку, выдавал только белые пятна паники.

– Звуковых, мисс Блэк, – подтвердил мистер Вилсон и вдруг подался вперёд, оживляясь. – У нас идёт биология, а не физика, но раз уж урок сорван... – он обвёл рукой стол, залитый пеной, и криво усмехнулся. – Думаю, я могу дать вам и немного дополнительной информации. Громкие и резкие звуки передаются в воздушной среде в виде продольных волн – чередующихся разряжений и сгущений воздуха.

Он заводил руками перед собой, выписывая невидимые круги.

– Эти звуковые колебания создают давление, – продолжал мистер Вилсон, – которое, благодаря резонансу, способно воздействовать на физические предметы. Особенно на хрупкие. Особенно на те, что имеют определённую частоту собственных колебаний. Понимаете, к чему я клоню?

– Нет, сэр, – честно призналась Фиалка.

Термины плавали в голове, как кусочки льда в газировке – холодные, колючие и совершенно бессмысленные. Из всех естественных наук она любила только ботанику и зоологию – там всё было просто и понятно. А физика... физика была для неё тёмным лесом.

– К тому, мисс Блэк, – вдруг рявкнул он, теряя терпение, – что помимо способности уничтожать технику одним прикосновением, вы, судя по всему, овладели новым навыком! Уничтожение техники храпом!

Класс взорвался.

– Очень громким храпом, смею заметить! – перекрикивая хохот, добавил мистер Вилсон. – Таким, от которого вибрируют стёкла и, как выяснилось, лопаются проекционные лампы!

Школьный звонок, означавший конец урока, ворвался в класс спасительной сиреной, но он не мог заглушить хохот, сотрясающий стены.

Фиалка рухнула на стул. Уронила лицо на парту и накрыла голову учебниками, соорудив над собой хлипкое убежище. В ушах барабанной дробью стучала кровь – гулко, оглушительно, почти болезненно. Сквозь этот гул доносились приглушённые голоса одноклассников, собирающих вещи, звуки шагов, смешки – всё ещё смешки, господи, когда же они закончатся.

Провалиться бы сквозь землю. Прямо сейчас. Прямо здесь. Чтобы парта разверзлась и поглотила её целиком, вместе с этим позором, с этим дурацким прозвищем, с этим ощущением, что она – ходячая катастрофа в человеческом обличье.

Спустя долгие минуты, показавшиеся вечностью хохот и шум класса стихли, перекочевав в коридор. Фиалка уже решила, что она спасена, как краем глаза, сквозь щель между учебником и партой, Фиалка увидела чьи-то ноги. Дорогие кроссовки, джинсы, облегающие длинные ноги.

Она замерла, перестав дышать.

Ноги остановились прямо рядом с её партой.

– Эй, – тихий, ленивый голос прозвучал так близко, что у Фиалки мурашки побежали по позвоночнику. – Живая там?

Бобби. Бобби Браун стоит рядом с её партой. Смотрит на неё. Говорит с ней. Сколько раз она мечтала об этом, и как сейчас хотела провалиться сквозь землю!

Фиалка зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули звёзды. Если она не будет двигаться, может быть, он подумает, что она умерла и уйдёт. Оставит её догнивать в этом позоре в одиночестве.