Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"
Автор книги: Ли Энн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
Мне следовало прийти к тебе раньше. Мне следовало сделать больше, чем просто приносить книги и говорить об истории. Ты восстановил себя там. И я очень горжусь тем, что могу видеть человека, которым ты стал. Но ты заслуживаешь большего, чем просто выживание.
Этот дом напоминает мне о тебе. Над ним нужно поработать, но у него хорошие кости. Итак, теперь он твой, вместе со всем, что я приготовил для тебя.
От этого сравнения у меня перехватывает горло.
Поверь мне, когда я говорю, что условия, которые я поставил, призваны помочь тебе, а не причинить боль. Это не благотворительность, и я сделал это не из чувства вины. Я хочу дать тебе возможность показать недалеким людям, что ты гораздо больше, чем они о тебе думают.
Этот дом даст шанс построить что-то свое. Потрать шесть месяцев. Почини то, что сломано. В конце концов, что бы ты ни решил, дом твой. Никто не сможет отнять его у тебя.
Но просто подумай обо всем. Может быть, не все нужно оставлять похороненным. И иногда ты можешь создать дом в месте, о котором никогда не думал, что сможешь.
Последние строки пробивают все защиты, которые у меня остались. Я перечитываю последние слова снова и снова.
Я верю в тебя.
Харрис.
Впервые он появился через три месяца после моего тюремного заключения. Я сидел молча в тот первый визит, и во второй, и в третий. Но он продолжал возвращаться. Неделя за неделей, месяц за месяцем. Он приносил книги. Чтобы занять мои мысли.
Я никогда не понимал, почему он беспокоился. Почему учитель истории тратил свое время на ребенка, который уже доказал всем, что он прав относительно того, кем он стал. Я все еще не понимаю.
Точно так же, как снова увидеть Лили, я чувствую, что меня бросают на глубину, когда я не умею плавать.
И вот так мои мысли возвращаются к ней.
Девушке, которая сохранила мне жизнь, когда я должен был умереть на той заброшенной фабрике. Которая любила меня, несмотря на все причины не делать этого.
Она где-то в этом городе. Может быть, в нескольких улицах отсюда. Она может быть достаточно близко, чтобы я мог подойти к ее двери, если позволю себе. Пока я здесь, с указаниями из загробного мира построить жизнь в городе, который будет удивляться, почему этот изгнанник осмелился вернуться.
Завтра я должен буду начать воплощать это в жизнь и превратить план Эдвардса во что-то реальное. Я пойду в хозяйственный магазин и встречусь с людьми, которые меня помнят. Я буду слышать шепот, видеть пристальные взгляды и чувствовать осуждение маленького городка, преследующее меня по каждой улице.
Но сейчас я стою на этой кухне и пишу списки, которые становятся длиннее с каждой строчкой, почерком, который становится все более дрожащим, потому что либо это, либо думать о ней и о вопросе, который она мне задала.
Почему?
Глава одиннадцатая
ЛИЛИ
Сон накатывает волнами. Мои простыни скручены вокруг ног, влажные от пота, несмотря на прохладный воздух, проникающий через окно. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его стоящим там, на Мэйн-стрит, с напряженными плечами, сжатыми в кулаки пальцами, смотрящим на меня так, словно он увидел привидение. Или, может быть, это я видела призраков.
Мой будильник показывает 4.47 утра, Мышцы шеи ноют, а глаза горят от усталости и слез, которые не перестают литься.
Коробка воспоминаний стоит открытой на моем прикроватном столике. Я слишком много раз раскладывала содержимое, пытаясь создать схему, которая могла бы объяснить то, что я чувствую. Заметки в хронологическом порядке, затем по типу, затем по интенсивности воспоминаний, которые они вызывают. Я снова тянусь за ними, вываливая все себе на колени. Одна из записок падает на землю, и я наклоняюсь, чтобы поднять ее.
Книги – лучшая компания, чем люди. Они ничего от тебя не ждут, кроме времени и внимания. Им все равно, сломлен ты или нет.
