Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"
Автор книги: Ли Энн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)
Глава двенадцатая
РОНАН
Воскресные рассветы серые и холодные. Я не спал. Я был слишком взвинчен от встречи с Лили, от всего, что пыталось заполонить мою голову. Вместо этого я провел ночь, составляя списки, пытаясь понять, с чем именно Эдвардс меня оставил.
Теперь солнечный свет пробирается по деревянному полу, который годами не полировали, высвечивая слои пыли и запущенности. При дневном свете дом кажется другим – больше, пустее и с проблемами, которых я не заметил прошлой ночью.
Я беру свой блокнот и отправляюсь в подвал. Строительные работы научили меня начинать с фундаментов – с вещей, которые поддерживают все остальное. Воздух здесь, внизу, густой и влажный, с запахом старого бетона и затхлой воды. Мои ботинки шлепают по неглубокой луже у подножия лестницы.
Проводя рукой по стене фундамента, я нащупываю трещины и отчетливую текстуру тех мест, через которые просачивается вода. В некоторых местах бетон твердый, но углы говорят о другом. Повреждения от воды подкрадываются оттуда, где дренаж вышел из строя, темные пятна указывают на ее медленное проникновение.
Я приседаю, прижимая ладонь к холодному бетону. Влага просачивается сквозь него. Фундамент можно восстановить, но с ним нужно поработать. Ничего такого, с чем я не смог бы справиться.
Электрическая панель выглядит оригинально для дома, с древними предохранителями там, где должны быть автоматические выключатели. Когда я открываю крышку, моя челюсть сжимается. Все хуже, чем я думал. Обернутая тканью изоляция, хрупкая от старости. Когда-то кто-то вставил алюминиевую проволоку, вероятно, в семидесятые, когда это было дешево. В смеси с медью он представляет собой стандартную пожароопасность.
Я провел месяцы в тюрьме, изучая электрические коды. Запоминал размеры проводов и расчеты нагрузки, потому что это было чем-то, чем можно было заполнить часы между подсчетами. Читал о правильном заземлении, сидя в камере. Теперь это знание имеет значение.
– Первоочередная задача, – бормочу я, добавляя это в растущий список. Не могу безопасно запускать электроинструменты, пока это не будет исправлено.
Каждой проблеме отводится отдельная страница в блокноте, где перечисляется не только то, что нужно исправить, но и как. Вместе с тем, с чем я могу справиться, в сравнении с тем, на что могут потребоваться разрешения. Это все знания, которые я получил, находясь взаперти, а затем работая на строительных площадках.
Печь включается со звуком, похожим на звук захлебывающегося металла. Тепло проникает через древние вентиляционные отверстия, принося резкий запах пыльной гари из заброшенных змеевиков. Это еще одна вещь, которую потребуется заменить до того, как зима действительно вступит в свои права.
Моя рука скользит по странице, набрасывая планировку дома. У каждой комнаты своя схема с отмеченными проблемами. Я начинаю подсчитывать затраты в уме. Проволока, распределительные коробки, выключатели. Ежемесячное пособие покроет расходы на материалы, если я буду осторожен и не буду торопиться. Особенно если я смогу сделать все это сам. Это ключ. Затраты на рабочую силу растут. Нужен кто-то, кто готов пачкаться и выполнять работу. Кто-то, кто понимает, что иногда единственный путь вперед – это снести все и начать сначала.
У меня есть время и знания.
Проблемы серьезные, но не невозможные. Я уже проделывал все это раньше на зданиях других людей. На этот раз это мое. Я рисую временную шкалу внизу страницы. Шесть месяцев. Это то, что дал мне Эдвардс. Шесть месяцев, чтобы сделать это место пригодным для жизни.
Я теряю счет времени, когда иду по дому, комната за комнатой.
В гостевой ванной я открываю кран, и трубы вздрагивают, прежде чем из них брызжет вода цвета ржавчины. Герметик вокруг ванны черный от плесени. Когда я прижимаюсь к стене, гипсокартон прогибается, сообщая мне, что за ним есть повреждения от воды. Унитаз качается на прогнившем фланце пола.
