Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"
Автор книги: Ли Энн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
Я отгоняю эту мысль, но час спустя, когда кажется, что я тону, а перед глазами с каждым ударом сердца пляшут черные точки, она возвращается. Все, о чем я могу думать, – это кабинет медсестры в школе. Незапертый шкаф. Блокноты с рецептами, которыми я знаю, как пользоваться. Подписи, которые я запомнил. Цифры УБН мама заставляла меня повторять, пока я не выучил их наизусть.
Требуется три попытки, чтобы встать. Пять минут, чтобы дойти до двери. Фабрика вращается вокруг меня, когда я заставляю себя двигаться. Кажется, что просто добраться до школы невозможно. Но альтернатива будет еще хуже.
Я не могу позволить Лили найти меня мертвым на полу.
Коридоры пусты, когда я, наконец, добираюсь до школы и крадусь к кабинету медсестры. Занятия продолжаются, и поблизости никого нет, чтобы увидеть меня. К счастью, медсестры здесь нет, и шкафчик стоит там, дверца слегка приоткрыта. Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к нему, они дрожат так сильно, что я едва могу ухватиться за ручку, в то время как мамин голос отдает инструкции в моей голове.
«Смотри формат. Здесь указано имя врача. Здесь номер УБН. Это должно быть правильно, иначе они узнают».
Я сижу за столом, неловко держа ручку в пальцах, которые не совсем слушаются, и усилием воли заставляю свою руку оставаться твердой. Это должно выглядеть по-настоящему. Одна ошибка, и все развалится.
«Гидрокодон. По две таблетки каждые шесть часов».
Самая низкая доза, которая может помочь. Всего тридцать таблеток. Недостаточно, чтобы поднять тревогу.
Это неправильно. Я знаю, что это неправильно. Я не должен подделывать рецепты и воровать лекарства. Это все, что сделала мама, что привело ее на путь, с которого она не могла свернуть.
Но я умираю. И я не могу позволить Лили найти меня в таком состоянии.
Мне требуется час, чтобы добраться до аптеки на другом конце города. Здесь меня не знают, и фармацевт едва бросает взгляд на рецепт, прежде чем заполнить его и вручить мне.
Таблетки позвякивают во флаконе, когда я иду обратно через город, чтобы успеть вернуться на фабрику, прежде чем упаду в обморок.
Первая растворяется у меня на языке, оставляя меловой привкус. Я закрываю глаза и жду облегчения. Я приму ровно столько, чтобы забыть о боли, достаточно, чтобы выжить, пока мое тело исцеляет само себя.
Достаточно, чтобы убедиться, что Лили не знает о случившемся.
Таблетки помогают. Немного. Достаточно, чтобы помочь мне дышать.
И вот как легко все начинается.
Глава тридцать восьмая
ЛИЛИ
Медик указывает в сторону машины скорой помощи.
– Ты можешь идти?
Я смотрю на машину скорой помощи, затем на толпу людей, все еще собравшихся вокруг. Дэна загружают в другую машину скорой помощи, пока полиция все еще опрашивает свидетелей.
– Нет. – Я качаю головой и тут же жалею об этом, потому что боль пронзает мой череп. – Я не хочу ехать в больницу.
– Тебе нужно наложить швы.
– Я приеду позже. Просто дайте мне минутку.
Медик хмурится.
– У тебя явные признаки сотрясения мозга. Тебе нельзя оставаться одной, и тебе действительно не следует ждать с наложением швов.
Она не выглядит счастливой по этому поводу, но она не может заставить меня уйти, и прямо сейчас все, чего я хочу, это пойти домой. Она говорит что-то еще, но я не слышу этого. Все голоса сливаются воедино, приглушенные и неважные. К моим губам прижат бинт, но я не обращаю на него внимания, только поднимаю руку, чтобы удержать его на месте. Моя кожа кажется слишком натянутой, мои конечности отсоединены от меня, как будто я обитаю в теле, которое мне не принадлежит.
Мне следовало бы обращать внимание на то, что говорит медик, но все, о чем я могу думать, – это Ронан и то, как он посмотрел на меня, прежде чем уйти. Кто-то произносит мое имя, и чья-то рука касается моей руки. Я отшатываюсь от прикосновения.
– Лили, это я. – Голос Кэссиди, низкий и нежный.
Я моргаю, глядя на нее. Когда она здесь появилась?