Я провожу по словам кончиками пальцев. Я помню, как нашла ее в своем учебнике по математике. Это было после инцидента с Дэном Хартманом. Тогда я этого не видела, но теперь ясно, что он предупреждал меня о том, что уже тогда был сломлен.
Его экземпляр «Гроздьев гнева» бросается мне в глаза, и я открываю его. Я перечитала эту книгу дважды с тех пор, как нашла ее на фабрике. Один раз сразу после, когда я отчаянно нуждалась в какой-либо связи с ним. Один раз на втором курсе колледжа, когда я думала, что прошло достаточно времени. Я была неправа.
Поля заполнены его мыслями, почерк здесь более мелкий, стесненный ограниченным пространством. Наблюдения о классовой борьбе, о том, как к Джоудам относились как к нечеловеческим существам из-за их бедности.
Рядом со знаменитой речью «Я буду там» его почерк меняется.
Некоторые люди живут в промежутках между ними. Они там в голоде, в борьбе, в отчаянной схватке, чтобы прожить еще один день. Никто не видит их до тех пор, пока они не станут проблемой.
Ручка нажималась достаточно сильно, чтобы оставить оттиски на следующей странице. Я чувствую вмятины под кончиками пальцев – призрак его гнева, ставший физическим.
Интересно, где он был, когда писал это. На фабрике? В библиотеке? В каком-нибудь уголке школы, где, как он думал, его никто не найдет?
Я закрываю книгу и откладываю ее в сторону, затем беру одну из заметок. Это последнее, что он когда-либо писал мне.
У некоторых историй не бывает счастливого конца, Phare. Некоторым людям не суждено спастись. Не трать впустую свой свет, пытаясь направить корабль, потерпевший крушение, домой.
Phare. «Маяк» по-французски. Он начал называть меня так после моей первой заметки, из-за рисунка маяка, который я добавила. Позже он шептал это мне на ухо. Я думала, это романтично. Тайное имя, что-нибудь только для нас. Но на самом деле, это было еще одно предупреждение, еще один способ сказать мне, что он был опасностью, о которой я должна была предупреждать других.
В тот первый день я перечитала его дюжину раз, пытаясь расшифровать и найти какое-то скрытое послание, в котором говорилось, что он любит меня, что на самом деле это не было прощанием. Но там не было никакого скрытого послания, только правда, написанная ясно. Он просил меня отпустить его.
Я так и не поняла, что изменилось и заставило его отстраниться. Позже, сидя в своей спальне с этой запиской и ничем больше, я задавалась вопросом, знал ли он, что за этим последует, и отталкивал ли меня, чтобы я не стояла слишком близко, когда все взорвется.
Это не сработало. Я все еще была уничтожена. Единственная разница заключалась в том, что мне пришлось собирать себя по кусочкам в одиночку, без него.
Мой телефон жужжит на тумбочке. Один раз. Два. Три раза подряд. Я игнорировала его в течение последнего часа, наблюдая, как на экране появляются уведомления. Но Кэссиди не из тех, кто сдается, и жужжание не прекращается.
Я поднимаю его, щурясь от внезапного яркого света.
Кэссиди: Ты жива? Потому что, если ты мертва, мне нужно знать, кому достанется твоя коллекция обуви.
Кэссиди: И еще твой пирог. Чур, я предпочитаю жаровню.
Кэссиди: ЛИЛИ ЭЛИЗАБЕТ ГЛЭДВИН, ответь на гребаный звонок.
Несмотря на усталость, боль в груди и то, что я чувствую, что распадаюсь на части, я улыбаюсь. Кэссиди знает меня достаточно долго, чтобы знать, когда нужно быть нежной, а когда прорваться сквозь мою оборону с помощью своего особого юмора.
Мои большие пальцы двигаются по экрану.
Я: Не мертва. Просто перевариваю.
Три точки появляются сразу же.