Спальни в лучшем состоянии, но окна с одинарными стеклами. Я пытаюсь открыть одно, и шнур створки лопается, окно падает с такой силой, что разбивается стекло.
В помещении, которое могло быть кабинетом, по потолку со всех сторон расползаются пятна от воды.
На чердак можно попасть по выдвижной лестнице в коридоре второго этажа. Когда я поднимаюсь наверх, пылинки танцуют в луче света от голой лампочки. Я думаю, что изоляция оригинальная, от проводки у меня руки чешутся вырвать ее всю, а по полу разбросан мышиный помет.
Несмотря на все работы, необходимые для строительства дома, сама конструкция прочная. Как сказал Эдвардс, у нее хорошие кости.
Проходят часы. Мои руки и одежда становятся грязными, мышцы протестуют от сгибания, скручивания и лазания по узким пространствам, но список проблем становится более четким и определеннее, что облегчает их распределение в порядке приоритетности.
Я возвращаюсь на первый этаж, проверяю оконные рамы, когда улавливаю аромат ванили, смешанный с пылью. Это просто игра воздуха, может быть, что-то осталось в старых занавесках. Но на секунду мне снова восемнадцать, я запускаю руки в ее волосы, а она дышит мне в шею.
Я изо всех сил отбрасываю воспоминания и заставляю себя сосредоточиться на окне передо мной.
Я не буду думать о ее голосе, произносящем мое имя на Мэйн-стрит. Я не буду думать о выражении ее лица.
Я перехожу к следующему окну, проверяя дерево. Я буду работать. Это то, что я здесь делаю.
Ближе к вечеру мое тело начинает протестовать. Колени болят, пыль обволакивает легкие при каждом вдохе, в плече начинается знакомая пульсация. Я сворачиваю его, пытаясь распутать узлы. Сустав щелкает, напоминая о повреждении, которое так и не зажило должным образом.
Голод гонит меня обратно на кухню, где я беру хлеб и арахисовое масло из купленных вчера продуктов, делаю сэндвич и ем его, стоя у стойки, просматривая свои записи.
Я начну с проблем с электрикой. Это нужно исправить в первую очередь. После этого я посмотрю на крышу и приведу ее в порядок. Надеюсь, до того, как следующий дождь ухудшит ситуацию. Хозяйственный магазин открывается завтра…
– Привет! Есть кто-нибудь дома? – Женский голос прерывает мои мысли.
Я подумываю проигнорировать звонок, но она продолжает настойчивым стуком. Я кладу свой сэндвич и выхожу в коридор.
Женщина на моем крыльце выглядит так, словно она хозяйка улицы. Ей, наверное, за шестьдесят. Дорогое пальто. Рубиновые серьги, которые должны быть настоящими. Она вздрагивает, когда я открываю дверь, взгляд падает на мои татуировки, прежде чем отпрянуть и посмотреть через левое плечо.
– Я Беверли Уолш. Я живу в викторианском районе двумя дверями дальше. Вчера вечером я заметила, что горит свет, и захотела подойти и представиться. – Ее глаза сканируют коридор позади меня. – Приятно видеть, что кто-то наконец-то заботится об этом месте. Харрис всегда говорил о том, чтобы восстановить его и жить в нем. Он был таким дорогим другом.
– Спасибо.
– Ты, должно быть… – Она наклоняет голову. Я вижу, как происходит подсчет. Татуировки. То, как я одет. То, что я не соответствую ее ожиданиям на Сидар-стрит.
– Ронан.
– Ах. – Всего один слог, но он говорит все, что мне нужно знать. Ее улыбка становится натянутой, больше не касаясь глаз. Она услышала мое имя. Может быть, от секретарши Митчелла или из банка. Или, может быть, она помнит это с семилетней давности, когда оно было в местной газете.
Я привык к тому, как она смотрит на меня. Люди видят чернила, жесткие края и решают, что точно знают, кто я такой.
– Что ж. Добро пожаловать на Сидар-стрит. Если тебе нужны рекомендации для подрядчиков…
– Я с этим справлюсь.
Она моргает.