– Тебе нужно присесть.
– Я уже сижу.
– Куда-нибудь, где нет мокрой земли.
Я не сопротивляюсь, когда она помогает мне подняться и ведет к ближайшей скамейке.
– Когда ты…
– Мне позвонил Марк. Он рассказал мне, что случилось, и сказал, что ты выглядела так, словно вот-вот потеряешь сознание. Я добралась сюда так быстро, как только смогла.
Я пытаюсь сосредоточиться на ее лице, но все вокруг продолжает отклоняться.
– Ты очень бледная. У тебя кружится голова?
Я открываю рот, но не могу произнести ни слова, поэтому сглатываю и облизываю губы. Вспыхивает боль.
– Может быть? Я … Я не знаю.
– Ты дрожишь. – Ее голос звучит резче. – Может быть, тебе стоит поехать в больницу.
Я смотрю на свои руки. Я все еще сжимаю бутылку, которую кто-то дал мне ранее. По краям этикетки разбегаются небольшие волны.
– Лили?
Я делаю вдох, затем другой, но мои легкие, кажется, работают неправильно. Моей коже одновременно слишком жарко и слишком холодно.
– Я хочу домой.
Она изучает меня секунду, затем кивает.
– Хорошо. Тебе помочь встать? – Она не дожидается моего ответа и обнимает меня за талию, помогая подняться на ноги.
Земля шатается. Мой желудок переворачивается. Кэссиди тихо ругается, когда я раскачиваюсь, и крепче сжимает меня.
– Ты со мной?
Я киваю, хотя и не уверена, что это правда.
Она ведет меня к своей машине и помогает забраться на сиденье, затем протягивает руку, чтобы пристегнуть ремень безопасности. Когда она закрывает дверь, это заглушает шум, но это не останавливает давление у меня в груди или ощущение, что я все еще кружусь.
Кэссиди садится рядом со мной. Она не сразу заводит машину.
– Я собираюсь убить его, черт возьми.
Я думаю, она имеет в виду Дэна.
Моя голова прижимается к стеклу. Оно холодит мою горящую кожу. Пульсирующая боль в щеке мешает думать.
– Я не… – Я закрываю глаза. – Кэсс, я что-то не очень себя чувствую.
– У тебя шок. – Она заводит двигатель. – Мы едем в больницу скорой помощи.
– Нет. Я просто хочу домой.
– Лили, твою губу нужно зашить. Посмотри на нее. – Она опускает козырек и наклоняет его так, чтобы я могла видеть свое отражение в зеркале. – Кровь все еще течет сквозь бинт. Я не отвезу тебя домой, пока кто-нибудь не посмотрит на твое лицо.
У меня нет сил бороться с ней. У меня слишком сильно болит голова.
– Хорошо.
Машина трогается. Я смотрю, как мир снаружи проносится мимо, принимая формы и цвета, которые не имеют смысла. Уличные фонари расплываются в длинные полосы, а здания наклоняются под неправильными углами.
Я закрываю глаза. Открываю их снова. Пытаюсь сосредоточиться. Мои пальцы сжимаются на бедрах.
Кэссиди продолжает поглядывать на меня глазами, полными беспокойства.
В центре неотложной помощи шумно и ярко. Свет сверлит мне череп, пока Кэссиди ведет меня через автоматические двери, крепко держа за локоть. Медсестра бросает один взгляд на мое лицо и быстро заводит нас в палату.
Врач – женщина лет пятидесяти с добрыми глазами и твердыми руками. Она осматривает мою губу, нос и нежно надавливает на скулу. Каждое прикосновение причиняет боль. Она светит мне в глаза, заставляя меня следить за ее пальцем.
– Сотрясение мозга, – подтверждает она. – Средней тяжести, я бы сказала. И эту губу определенно нужно зашить. – Она смотрит на Кэссиди. – Ее нельзя оставлять одну сегодня вечером. Будите ее каждые несколько часов, проверяйте зрачки. Если ее вырвет, она не сможет проснуться или пожалуется на сильные головные боли, немедленно доставьте ее в отделение неотложной помощи.
Кэссиди кивает.
– Я останусь с ней.
Швы причиняли боль. Их было пять, они стягивали мою разбитую губу. Я сосредотачиваюсь на дыхании, не двигаюсь и не думаю о окровавленных руках Ронана.