Кэссиди: Перевариваю что? Что-то случилось? Ты в порядке?
Я смотрю на сообщение, на эти три простых вопроса, на которые есть три очень сложных ответа. Мои пальцы зависают над клавиатурой. Я могла бы солгать и сказать ей, что все в порядке. Но Кэссиди была моей лучшей подругой еще до того, как я научилась писать свое собственное имя. Она поддерживала меня во всем. Она была рядом, когда я влюбилась так сильно, что не узнала себя. И она была там, когда все развалилось.
Она никогда не осуждала. Она никогда не говорила «Я же тебе говорила», хотя и предупреждала меня. Она просто обнимала меня, когда я плакала, приносила кофе, салфетки и шоколад.
Я печатаю медленно.
Я: Он. Да. Нет.
Ее ответ приходит незамедлительно.
Кэссиди: Я сейчас приеду.
Неважно, что сейчас всего 6 утра в воскресенье.
Я: Хорошо.
Я оглядываю свою никчемную спальню, ловлю свое отражение в зеркале над комодом. Я все еще во вчерашней одежде, мои волосы в беспорядке, а глаза опухли от слез, которые я отказывалась признавать. Физические доказательства моего нервного срыва повсюду.
Пятнадцать минут проходят незаметно для меня. Я должна встать, попытаться взять себя в руки до ее прихода. По крайней мере, я должна выпить кофе, ожидая ее. Но, кажется, я не могу сдвинуться с места.
Звонит мой телефон, нарушая тишину. На экране высвечивается мамино имя.
Почему все не спят в такой час?
Я подумываю о том, чтобы отправить сообщение на голосовую почту, но это только ухудшит ситуацию. Она появится у моей двери, полная решимости починить то, что сломано. Я дважды прочищаю горло, прежде чем ответить, стараясь, чтобы голос звучал нормально.
– Привет, мам.
– Лили.
Это все, что она произносит. Только мое имя. Но в ее голосе есть нотка, и ей не нужно ничего больше говорить.
Она знает.
– Как дела? – Я прекрасно представляю ее. Она будет стоять на своей кухне с телефоном, прижатым к уху, одетая в свою любимую клетчатую пижаму и пушистые розовые тапочки. Если она встанет так рано, то будет доставать ингредиенты из холодильника. Выпечка из-за стресса – это ее язык любви, ее способ почувствовать себя полезной, когда мир выходит из-под контроля.
– Я в порядке. – Слова даются легко, ложь, которую я говорила тысячу раз.
Наступает пауза. Я слышу тихий стук чего-то, что ставят на ее столешницу. Мой желудок скручивает. Я виновата в этом.
– Милая… – Еще одна пауза. – Я слышала…
– Я знаю. – Я прерываю ее, прежде чем она успевает произнести его имя. – Я в порядке. Правда.
Она на мгновение замолкает. Я слышу ее дыхание, слышу тихие звуки ее кухни на заднем плане. Гул холодильника, отдаленное тиканье дедушкиных часов, которые она унаследовала от бабушки. Все это знакомые звуки, которые должны успокаивать.
– Ты все еще приедешь ко мне? – Вопрос задан осторожно, чтобы дать мне выход, если мне это нужно.
– Конечно.
Еще одна пауза.
– Я готовлю лазанью.
Жжение в глазах усиливается. Это не просто лазанья. Это моя домашняя еда. Ужин, который она готовила после каждого разбитого сердца, каждого разочарования. После слушания она готовила ее каждое воскресенье в течение трех месяцев.
– Мама. – Мое горло сжимается, из-за чего слово выходит сдавленным. – Я в порядке. Ты не обязана…
– Я знаю. – Ее голос смягчается, приобретая оттенок, который всегда был адресован только мне. Нежно, но твердо. Голос, который успокаивал каждый кошмар, каждый страх, и каждое мгновение я думала, что не смогу сделать больше ни шага. – Но я твоя мать, и беспокоиться о тебе – моя работа.
