Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"
Автор книги: Ли Энн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)
В понедельник я снова буду мисс Глэдвин, воспитательницей детского сада, у которой своя жизнь, и она не позволяет прошлому встать на пути к ее будущему.
Но прямо сейчас, в тихие часы темноты, я могу признать правду. Правда, от которой я убегаю с тех пор, как Дженни произнесла его имя сегодня утром в моем классе.
Некоторые призраки не остаются похороненными, как бы глубоко вы ни пытались их упрятать. А некоторые люди оставляют следы в вашем сердце, которые не могут стереть семь лет молчания.
Глава третья
РОНАН
«Mitchell & Associates» находится в самом сердце делового района Грейстоун Холлоу и выглядит точь-в-точь как юридическая контора, которая не имеет дела с такими людьми, как я. Все из полированного дерева и латуни, с ароматом старых денег, который заставляет меня вздрагивать. Кожаные кресла в зале ожидания, вероятно, стоят больше денег, чем я видел за последние два года. Все, чем я не являюсь.
Улыбка секретарши тает, когда я называю ей свое имя, ее взгляд останавливается на татуировках, выглядывающих из-под моего рукава, прежде чем она успевает остановить себя. Она быстро приходит в себя, профессиональная маска возвращается на место, но я замечаю, как ее рука тянется к будильнику под столом.
Я привык к этому взгляду. Быстрая оценка, за которой следует едва заметная отдача. Семь лет назад это заставило бы меня сгорбить плечи, пытаясь стать меньше ростом. Теперь я просто стою прямее, с высоко поднятой головой, и позволяю им увидеть, кто я такой.
Ее наманикюренные кончики пальцев постукивают по клавиатуре компьютера.
– Мистер Митчелл скоро подойдет к вам. Не хотите ли чего-нибудь выпить, пока ждете, мистер Оливер?
Я качаю головой, засовывая руки в карманы.
– Пожалуйста, присаживайтесь. – Она возвращается к своим бумагам.
Я бросаю взгляд на кожаные кресла у стены. Они стоят перед большим книжным шкафом из темного дерева, заполненным юридическими книгами в кожаных переплетах, которые, готов поспорить, не открывались годами, если вообще открывались. На противоположной стене висят в рамках дипломы каждого из работающих здесь юристов – Гарварда, Йеля, Колумбии. Все имена, которые открывают двери и имеют значение в комнатах, где принимаются решения.
На журнальном столике, расположенном между двумя креслами, идеальным веером разложены журналы. Architectural Digest, Wine Spectator, Harvard Business Review. Публикации для людей, которых больше всего волнует вопрос о том, какой загородный дом посетить в этом месяце, а не о том, где приготовить еду в следующий раз.
Проблемы богатых людей.
Я предпочитаю остаться стоять. Во мне слишком много беспокойной энергии, а мои мышцы слишком напряжены, чтобы я мог сидеть спокойно. Мои ботинки оставляют следы на плюшевом кремовом ковре при каждом шаге, в то время как глаза секретарши каждые пару секунд следят за мной, как будто она проверяет, не положил ли я что-нибудь в карман, когда она не смотрит.
Ожидание кажется бесконечным. Каждая проходящая секунда дает мне слишком много времени на размышления, слишком много места для сомнений, которые могут закрасться в меня и разбить лагерь на задворках моего сознания.
Мне не следовало быть здесь.
Мысль кружит, как голодный волк, подтачивая мою решимость.
Я должен уйти и забыть, что бы это ни было. Уйти и вернуться к своей жизни простого человека, сводящего концы с концами. У меня все было хорошо, я переходил с работы на работу и не высовывался. Это получалось два года.
Дверь в один из кабинетов открывается с тихим щелчком, и оттуда выходит мужчина в дорогом костюме, пожимая руку кому-то, кого я не вижу. Он кивает секретарше, бросает взгляд на меня, затем выходит. Общение занимает, может быть, секунд тридцать, но этого достаточно, чтобы напомнить мне, что мне здесь не место.
– Мистер Оливер?
Я оборачиваюсь на свое имя. Секретарша указывает на открытую дверь с осторожной улыбкой, которая говорит, что ей станет легче дышать, когда я уйду.
– Мистер Митчелл сейчас примет вас.
Кабинет за дверью хуже, чем комната ожидания. Больше. Вычурнее. Внушительнее. В помещении доминирует огромный письменный стол, по бокам которого расположены окна от пола до потолка, из которых открывается вид на улицу.