– Конечно. Хотя некоторые из этих старых домов могут быть довольно сложными. Мы с мужем недавно отремонтировали нашу кухню, и…
– Спасибо, что заглянули. – Я начинаю закрывать дверь.
– Сообщество соседей собирается по четвергам. Мы были бы рады, если бы ты…
Дверь со щелчком закрывается прежде, чем она заканчивает предложение. Через окно я вижу, как она поджимает губы, затем уходит, выпрямив спину, каблуки резко цокают по тротуару. Все в ней кричит о деньгах и старой власти. Она из тех людей, которым никогда не приходилось задаваться вопросом, где будут готовить в следующий раз.
Я снова нахожусь наверху, в одной из спален, когда меня беспокоят в следующий раз.
– Эй! В доме!
Иисус Гребаный Христос.
Я высовываюсь из окна верхнего этажа. На подъездной дорожке соседнего дома стоит мужчина.
– Видел, как ты въезжал, – кричит он, увидев меня. – Ты занимаешься ремонтом в этом старом месте?
– Да.
– Серьёзный ты затеял проект. Этому месту нужно многое…
– Я знаю, что ему нужно.
Он приподнимает бровь от моего тона.
– Просто пытаюсь вести себя по-соседски. Кстати, меня зовут Том.
Я не говорю свое имя. Просто киваю один раз и ныряю обратно в дом. Он может делать свои предположения вместе со всеми остальными.
Вторая половина дня по-прежнему проходит в осмотре, планировании и составлении заметок. В каждой комнате меня ждет новый сюрприз. Окна остаются в рамах, закрашенных много лет назад кем-то, кто явно не знал ничего лучшего. Двери нуждаются в перекладине, ковры нужно вырвать и заменить, и я очень стараюсь даже не смотреть на обои.
Я рассматриваю трещину в оконной раме гостиной, когда через открытое окно доносится голос Тома.
– Там темнеет. Тебе понадобится освещение получше, если ты планируешь работать допоздна.
Я подхожу к окну. Он поливает свой газон.
– Я все предусмотрел.
– Послушай. – Он выключает шланг. – Мы собираемся выпить в пятницу. Тебе стоит зайти и познакомиться кое с кем из соседей.
Если они хоть немного похожи на Беверли Уолш, это будет непросто.
– Спасибо, но мне нужно работать.
Выражение его лица говорит о том, что он ожидал такого ответа.
– Что ж, предложение в силе. Не все мы такие чопорные, как Беверли. – Он делает паузу, изучая меня. – Знаешь, Харрис часто рассказывал о тебе. Когда проводил здесь время.
Ледяные мурашки пробегают по моей спине.
– Что?
– Ничего плохого. Просто ты умный и умелый. Он сказал, что ты чего-нибудь добьешься, если бы у тебя был шанс. – Он начинает наматывать шланг. – Думаю, он был прав.
Я отступаю от окна.
Эдвардс говорил обо мне?
Я прислоняюсь к стене, прижимаясь лбом к прохладной штукатурке. Мое горло сжимается, а за глазами возникает странное жжение, которое я не хочу признавать.
Ночь опускается на дом, пока я все еще перевариваю слова Тома. Дом успокаивается вокруг меня, каждый скрип и стон напоминает о работе, которую еще предстоит выполнить. Я спускаюсь на кухню и готовлю кофе. Пока кофеварка разогревается, я снова беру письмо Эдвардса.
Может быть, не все должно оставаться похороненным.
Знал ли он, что возвращение сюда будет означать, что мне снова придется встретиться с Лили?
Я вижу свое отражение в затемненном окне и поворачиваюсь посмотреть. Мои плечи шире, чем были в восемнадцать, татуировки покрывают руки, мой торс, скрытый футболкой, спину и шею. Мышцы напрягаются там, где раньше проступали кости. Но семь лет изменили не только мое тело.
Мальчик, который спал на фабрике и воровал еду, ушел. Заключенный, который научился ремонтировать панели и читать чертежи, отсидел свой срок. Но человек, стоящий здесь. … Я пока не уверен, кто это.