«Особенно когда ты думаешь, что не сможешь», – вот чего она не говорит. Но я все равно это слышу.
После того, как мы вешаем трубку, я оказываюсь у окна, отодвигаю занавеску и смотрю на утренне-серое небо. Мой лоб прижимается к прохладному стеклу, когда я смотрю в направлении Сидар-стрит. Я не могу видеть ее отсюда, моя квартира выходит окнами на восток, в старую часть города. Сидар-стрит находится на западе, в той части города, где дома носят названия вместо номеров, а машины стоят в пристроенных гаражах.
Расстояние между нами меньше двух миль. На самом деле мелочь. Десять минут езды или двадцать минут ходьбы.
С таким же успехом это мог бы быть океан.
Там ли он сейчас? Я пытаюсь представить его в одном из тех больших домов. Лежит ли он без сна, вспоминая, какой была моя рука в его руке? Ночи на фабрике, когда были только мы? Или он забыл?
Может быть, он вообще не думает обо мне, и я просто девушка из его прошлого.
Татуировки удивили меня. Не то чтобы я могла разглядеть большую их часть. Я продолжаю возвращаться к ним, прокручивая в голове тот момент, когда я впервые увидела чернила, обволакивающие его шею и исчезающие под воротником. Тот Ронан, которого я знала, едва позволял людям смотреть на себя, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к нему. Он носил одежду с длинными рукавами, соблюдал дистанцию и двигался по миру так, словно старался не оставлять следов своего существования.
Но этот Ронан открыто носит свои метки. Черные чернила изогнули его шею, еще больше их было на руках, исчезающих под закатанными рукавами.
Интересно, что они означают. Это тюремные татуировки? Отметки об отбытом сроке? Или он получил их позже, после освобождения?
Пять лет тюрьмы меняют людей. Я знаю это. Я читала статьи и смотрела документальные фильмы. Но знать это интеллектуально и видеть это… Видеть его… это разные вещи. Парня, которого я любила, больше не существует, если он вообще когда-либо существовал. Возможно, он был просто историей, которую я рассказывала сама себе. Версией истории, в которую мне нужно было верить.
А этот человек? Я его совсем не знаю.
Через двадцать пять минут после звонка мамы я слышу, как поворачивается ключ в замке. У Кэссиди есть свой ключ, еще со времен колледжа. У меня тоже есть ключ от ее квартиры. Дверь открывается, и появляется она, все еще в пижаме. Ее волосы собраны на макушке в неряшливый пучок, и она без макияжа.
Она останавливается в дверях моей спальни, смотрит на мои опухшие глаза и заплаканные щеки, затем опускает взгляд на пустую коробку и ее содержимое.
Выражение ее лица меняется – беспокойство, понимание и вспышка гнева, направленная не на меня. Она ничего не говорит, отворачивается и направляется на кухню.
Звук ее приготовления кофе наполняет мою квартиру. Шуршание зерен, шипение разогревающейся кофеварки. Звуки, которые утешают и говорят мне, что я не одинока.
Через несколько минут она возвращается с двумя кружками. В мою она добавила сливки, без сахара, именно такие, как я люблю.
– Итак. – Она устраивается рядом со мной на кровати, осторожно, чтобы не сесть на записки. Ее плечо прижимается к моему. – Что случилось?
Я обхватываю кружку руками, позволяя теплу проникнуть в мои ладони.
– Я столкнулась с ним на Мэйн-стрит.
– И? – Ее голос нежный, терпеливый. Она будет ждать столько, сколько мне потребуется, чтобы подобрать слова.
– Он другой. – Я делаю глоток, позволяя кофе размолоться. – Больше, чем я помню. Шире. Татуировки повсюду, которые я могла видеть. – Я шмыгаю носом. – Но у него те же глаза.
Она берет «Гроздья гнева», осторожно обращаясь с ними. Ее пальцы касаются потертого корешка, но она не открывает ее.
– Вы разговаривали?