Когда все готово, врач выписывает мне рецепт на обезболивающее и антибиотики.
– Регулярно прикладывать лед. Отдыхать. И серьезно, если что-нибудь изменится, если вы чувствуете себя хуже, идите прямо в приемный покой.
Вернувшись в машину, Кэссиди поворачивается ко мне.
– С тобой все в порядке?
Я открываю рот, затем закрываю его.
– Такое чувство, что мой мозг застрял.
Она издает разочарованный звук, затем тянется к консоли за салфеткой. Она протягивает ее. Я смотрю на нее.
– У тебя на подбородке немного крови.
Я беру салфетку и промокаю лицо.
– Лили, ты меня пугаешь.
Я моргаю, глядя на нее. Голова у меня кружится. Я знаю, что должна сказать что-нибудь, чтобы ей стало лучше, но ничего не могу придумать. Она вздыхает.
– Давай отвезем тебя домой.
Она заводит машину. Я закрываю глаза и остаюсь в таком положении до конца поездки.
– Пойдем, проведем тебя внутрь.
Мне требуется слишком много времени, чтобы осознать, что мы на моей улице. Я прижимаю пальцы ко лбу.
– Я не знаю, что теперь должно произойти.
Кэссиди расстегивает свой ремень безопасности, отстегивает мой, затем открывает свою дверь.
– Шаг за шагом, хорошо?
Она обходит машину и открывает мою дверцу, прежде чем я успеваю пошевелиться. Ее рука сжимает мое запястье, твердо, но нежно.
– Шаг за шагом, – повторяет она.
Я выхожу. Кэссиди держит меня за руку и ведет внутрь здания, к лифту, на мой этаж. Как только мы оказываемся в моей квартире, она ведет меня к дивану.
– Садись. Мне нужно позвонить твоей маме и сообщить ей, что случилось.
– Нет.
– Лили, она должна знать, прежде чем до нее дойдут городские сплетни.
– Я в порядке.
– Ты не в порядке. У тебя сотрясение мозга и пять швов на губе. – Она вздыхает. – И твоя мама заслуживает знать, что ее дочь пострадала.
– Завтра. Я не хочу, чтобы она суетилась сегодня.
Секунду она пристально смотрит на меня, затем кивает.
– Хорошо. Теперь сиди здесь и не двигайся. Я принесу тебе немного льда и обезболивающее.
Глава тридцать девятая
РОНАН
Из-за бинтов на моих руках работа по дому невозможна. Я все равно пытаюсь, таская коробки в подвал. После того, как третья коробка выскальзывает у меня из рук, я сдаюсь. Я все равно не могу сосредоточиться. Мой разум продолжает прокручивать это утро в бесконечном цикле, каждое повторение ярче предыдущего.
Я кладу руки на кухонную стойку, уставившись в никуда. Бинты уже испачканы грязью из коробок и засохшей кровью, которая просочилась сквозь них. Мои пальцы пульсируют. Но это ничто по сравнению с тугим комом в моем животе и тем, как сжимается мое горло каждый раз, когда я думаю о ее лице, крови и о том, как я потерял контроль.
Звук автомобильного двигателя прерывает мои мысли, за ним следует хлопанье двери. Мое тело замирает, каждый мускул напрягается. Шаги приближаются к крыльцу, и звук эхом отдается во мне, как обратный отсчет. Я знаю этот звук. Я слышал его раньше.
Когда раздается стук, он звучит резко и официально.
Движение привлекает мое внимание через окно, когда я подхожу к входной двери. Том выходит из своего дома и останавливается на крыльце. Его предыдущие слова гремят у меня в голове.
Что бы ни случилось дальше, мы с этим справимся.
Он это имел в виду?
Когда я открываю дверь, у меня пересыхает во рту, язык прилип к небу. Там стоят двое полицейских с ничего не выражающими лицами, когда они представляются. Мое тело уже знает, что будет дальше. Наручники, зачитывание прав, поездка в центр города. Такое уже было раньше. Мои плечи автоматически расправляются, моя поза слегка расширяется. Руки двигаются так, что мои запястья оказываются за спиной. Тюремные рефлексы, которые никогда не проходят.
– Мистер Оливер. Мы здесь по поводу инцидента возле магазина «Уилсона» этим утром. Не возражаете, если мы войдем?