Я знаю, как выжить. Я знаю, как работать. Я знаю, как чинить сломанные вещи, по крайней мере, когда они сделаны из дерева, проволоки и бетона.
Но люди? Для решения этих проблем у меня нет чертежей.
Завтра я схожу в хозяйственный магазин за проводами, автоматическими выключателями и всем остальным, что мне нужно для обеспечения безопасности в этом месте. Я начинаю работу.
Все остальное – осуждающие соседи и воспоминания, которые мучают меня, – может подождать.
Глава тринадцатая
ЛИЛИ
На маминой кухне пахнет по-домашнему – чесноком и зеленью, на плите томится томатный соус, в духовке разогревается свежий хлеб. Обычно знакомые ароматы окутывают меня, как одеяло, но сегодня они удушают.
Она не поднимает глаз, когда я вхожу, просто машет рукой в сторону разделочной доски на столешнице, где ее уже ждут овощи. Мы входим в наш обычный ритм: я режу все для салата, пока она делает все остальное, мы обе кружимся друг вокруг друга в танце, отточенном годами.
На заднем плане тихо работает радио. Какая-то легкая для прослушивания радиостанция, на которую она настроена, сколько я себя помню.
– Как дела у твоего класса с океанской тематикой?
– Хорошо. Маркус пытался убедить всех, что акулы – это просто большие плавающие собаки.
Она улыбается.
– Это похоже на Маркуса.
– Сегодня утром звонила Роуз. Она хочет узнать о Дне благодарения.
– Сейчас октябрь.
– Ты же знаешь свою сестру. Она любит планировать наперед.
– Возможно, в этом году я останусь дома. Это первый День благодарения Кэссиди без мамы.
Мама кивает, но она почти не слушает, ее внимание сосредоточено на чем-то другом.
Я перехожу к помидорам.
– Тебе нарезать их кубиками или дольками?
– Дольками было бы неплохо.
Звенит таймер духовки. Она достает хлеб, и кухню наполняет аромат розмарина и чеснока. На мгновение все кажется почти нормальным. Как в любое другое воскресенье. Но потом я ловлю на себе ее взгляд, когда она думает, что я не смотрю.
– Накрывать на стол?
Я вытираю руки и достаю тарелки из буфета. Хорошие, потому что сегодня воскресенье, вместе с тканевыми салфетками, которые она вышила много лет назад. Я сервирую два места, оставляя третье место пустым.
Прошло четыре года с тех пор, как умер папа, а я все еще могу представить его за столом. То, как он откидывался на спинку стула и слушал, когда мы с мамой обсуждали сложные темы. Он никогда не вставлял свое слово, пока его не просили, он никогда не принимал ничью сторону.
Мне бы это сейчас пригодилось. Эта устойчивая, спокойная уверенность в том, что все получится само собой.
– Вина? – Мама показывает бутылку красного.
– Пожалуйста.
Она наливает, и мы садимся. Лазанья, как всегда, превосходна. Слои пасты, соуса и сыра с хрустящими краями по краям, которые я всегда любила.
– Дочь Наташи пошла в детский сад. Ты ее видела? – Наташа – одна из маминых соседок.
– Она в комнате бабочек с Клэр. В этом году у меня дети – морские звезды.
– О, точно. Как поживает тот маленький мальчик? Томми, не так ли? Тот, у которого были проблемы с обустройством?
– Лучше. Мы нашли кое-что, что помогает ему. Теперь у него есть свой тихий уголок, и мы работаем с его мамой над рутиной.
Она кивает, как будто это самая захватывающая вещь, которую она услышала за весь день.
Часы на стене тикают. Снаружи проезжает машина, музыка доносится через закрытые окна. Мама крутит обручальное кольцо. Привычка, которая появилась у нее после смерти отца. Она делает это, когда волнуется. В конце концов, она откладывает вилку.
– Лили. – Ее голос мягок. – Нам нужно поговорить об этом.
– Нет, не стоит.
– Да, стоит. – Она переводит дыхание. – Я знаю, что с тобой не все в порядке.
Я не могу проглотить комок в горле.
– Я в порядке.
– Милая…
– Я сказала, что со мной все в порядке. – Слова вырываются резко.