– Едва ли. – Я делаю еще глоток кофе. – Я сказала «ты вернулся», потому что, очевидно, это все, что смог придумать мой мозг. Он произнес мое имя. Я спросила, где он остановился.
– Он тебе сказал?
– Сидар-стрит.
Она вскидывает голову, брови взлетают к линии роста волос.
– Сидар-стрит? Там, где в домах есть гаражи на три машины?
– Именно.
Она откладывает книгу.
– Лили. Как он себе это позволяет? Эти дома… – Она замолкает, чтобы подсчитать в уме. Я наблюдаю, как меняется выражение ее лица, пока она обдумывает это. – Даже аренда одного из них обойдется в тысячи долларов в месяц.
– Без понятия. – Мой голос срывается на последнем слове. – Во всем этом нет никакого смысла, Кэсс. Он появляется из ниоткуда, живет в самой красивой части города. Он выглядит так, словно регулярно питается.
Последняя фраза застревает у меня в горле. Тот Ронан, которого я знала, был сплошными острыми углами и голодом.
– Этому должно быть объяснение. Может быть, он нашел хорошую работу? Накопил?
– После пяти лет тюрьмы? – Я качаю головой. – Там не очень хорошо платят за работу. И даже если бы он нашел работу после выхода и сэкономил каждый цент, этого было бы недостаточно. Эти дома стоят минимум полмиллиона.
– Может быть, у него есть семейные деньги, о которых мы не знали?
– Да, он был богат… Вот почему спал на заброшенной фабрике, воровал еду и месяцами носил одни и те же три рубашки. – Мой голос повышается. – Люди не переходят с этого места на Сидар-стрит.
Она на мгновение замолкает.
– Может быть, кто-то помогает ему?
– Кто? У него никого не было. В этом-то и заключалась проблема. Он был один в этом городе, и все делали вид, что его не существует.
– Может быть, он выиграл в лотерею? – Ее попытка пошутить терпит неудачу.
– В последний раз я видела его в том зале суда. Он сидел там в этом оранжевом комбинезоне, со скованными руками, и даже не смотрел на меня.
Воспоминание настолько яркое, что с таким же успехом могло бы происходить прямо сейчас. Свет делает все слишком ярким и резким. Запах промышленного чистящего средства и старого дерева. Рука моей мамы, теплая и заземляющая.
– Семь лет. Семь лет, а он так и не позвонил. Ни разу. Он не написал письма и не отправил сообщение. И теперь он просто… здесь. Идет по Мейн-стрит, как ни в чем не бывало. Как будто мы были никем.
Кэссиди подносит кружку к губам, и я вижу, как в ее голове крутятся колесики.
– Хочешь, я поищу информацию? Рейчел сейчас работает в здании суда. Она может что-то знать. Записи о собственности общедоступны, верно? Или, может быть, Сара из офиса Митчелла знает, что происходит.
Предложение заманчивое. Так заманчиво, что у меня руки чешутся схватить телефон и написать Рейчел самому, но я качаю головой.
– Нет.
– Лили…
– Я не хочу быть таким человеком. – Мой голос тверд. – Я не хочу быть кем-то, кто преследует своего бывшего, кто копается в его жизни, когда он явно не хочет моего присутствия в ней. И я определенно не хочу, чтобы у Рейчел были неприятности из-за того, что она поделилась информацией, которой не должна делиться.
Кэссиди на мгновение замолкает, изучая мое лицо.
– Ты же знаешь, это не было бы преследованием его. Ты пытаешься понять.
– А в чем разница?
– Намерение. – Она берет мою руку и сжимает ее. – Одно исходит из места контроля. Другое исходит от боли. Тебе позволено страдать, Лили. Нормально не быть в порядке. Нормально быть шокированной. Никто не думал, что он когда-нибудь вернется сюда. Тебе позволено хотеть ответов.