Я отступаю, позволяя им пройти мимо меня в коридор. Том появляется позади них прежде, чем закрывается дверь, и следует за ними. Я веду их через дом на кухню. Один достает блокнот и открывает его. Я сохраняю дистанцию, тело повернуто к ближайшему выходу.
– Мы поговорили с большинством людей, которые там были, – говорит офицер постарше. – Но мы хотели бы услышать вашу версию событий.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, обдумывая, что сказать. Я должен быть осторожен, одно неверное слово может отправить меня обратно в тюрьму.
– Рассказывать особо нечего. Дэн Хартман болтал без умолку, а потом нанес удар.
– На вас?
– Таково было намерение. Лили встала на пути.
Офицер медленно кивает, делая пометки.
– Многочисленные свидетели подтвердили это. Им было совершенно ясно, что вы защищали мисс Глэдвин.
Мои глаза сужаются. Этого не может быть. Люди не принимают мою сторону. И никогда не принимали.
– Что?
– У нас есть показания шести разных людей. – Он заглядывает в свои записи. – Все они утверждают, что Хартман инициировал столкновение и нанес первый удар, и что вы защищали и себя, и мисс Глэдвин от его нападения.
Я смотрю на него, все еще ожидая, когда он наденет наручники. Но он просто наблюдает за мной с нейтральным выражением лица.
– Ваш ответ, – говорит другой офицер, – хотя и несколько чрезмерный, по сообщениям, был направлен в защиту мисс Глэдвин после того, как ее ударили, и, по словам других, это было сделано намеренно, чтобы спровоцировать вашу физическую реакцию.
Его напарник переминается с ноги на ногу.
– Свидетели сказали, что вы пытались уйти до того, как это переросло в рукоприкладство.
Его слова не имеют смысла. Люди видели, что произошло, и сказали правду? Они не исказили ее, чтобы соответствовать тому, что ожидали увидеть?
– Нам понадобится официальное заявление. – Старший офицер достает еще бумаги. – И могут возникнуть дополнительные вопросы, в зависимости от того, будут ли предъявлены обвинения.
– Обвинения. – Это слово наполнено всем страхом, который я пытаюсь скрыть.
Вот и все. Здесь они говорят мне, что я возвращаюсь в тюрьму. Там они объясняют, что из-за моего послужного списка у нас нулевая терпимость к насилию. Одной драки достаточно. Мой разум уже подсчитывает. Минимум три года. Может быть, пять.
– Против Хартмана. – Его брови слегка приподнимаются. – За мисс Глэдвин. За нападение.
Подождите… Что? Они говорят не обо мне? Они говорят о предъявлении обвинения Дэну.
– А как насчет вас? Вы тоже хотели выдвинуть обвинения?
На мгновение я теряю дар речи. Я не могу думать из-за помех в голове. Они предлагают мне выдвинуть обвинения? Мне? Бывшему заключенному, который считается опасным? Тот, кого все считают угрозой?
– Нет.
Он кивает, ничуть не удивленный.
– Нам все равно нужно ваше официальное заявление о том, что произошло.
Я рассказываю им то, что им нужно знать, придерживаясь фактов.
Это начал Дэн. Лили ударили. Я ответил.
Когда я заканчиваю говорить, Том прочищает горло и делает шаг вперед.
– Я также могу подтвердить, что после этого он направился прямо сюда. Он провел у меня час, потом вернулся домой. С тех пор он здесь.
Офицер делает пометки, затем закрывает свою книгу.
– Этого должно хватить. Мы свяжемся с вами, если нам понадобится что-нибудь еще.
Я провожаю их до двери, все еще ожидая, что они передумают, но они просто кивают мне на прощание и возвращаются к своей машине.
Том остается на крыльце, наблюдая, как они отъезжают. Когда исчезают задние фары, он поворачивается и смотрит на меня.
– Я же говорил тебе, что ты не будешь разбираться с этим в одиночку.
Я не знаю, что на это сказать. На все из этого. Люди вступались за меня. Том стоял у меня на кухне и следил за моими движениями, как будто это было нормально.
Теперь, когда угроза миновала, мои руки трясутся, адреналин уходит. Я засовываю их в карманы, пытаясь скрыть это.
И тут до меня доходит.
Я хочу остаться здесь.
Осознание этого выбивает меня из колеи.