Она долго молчит, изучая мое лицо. Читая все, что я пытаюсь скрыть.
– Ты выглядишь так, словно не спала. Твои глаза опухли. И ты гоняешь еду по тарелке вместо того, чтобы есть. Ты не в порядке.
– Что ты хочешь, чтобы я сказала? – Моя вилка со звоном падает на тарелку. – Что встреча с ним снова уничтожила меня? Что я не могу перестать думать об этом? Что семь лет спустя я все еще… – Я сжимаю губы, усиленно моргая.
– Что «все еще»?
– Ничего. Это не имеет значения.
– Это явно важно. – Она тянется через стол, но я отдергиваю руку, прежде чем она успевает прикоснуться к ней.
– Пожалуйста, мы можем просто поесть?
– Лили…
– Чего ты хочешь от меня? – Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. – Ты хочешь, чтобы я сказала, что покончила с этим? Что я двигаюсь дальше? Я двигаюсь дальше. У меня есть карьера. У меня есть друзья. У меня есть жизнь, которая не имеет к нему никакого отношения.
– Тогда почему ты разваливаешься на части?
У меня нет ответа. Или, может быть, есть, но я просто не хочу произносить это вслух.
– Я беспокоюсь о тебе, милая. Прошлый раз разбил тебя на куски. Тебе потребовались годы, чтобы снова собрать себя воедино.
– Я знаю.
– Так что же произойдет, если ты впустишь его обратно, и он сделает это снова?
– Я не позволю ему вернуться! Я столкнулась с ним на улице. Вот и все.
Она не выглядит убежденной.
– Правда?
Я встаю, мне нужно двигаться, и подхожу к окну, чтобы посмотреть в сад.
– Ты не понимаешь.
– Тогда помоги мне понять.
Я поворачиваюсь к ней лицом.
– Каждый в этом городе сам решал, кто он такой. Нарушитель спокойствия. Преступник. Тот, кому здесь не место. И они обращались с ним так, словно он уже был в чем-то виноват еще до того, как совершил что-то плохое.
– Милая…
– Ему было семнадцать, когда он впервые приехал в город, мама. Семнадцатилетний бездомный и голодающий. И все просто… отворачивались. Учителя увидели, что он заснул на уроке, и написали ему предупреждение, вместо того, чтобы спросить, есть ли у него безопасное место для сна. Директор называл его нарушителем спокойствия каждый раз, когда он конфликтовал с Дэном, вместо того чтобы позвонить кому-нибудь, кто действительно мог бы ему помочь.
– Я не знала, что все так плохо.
– Никто этого не делал… А если и делал, то им было все равно. Потому что если бы ты действительно посмотрела… Если бы ты действительно увидела, что происходит… тогда тебе пришлось бы что-то с этим делать. И гораздо легче отвернуться и сказать себе, что это проблема кого-то другого.
– Это не…
– Честно? Нет, это не так. – Мой голос дрожит. – Весь этот город подвел его. Мы все подвели. И когда он, наконец, совершил что-то отчаянное, все сказали: «Видишь? Мы знали, что он плохой».
– Милая, ты не можешь спасти всех.
– Я не пыталась спасти его. – Я скрещиваю руки на груди, обнимая себя. – Я просто пыталась увидеть его. Относиться к нему как к человеку, который что-то значит. Этого было недостаточно.
– Это чуть не уничтожило тебя, когда он ушел.
– Он не уходил! – Теперь я кричу. – Его арестовали.
– Прости. Я знаю. И это было ужасно. Но сейчас я беспокоюсь о тебе. Я знаю, чего тебе это стоило, когда ты не смогла ему помочь.
– Я больше не та девушка.
– Нет. Это не так. Но у тебя все еще ее сердце.
Лазанья остывает на наших тарелках. Вино стоит нетронутым рядом с ними. Октябрьское солнце окрашивает все вокруг в золотистые тона.
– Мне нужно идти. – Я прохожу мимо нее, хватая свою сумочку с того места, где оставила ее на стойке.