Мужчина за столом указывает мне на стул. Кожа шипит подо мной, выпуская воздух, когда я сажусь. Я кладу руки на колени, отказываясь прикасаться к гладким деревянным подлокотникам. Я не хочу оставлять никаких следов своего присутствия в этом месте.
Интересно, сколько важных людей сидело именно на этом месте, принимая решения, которые определяют жизни других людей в этом городе, не сталкиваясь при этом с какими-либо последствиями.
Слева от стола на специальных полках стоят книги по юриспруденции. Они не выглядят декоративно, как те, что стоят в приемной. Это рабочие тетради с помятыми от использования корешками. Вид странно обнадеживающий. По крайней мере, кто-то в этом храме богатства действительно работает.
Сам Митчелл моложе, чем я ожидал. Возможно, лет сорока пяти, с аккуратно подстриженной бородкой и глазами, которые кажутся слишком добрыми для юриста. Он перебирает бумаги на своем столе, пока я борюсь с желанием встать и уйти. В том, как он улыбается мне, есть что-то такое, от чего мне становится еще более неловко, чем от очевидного страха секретарши.
С добротой мне всегда было сложнее справиться, чем с враждебностью. Ты знаешь, как к этому относиться. Враждебность не претендует на то, чтобы быть чем-то иным, чем она есть на самом деле.
На его столе стоит фотография в серебряной рамке, повернутая так, чтобы я мог ее видеть. Он с женщиной и двумя детьми, все они улыбаются. Все на снимке выглядят здоровыми, счастливыми и в безопасности.
– Спасибо, что пришли, мистер Оливер.
Мистер Оливер. Как будто я тот, кому самое место в таком офисе. Кто-то, у кого по рукам не ползут тюремные чернила, на банковском счете меньше двухсот долларов и дырявые ботинки.
– Вы сказали, что это из-за Харриса Эдвардса.
Имя моего старого учителя истории кажется мне неправильным во рту. Это навевает воспоминания, о которых я предпочел бы не думать.
Митчелл кивает и похлопывает по толстой папке из манильской бумаги, лежащей у него на столе.
– Мистер Эдвардс внес в свое завещание несколько совершенно конкретных положений, касающихся вас.
Мои пальцы сжимаются на коленях. Джинсы там изношены, почти поношены, и я с трудом подавляю желание подцепить выбившуюся прядь.
– Почему?
– Он очень ясно выразил свои желания. – Игнорируя мой вопрос, Митчелл открывает папку, и я мельком вижу почерк Эдвардса – все тот же закрученный почерк, который я помню по письмам и заметкам на полях эссе. У меня сжимается горло. – Он оставил вам дом на Сидар-стрит, а также значительную сумму денег, находящуюся в доверительном управлении.
Слова прыгают у меня в голове, как камешки в пустой банке, производя шум, но не складываясь ни во что, что действительно имело бы смысл. Я, должно быть, неправильно его расслышал.
– Он… что сделал?
– Дом нуждается в ремонте, но не подлежит ипотеке. Все расходы по передаче вам собственности были оплачены. – Он проверяет документы, лежащие перед ним. – Еще есть машина. «Хонда» новой модели. Ей меньше года, пробег совсем небольшой. Она в отличном состоянии. Полагаю, вы умеете водить? Если нет, то для этого тоже есть соответствующие условия.
– Я умею водить. – Ответ приходит автоматически. Это было первое, над чем я работал, когда вышел из тюрьмы и нашел свою первую работу.
Он кивает и что-то записывает на полях листа, который читает.
– Хорошо. Тогда отложенные на это деньги пойдут на содержание машины. – Он переворачивает страницу. – В дополнение к дому и машине вы будете получать пособие в размере десяти тысяч долларов ежемесячно. Это покроет ваши повседневные расходы на проживание, а также позволит профинансировать ремонт дома. Через шесть месяцев вам будет выделен дополнительный траст в размере двухсот пятидесяти тысяч долларов. Через двенадцать месяцев после этого, при условии, что вы будете следовать изложенным им требованиям, будет внесен второй депозит в размере еще двухсот пятидесяти тысяч.