Когда это произошло? Когда это перестало быть просто еще одним временным местом существования? Когда я начал желать большего, чем просто выживания?
Но я хочу. Я хочу построить здесь жизнь. Я хочу закончить работу, начатую Эдвардсом. Я хочу доказать, что я лучше, чем они меня помнят.
– Ты выглядишь так, будто тебе нужен кофе. – Том уже направляется обратно на кухню. – И, может быть, немного настоящей еды. Держу пари, ты не завтракал.
Я смотрю, как он ходит по кухне, и в моей груди разрастается незнакомое чувство. Это неудобно, неуклюже, но реально. Я чувствую себя незащищенным, уязвимым до такой степени, что мне хочется отступить.
Я не знаю, как это сделать. Как принять помощь и поверить, что, возможно, только возможно, я не так одинок, как думал. Все внутри меня хочет убежать, оттолкнуть его и спрятаться там, где никто не сможет увидеть, как сильно это потрясло меня.
Том включает кофеварку, как будто это рутина, которой мы следовали годами… и я позволяю ему. Потому что мне не нужно разбираться во всем этом прямо сейчас. Может быть, мне просто нужно научиться позволять кому-то стоять рядом со мной, пока я пытаюсь.
Голос в моей голове шепчет, что это не может продолжаться долго. Ничего хорошего никогда не получается. Каким-то образом я все испорчу, или вселенная найдет способ вернуть то, чего я осмелился позволить себе хотеть.
На данный момент я замолкаю и сажусь за стол, принимая кофе, который Том ставит передо мной – горячий, черный, именно такой, как я люблю, – и принимая его компанию.
Глава сороковая
ЛИЛИ
Я провожу остаток выходных, прячась в своей квартире. Кэссиди остается со мной, спит на моем диване и будит меня каждые несколько часов, как предписал доктор. Швы на моей губе натягиваются при каждом движении, являясь постоянным напоминанием о том, что произошло. Синяк расползается по моей щеке фиолетовыми и желтыми оттенками, его невозможно скрыть, сколько бы тонального крема я ни пыталась нанести.
Мама звонит три раза в субботу днем и шесть раз в воскресенье. Я смотрю на ее имя на экране и переключаю каждый звонок на голосовую почту. Кэссиди отвечает на звонки, когда мама вместо этого пытается дозвониться, говоря ей, что я плохо себя чувствую, что мне нужен отдых и что я позвоню ей через пару дней.
Где-то в субботу звонит полиция и спрашивает, хочу ли я выдвигать обвинения. Я отвечаю, что нет. В этом нет смысла. Я знаю, что Дэн не хотел ударить меня, и хотя я зла на него, я не собираюсь разрушать его жизнь из-за ошибки, которую он совершил.
К тому времени, когда наступает утро понедельника, пульсация в моем лице уже не такая сильная. Швы все еще видны, но я подобрала лучший оттенок консилера, чтобы скрыть самые сильные кровоподтеки. Отметины на моем горле, которые Ронан оставил там в пятницу вечером, ничто по сравнению с тем беспорядком на моем лице. Блузка с высоким воротом легко прикрывает их.
Я смотрю на себя в зеркало в ванной, пытаясь увидеть то, что увидят все остальные. Учительница, ставшая жертвой насилия? Женщина, сделавшая неправильный выбор? Та, чье суждение следует подвергнуть сомнению? Или жертва того, что оказалась не в том месте не в то время?
Поездка в школу совсем не занимает времени, и голос директора Мартинес прорезает утреннюю тишину, как только я переступаю порог.
– Мисс Глэдвин. В мой кабинет, пожалуйста.
Я иду за ней по коридору мимо пустых классов и досок объявлений. Двое учителей прерывают разговор, чтобы посмотреть, как я прохожу. Я смотрю вперед, спина прямая, и пытаюсь не обращать внимания на то, как пересохло у меня во рту.
Она закрывает за нами дверь в свой кабинет и жестом приглашает меня сесть. Выражение ее лица непроницаемо, когда она занимает свое место за столом. Я не упускаю из виду, как ее взгляд задерживается на моем лице, оценивая нанесенный ущерб.
– Сегодня утром я получила несколько телефонных звонков, касающихся вас. – Она кладет руки на стол. – Миссис Уолш была особенно красноречива. Она слышала довольно подробный отчет об инциденте, произошедшем возле «Фламинго» в пятницу вечером между вами и человеком, которого она называет известным преступником.