– Лили, подожди… – Она хватает меня за руку. – Я не пытаюсь причинить тебе боль. Я просто … Я помню, на что это было похоже.
– Я тоже помню.
– Правда? – Ее хватка усиливается. – Потому что я не уверена, что ты понимаешь. Я не думаю, что ты помнишь, как все было плохо. Как я боялась за тебя. Просто… будь осторожна. Это все, о чем я прошу.
Она провожает меня до двери.
– Позвони мне завтра?
– Я так и сделаю.
– О, Лили? – Она касается моей щеки. – Я люблю тебя. Ты знаешь это, да?
Я прислоняюсь к ее ладони всего на мгновение. Затем отступаю, потому что, если я не уйду сейчас, я могу окончательно развалиться на части.
– Я тоже люблю тебя, мама.
Дорога домой проходит тихо. Я выбираю долгий путь домой, избегая Мейн-стрит и Сидар-стрит, избегая любого места, где я могла бы случайно увидеть его. Подъезжая к своему многоквартирному дому, я паркуюсь на своем месте и смотрю на свою квартиру через лобовое стекло.
Если я собираюсь пережить его пребывание здесь, мне нужно посмотреть правде в глаза. Я не могу убежать от этого, прячась за планами уроков и вечерами в кино. Я не могу притворяться, что прошлое не имеет значения.
Потому что это имеет значение.
Глава четырнадцатая
ЛИЛИ —17 ЛЕТ
Последние из студентов выходят из здания, их шаги затихают вдали. Я делаю вид, что переставляю вещи в своем шкафчике, но мой взгляд по-прежнему прикован к выходу.
Останься. Смотри. Подожди.
Сегодня что-то не так. Я наблюдаю за ним достаточно долго, чтобы распознать признаки. На последнем уроке он вцепился в парту так, что побелели костяшки пальцев. В какой-то момент его карандаш замер на середине предложения во время викторины, зависнув над страницей, как будто он забыл, как составлять слова. Его глаза постоянно закрывались во время лекции мистера Эдвардса, и я уверена, что это было больше, чем просто усталость. Казалось, он боролся за то, чтобы оставаться в сознании.
За обедом он не потянулся за половинкой сэндвича, который кто-то оставил на столике у двери в кафетерии, хотя я видела, как он на нее уставился.
Каждый маленький рассказ приводит к чему-то, что заставляет меня беспокоиться о нем.
Когда он наконец выходит из туалета, его ноги волочатся по полу, как будто сила тяжести обернулась против него. Одна рука держится за стену, и я уверена, что если он отпустит ее, то упадет. Каждый шаг, похоже, стоит ему чего-то жизненно важного, чего он не может позволить себе потерять. Я держусь от него на расстоянии и выхожу вслед за ним на улицу. Октябрьский ветер пробирается сквозь мою стеганую куртку, заставляя меня дрожать, но он, кажется, не замечает холода.
Он преодолевает половину лестницы, прежде чем у него подкашиваются ноги. Звук, который он издает, ударяясь о стену … Боже, этот звук … ранит мое сердце. Я не знаю, стоит ли мне подойти к нему или нет. Мы обменивались записками, но никогда не разговаривали. Он относится ко мне так же, как и ко всем остальным. … Как будто меня здесь нет.
– Эй. – Я говорю, прежде чем успеваю передумать. – Ты в порядке?
Когда его голова поднимается и его глаза встречаются с моими, мир вокруг меня перестает существовать. Я уже видела такие глаза раньше в документальных фильмах о зонах боевых действий, когда показывали кадры детей, которые видели слишком много, слишком молоды. Темные круги затеняют их, как синяки, но именно пустота в них заставляет мою грудь болеть.
Он выглядит затравленным, его глаза тусклые и безжизненные.
– Прекрасно. – Слово звучит как-то странно.
– Ты неважно выглядишь. – Мое сердце колотится так сильно, что мне интересно, слышит ли он это. – Ты выглядишь так, словно вот-вот упадешь в обморок.
– Не помню, чтобы я спрашивал твоего мнения. – Он пытается оттолкнуться от стены, но ноги предают его. На этот раз, когда он спотыкается, я оказываюсь достаточно близко, чтобы схватить его за руку.