– Я не хочу быть тем, кто не может отпустить прошлое. – Смехотворное заявление, когда я сижу здесь, окруженная записями и его книгой, и всеми доказательствами того, насколько основательно я не смогла отпустить.
Кэссиди не настаивает на этом. Она просто кивает.
– Хорошо. Не копайся. Мы просто… посидим здесь. – Она на мгновение замолкает, глядя на пар, поднимающийся от ее кофе. Когда она снова заговаривает, ее голос звучит мягче. – Знаешь, что мне больше всего запомнилось в нем?
– Что?
– То, как он смотрел на тебя. – Она снова поворачивается ко мне лицом. – Он уделял тебе все свое внимание, в то время как всех остальных игнорировал. Но тебя? Когда ты входила в комнату, казалось, что все остальные исчезали.
Комок в моем горле становится больше. Я помню это чувство. Интенсивность его внимания.
– В библиотеке, когда ты приходила и садилась с ним, он всегда освобождал для тебя место. Сдвигал свои книги и предоставлял тебе ту сторону стола, что поближе к радиатору…
– Кэсс… – Мой голос срывается.
– Я говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Я просто говорю, что, возможно, ты не единственная, кто носит в себе осколки прошлого.
– Это ничего не меняет.
– Я знаю. Я не защищаю его. Я просто говорю, что, возможно, это сложно для вас обоих.
Сложно. Для этого есть одно слово. Разрушительно было бы точнее.
Даже душераздирающе.
Но и сложно тоже.
Мы сидим в тишине, попивая кофе. Кэссиди не пытается заполнить тишину, она просто остается рядом со мной, ее плечо близко к моему – напоминание о том, что я не одна. Через несколько часов мне придется предстать перед мамой и притворяться, что я не трещу по швам. Но она увидит меня насквозь. Она всегда видит.
Но прямо сейчас я позволяю себе опереться на плечо своей лучшей подруги. Моя голова опускается, и она подвигается, чтобы приспособиться ко мне. От нее пахнет лимонным гелем для тела и кофе.
– Я построила целую жизнь. У меня есть карьера, которую я люблю. Ученики, которые зависят от меня. У меня есть друзья. Я счастлива, Кэсс… По крайней мере, я думала, что счастлива.
– Ты счастлива. Это не отменяет этого.
– Разве нет? – Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. – Потому что прямо сейчас я чувствую, что все, что я создала, просто… декорация. Сцена, на которой я выступала… и в ту секунду, когда он появляется, все разваливается. Что это говорит обо мне?
– Ничто не развалилось на части, Лил. Все по-прежнему там, ждет тебя. Все это означает, что ты любила его. Это говорит о том, что ты человек, а люди не отключают свои чувства просто так, потому что проходит время.
– Я хочу отключить их. Я не хочу ничего чувствовать. Я хочу, чтобы он был незнакомцем, чтобы я могла пройти мимо него, не испытывая подобных чувств.
– Но ты не можешь.
– Нет. – Слово выходит прерывистым. – Я не могу.
– Мне нужно привести это место в порядок, прежде чем я пойду к маме. – Я выпрямляюсь. Мое тело протестует, затекшее от слишком долгого сидения в одном и том же положении.
– Хочешь, я поеду с тобой к твоей маме? Я бы не отказалась от ее лазаньи. И моральной поддержки для тебя, конечно. Хотя в основном лазанью.
– Нет. Но, может быть, после? Приходи, мы могли бы сходить в кино. Мы можем посмотреть что-нибудь бессмысленное, со взрывами или говорящими животными… или и то, и другое.
– Договорились! – Она встает, потягиваясь.
– Но я собираюсь выбрать фильм. Никаких грустных фильмов о потерянной любви и искуплении, или о несчастных влюбленных. На самом деле, ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало бы о чьей-то тоске.
Я смеюсь, и это звучит почти искренне.
– Прекрасно. Ты можешь выбирать.
– Я думаю о супергероях. Что-то, где единственная драма заключается в том, кто лучше выглядит без рубашки.
– Идеально.