Жар поднимается по моей шее, обжигая лицо. Кейт и Эми, должно быть, позаботились о том, чтобы все услышали их версию событий. Вот так новости распространяются в этом городе. Это начинается с перешептываний в кафе, продуктовом магазине или баре, затем распространяется по социальным кругам, становясь все драматичнее с каждым пересказом, пока не доходит до таких людей, как Беверли Уолш, которая точно знает, как использовать информацию.
– И, конечно, есть еще инцидент возле «Уилсона» в субботу утром. – Ее голос остается спокойным и профессиональным. – Понятно, что некоторые родители обеспокоены.
– Я не…
Она поднимает руку.
– Прежде чем мы продолжим, я должна упомянуть, что миссис Уолш уже созвала экстренное заседание школьного совета.
Конечно, она это сделала. Беверли Уолш состоит в школьном совете дольше, чем я живу на этом свете. Она относится к нему как к своему личному королевству, используя влияние как оружие.
Мои пальцы сжимаются в кулаки на коленях, ногти впиваются в ладони. Я заставляю свой голос звучать ровно.
– В том, что произошло в субботу, нет моей вины. Я пыталась остановить драку.
– Проблема не в том, что произошло, Лили. – Ее голос немного смягчается. – Дело в восприятии. Ты преподаешь в детском саду. Родители детей защищают своих детей, и когда до них начинают доходить слухи…
– Какие слухи? – Я хочу, чтобы она произнесла это вслух.
Она перекладывает какие-то бумаги на своем столе.
– По словам миссис Уолш, в пятницу вечером вас видели в том, что она назвала компрометирующей позой с Ронаном Оливером. Она была довольно… подробна в своем описании.
Мое лицо горит еще сильнее. Воспоминание о теле Ронана, прижатом к моему, о его руках, его рте, о холодной стене переулка у моей спины … Я отталкиваю это, но не раньше, чем меня снова захлестывает жар. Стыд смешивается с гневом, смешивается с призраком желания, о котором я не хочу думать.
– В моей личной жизни нет ничего…
– Твоя личная жизнь становится заботой школы, когда это происходит публично. – Она вздыхает. – И когда это касается кого-то с историей Ронана.
– Это было семь лет назад! Ему было восемнадцать, и он был бездомным.
– Я знаю. – Она выглядит усталой, старше, чем на прошлой неделе. – Но ты же знаешь, как устроен этот город. Миссис Уолш уже говорит об «оценке моральной пригодности».
В комнате становится теснее, воздух становится плотным.
– Потому что меня видели с кем-то, кого они решили возненавидеть много лет назад?
– Потому что ты несешь ответственность за маленьких детей, и родители сомневаются в твоем суждении. – Она выдвигает ящик стола и достает какие-то бумаги. – Инцидент возле «Уилсона» только усугубил ситуацию. Мать Сары Мерфи состоит в родительском комитете. Она довольно громко заявляла, что не хочет, чтобы ее дочь училась в классе с кем-то, кто… – Она неопределенно указывает на мое лицо.
– Кто-то, кто что? – Мой голос срывается, несмотря на мои усилия контролировать его. – Был ранен, пытаясь остановить насилие? Или кто-то, кто осмелился позаботиться не о том человеке?
– Лили. – Она наклоняется вперед. – Я пытаюсь помочь тебе. Возьми небольшой отпуск. Дай всему успокоиться и дай синякам время сойти.
– Вы хотите, чтобы я осталась дома? – У меня горят глаза. – Потому что то, что я пострадала, выглядит плохо?
– Потому что прямо сейчас миссис Уолш делает тебя мишенью. – Она перекладывает бумаги через стол. – Возьми неделю. Оплачиваемый отпуск. Дай всем время, чтобы узнать новые сплетни. Не потребуется много времени, чтобы что-то еще привлекло их внимание. И дай себе время прийти в себя.
Из окна ее кабинета я вижу, как родители приводят своих детей.
– А если я не возьму отпуск?
– Тогда я не смогу защитить тебя от совета директоров. – Ее голос остается мягким, но твердым. – Ты же знаешь, как действует Беверли Уолш, когда решает, что мир неправильный. И у нее есть еще три члена правления, которые беспрекословно следуют ее примеру.