То, как он вздрагивает, когда я прикасаюсь к нему, будет преследовать меня в снах. Он отдергивается, как будто мои пальцы обжигают его, но слишком поздно. Я уже почувствовала, как он дрожит, и какая холодная у него кожа сквозь тонкую толстовку.
– Когда ты в последний раз что-нибудь ел?
Вопрос повисает между нами. Его челюсть сжимается, на одной стороне напрягается мышца. Я смотрю, как он сглатывает, но мне не отвечает.
– У меня в машине есть батончики мюсли. – Ключи впиваются в ладонь, потому что я сжимаю их слишком сильно. – И вода в бутылках.
– Я не нуждаюсь в твоей благотворительности. – Его голос резок.
– Хорошо. Потому что я ничего не предлагаю. – Я заставляю себя встретиться с ним взглядом. У меня такое чувство, будто я смотрю в пустую бездну. – Я предлагаю еду тому, кто выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок. Есть разница.
Что-то мелькает в выражении его лица – трещина в броне, которую он носит, и на мгновение я вижу сквозь стены боль, которую он скрывает.
– Почему тебя это волнует?
Вопрос звучит как проверка. Он ожидает, что я скажу что-нибудь неправильное.
– Потому что кто-то должен.
Он смотрит на меня так долго, что я начинаю сомневаться, не провалила ли я его тест. Затем он медленно кивает.
– Прекрасно.
Прогулка до моей машины занимает целую вечность. Он трижды проверяет парковку, и это заставляет меня снова задуматься, что с ним случилось, что сделало его таким. Когда мы наконец добираемся до моей машины, я открываю пассажирскую дверцу. Он просто стоит там, поэтому я наклоняюсь и достаю два батончика мюсли и бутылку воды из бардачка.
Когда я протягиваю их, его руки трясутся так сильно, что он чуть не роняет их. Его пальцы сжимаются вокруг батончиков, и он просто стоит там мгновение, глядя на них сверху вниз.
Затем он разламывает один и откусывает. Его глаза закрываются, он медленно пережевывает, затем глотает. Каждый кусочек маленький и смачный, но язык его тела кричит, что он хочет проглотить его быстрее. От этого мне хочется плакать.
Между укусами его глаза открываются, чтобы осмотреться. Проверяет обстановку. Всегда проверяет. Я наблюдаю за ним из-под ресниц, стараясь, чтобы он не заметил. Это первый раз, когда я была так близко к нему, и я впитываю все, что могу.
Под ногтями у него въелась грязь. Костяшки пальцев ободраны до крови. Манжеты толстовки обтрепаны, нитки свисают.
Он доедает первый батончик и аккуратно сворачивает обертку в маленький квадратик, прежде чем положить его в карман. Затем он смотрит на второй батончик в своей руке.
– Ты должен его съесть. – У меня так сдавливает горло, что я с трудом выдавливаю слова. – У меня есть еще.
Облегчение и стыд смешиваются на его лице, и он опускает взгляд. Он не благодарит меня, просто открывает второй батончик и съедает его тем же способом.
Я хочу плакать. Я хочу кричать. Я хочу требовать ответов.
Где его родители? Где он остановился? Почему ему никто не помогает?
Но я этого не делаю. Я проглатываю их и просто стою там, наблюдая, как он ест.
– Библиотека все еще открыта. Если тебе нужно теплое место для… занятий.
Его глаза встретились с моими.
– Почему ты мне это рассказываешь?
– Потому что становится холодно. – Моя рука тянется к его толстовке, пока я борюсь с желанием снять куртку и завернуть его в нее. – Людям нужно тепло.
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– Я знаю достаточно.
Он отталкивается от моей машины, сжимая в руке бутылку воды.
– Мне пора. – Он уходит, прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще.
Я обхожу машину со стороны водителя и сажусь в нее, где сижу и смотрю, как он медленно выходит с территории школы и поворачивает налево за воротами. Я не должна следовать за ним. Я знаю это. У моих родителей был бы припадок. Мне должно быть все равно, куда он пойдет после окончания школы, но по мере того, как его фигура становится все меньше, я поворачиваю ключ в замке зажигания и вместо того, чтобы повернуть направо, поворачиваю налево и еду по дороге, по которой он пошёл.
Он идет медленно, держась одной рукой за стену, идущую вдоль левой стороны дорожки, мимо домов рядом со школой и дальше от безопасных районов города, на улицы, которые знавали лучшие времена. Когда он поворачивается и лезет через дыру в заборе, которая ведет к старой текстильной фабрике, я впиваюсь зубами в нижнюю губу.
Это здание заброшено по меньшей мере десять лет, а может, и дольше. Нижние стены покрыты граффити. Верхние окна темные, в то время как все нижние разбиты. Один угол крыши провалился внутрь, обнажив до неба ржавые балки. Это место не просто заброшено, оно опасно. Его следует остановить. Но он просто вошел внутрь, как будто ему там самое место.
Он здесь живет?
Я не могу дышать. Я не могу пошевелиться. Я едва могу осознать то, что вижу.
Мелодия звонка моего телефона нарушает тишину, и я опускаю взгляд, чтобы увидеть мамино имя на дисплее. Мои руки так сильно дрожат, что я чуть не роняю телефон.
– Лили? Где ты? Обычно в это время ты уже дома.
– Я… – Мой голос срывается. Я прочищаю горло. – Я потеряла счет времени. Сейчас я возвращаюсь домой.
– Ты в порядке? У тебя расстроенный голос.
– Нет, я в порядке. – Я закрываю глаза. – Просто устала. Я скоро буду дома.
Я смотрю на фабрику еще пару минут, высматривая тени, движущиеся за разбитыми окнами. Я ничего не вижу, но знаю, что он там. Одинокий и замерзший. И я должна уехать в свой теплый дом, в свою мягкую постель, где меня ждет горячая еда. Я должна вернуться домой, к жизни, где мне никогда не придется задаваться вопросом, где я могу спать и безопасно ли это.
Дорога домой проходит как в тумане, за исключением того момента, когда я проезжаю мимо закусочной на Пятой улице. Ее окна светятся теплом и золотом, в них полно семей, ужинающих вместе. Запах бургеров и картошки фри проникает через открытое окно.
У меня сводит живот.
Он меньше чем в двух милях отсюда, в здании без отопления, и я расстроена, потому что от запаха еды меня тошнит.
Я не помню, как разговаривала со своими родителями. Я не помню, как поднималась по лестнице, снимала одежду или заходила под воду, достаточно горячую, чтобы ошпариться.
Вот тогда-то я и ломаюсь.
Рыдание вырывается из меня – дикий, уродливый звук, которого я никогда раньше не издавала. Мои ноги подкашиваются, и я сползаю по стене, подтягивая колени к груди. Вода льется мне на голову, слишком горячая, но я не двигаюсь, чтобы изменить температуру. Вырывается еще один всхлип. Потом еще. Пока я не начинаю задыхаться, моя грудь вздымается, пытаясь втянуть воздух.
Мысленно я вижу, как дрожат его руки, когда он разворачивал батончик гранолы. То, как он сохранил обертку. Грязь у него под ногтями. Разбитые окна фабрики. Запах разложения. Холод, который, должно быть, просачивается сквозь эти стены по ночам.
Он там прямо сейчас. Вероятно, сидит на бетонном полу, и ничто не отделяет его от холода. Никто не знает, в безопасности ли он, ранен ли, или…
Я не могу закончить эту мысль.
Мое горло горит. Грудь ноет, как будто что-то внутри треснуло и кровоточит в места, до которых не должно доходить. Я прижимаюсь лицом к коленям и плачу сильнее. Это такой плач, в котором нет звука, только подергивание плеч и то, как я не могу отдышаться. Пар наполняет ванную, так что я едва могу видеть. Вода стекает по моему лицу, смешиваясь со слезами.
Сколько я уже сижу здесь? Десять минут? Двадцать?
Вода начинает остывать, но я не двигаюсь. Потому что я могу поплакать под горячим душем, пока он холодный, одинокий и невидимый.