Я беру бумаги, руки слегка дрожат. Слова на листе сливаются воедино, официальная формулировка о временном отпуске и профессиональном поведении. У меня так сдавило горло, что я едва могу сглотнуть.
– Мне нужны твои планы уроков для замещающей. – Она колеблется. – И Лили? Будь осторожна. Заседание правления в среду. Они хотят обсудить это. Не снабжай их дополнительными боеприпасами.
Я выхожу из офиса в оцепенении, как раз в тот момент, когда Наташа О'Рейли спешит мимо, таща за собой свою дочь, не глядя на меня. Раньше она останавливалась и болтала каждое утро, информируя меня об успехах своей дочери. Теперь она избегает встречаться со мной взглядом.
Учительница хватает меня за руку, когда я прохожу мимо ее класса.
– Я слышала, что произошло. – Ее голос понижается до шепота, глаза бегают по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. – История повсюду. Кейт и Эми рассказывали всем в «the Jittery Squirrel» о пятничном вечере. – Она оглядывается по сторонам. – А потом в субботу…
У меня сводит живот. Я отстраняюсь.
– Мне нужно идти.
Еще двое учителей наблюдают за происходящим из дверей своего класса. Проходя мимо, я улавливаю обрывки разговоров шепотом:
– … Не могу поверить, что она…
– …с кем-то вроде этого…
– … такое недальновидное решение…
Я держу голову высоко, плечи расправлены, хотя мое лицо пульсирует, швы натягиваются, и мне хочется раствориться в полу.
Когда я захожу в класс, он по-прежнему пуст. Экспозиция в океанской тематике, на создание которой я потратила часы, внезапно кажется бессмысленной. Я достаю из сумки план уроков на эту неделю и кладу его на стол, в последний раз оглядываюсь по сторонам и выхожу.
Поездка домой проходит как в тумане. Мои глаза следят за дорогой, но на самом деле я не присутствую. Когда я, наконец, захожу в свою квартиру и закрываю за собой дверь, я отпускаю хватку, которую держала в своих эмоциях.
Скользя по стене, я тяжело приземляюсь на пол. Все обрушивается на меня одновременно. Унижение, гнев, несправедливость всего этого. Усталость от того, что я держала себя в руках в течение выходных, этим утром, когда шла по коридору на глазах у всех.
Слезы текут горячо и быстро, и я не пытаюсь их остановить.
Звонит мой телефон, на экране высвечивается мамино имя. Я соединяю звонок.
– О, милая. – Она не тратит время на любезности. – Почему ты не рассказала мне, что произошло? Зачем заставлять Кэссиди лгать ради тебя?
– Мама… – Слезы наворачиваются сильнее. – Директриса отправила меня домой. Они заставляют меня взять отпуск до собрания родительского комитета.
– Я сейчас приеду. – Раздается шорох. Она уже хватает ключи. – Я принесу обед.
– Мам, ты не обязана.
– Нет, я хочу. Я также должна была быть с тобой на выходных. – Ее тон тверд. – Тебе не следует сейчас оставаться одной.
Она права. От мысли о том, что я буду сидеть здесь одна, прокручивая все в голове, у меня начинает болеть голова.
– Спасибо, мам.
– Двадцать минут. И Лили. Ни в чем нет твоей вины.
Я вытираю глаза тыльной стороной ладони, но слезы продолжают накатывать, по мере того как воспоминания заполняют мой разум. Беверли Уолш присутствовала на каждом школьном мероприятии, когда я росла, наблюдала за всем и всех осуждала. Ее голос звучал на городских собраниях, церковных собраниях, на каждом собрании, где формировалось мнение. В то время она была одной из самых громких, осуждавших Ронана, распространяя истории о том, какой он опасный, плохо влияющий человек, без которого городу было бы лучше.
И теперь она делает это снова. Используя свое влияние и сеть сторонников, чтобы сформировать повествование. Решать, что правильно и приемлемо для учительницы в ее драгоценной школе.
Я должна позвонить Кэссиди и рассказать ей, что происходит. Она будет в ярости из-за меня, совсем как тогда, когда мы учились в средней школе и люди осуждали меня за то, что я забочусь о Ронане.
В этом городе мало что меняется. Но, к счастью, это включает в себя наличие людей на моей стороне. Даже когда весь город, кажется, полон решимости придраться ко мне.