– Нет. Что? – Слова вырываются достаточно резко, чтобы заставить Митчелла моргнуть. Мой пульс громко отдается в ушах, сердце колотится о ребра. – Это не так. … Он не может…
Цифры продолжают крутиться у меня в голове, отказываясь выстраиваться в нечто осмысленное. Дом. Машина. Больше денег, чем я когда-либо видел.
– Принести вам что-нибудь? Воды? Кофе? Подождите минутку. Я знаю, что сообщаю вам слишком много информации.
Голос Митчелла нежен, как будто он разговаривает с испуганным животным.
Может быть, я и есть такой. Какое-то дикое существо, которое забыло, как доверять или как принимать что-то хорошее, не ища ловушки.
Я качаю головой. Не думаю, что смог бы что-нибудь выпить, даже если бы захотел.
– Мне продолжать?
– Еще что-то? – Я едва могу выдавить из себя слова.
Легкая улыбка тронула уголок его рта.
– Ежемесячное пособие предназначено для того, чтобы вы могли сосредоточиться на выполнении условий, изложенных мистером Эдвардсом, чтобы вы могли получить полный целевой фонд.
– Каковы условия?
– На данный момент мы поддерживаем собственность и приводим ее в соответствие со стандартами, которые делают ее полностью пригодной для жилья. Вы должны остаться здесь, в Грейстоун-Холлоу, на шесть месяцев, жить в этом доме и завершить работу. – Он кладет на стол конверт, запечатанный воском, словно предмет из другого века. – Существуют дополнительные требования, но, согласно инструкциям мистера Эдвардса, они должны быть предоставлены вам через месяц после того, как вы подпишете соглашение о переезде на Сидар-стрит. Однако это вам следует прочитать сейчас, прежде чем принимать решение.
Конверт сделан из плотной дорогой бумаги – такой, какую используют для важных документов, а не записок, которые передают проблемным детям, которые спят в школьных библиотеках. Я подавляю эту мысль, пока она не пустила корни, и вскрываю конверт.
Ронан,
Ты заслуживал гораздо лучшего, чем то, что дала тебе жизнь. Я должен был что-то сделать еще тогда, а не ждать, пока не стало слишком поздно. Я этого не сделал, и за это я всегда буду сожалеть. Я надеюсь, что, по крайней мере, я сделал так, чтобы последние семь лет было немного легче переносить, но для меня этого недостаточно. Ты хороший человек, Ронан, и я хочу, чтобы сейчас у тебя были возможности, которых у тебя не было тогда. Я знаю, что инстинктивно ты скажешь «нет», но не позволяй своей гордости лишить себя этого шанса.
Это не благотворительность и не жалость. Это первый шаг к тому, чтобы вернуть себе свое будущее.
Харрис.
Мой пульс отдается в ушах, заглушая все, что Митчелл говорит о документах и подписях. Письмо сминается у меня в кулаке прежде, чем я осознаю, что мои пальцы шевелятся.
– Я понимаю, что это ошеломляет, – тихо говорит Митчелл. Его голос, кажется, доносится откуда-то издалека. – Пожалуйста, не торопитесь.
Но время не придаст этому смысла.
– Что мне нужно сделать?
– Мне нужно, чтобы вы подписали, что понимаете условия, и подготовили некоторые документы, подтверждающие ваше право собственности на дом и машину. Вам также нужно будет прогуляться в банк, где вам нужно будет подписать некоторые дополнительные документы, чтобы передать вам счет и средства.
Я киваю и подписываюсь там, где он мне говорит. Моя подпись выглядит неправильно рядом со всеми формальными юридическими формулировками. Каждый росчерк пера указывает мне на что-то, чего я не понимаю. Как только я закончу, он сделает копии всего и отдаст их мне. Доказательство того, что это реально. Что кто-то думал, что я заслуживаю… чего– то.
Мне от этого не по себе. Я уже жалею, что вписал свое имя в документы. Здесь должен быть подвох. Кое-что, чего я еще не понял.
– Это ключи от дома. – Митчелл протягивает их. Я секунду колеблюсь, прежде чем взять их. Металл слишком тяжел для моей ладони. – Вот ключи от машины. Ключи от гаража вы найдете в кухонном ящике в доме. Во дворе за домом есть мастерская. Ключи от нее должны быть в гараже. Есть еще одно письмо, которое мистер Эдвардс хотел бы, чтобы вы вскрыли, когда почувствуете, что готовы. – Он вручает его мне, затем встает и протягивает руку. – Добро пожаловать домой, мистер Оливер.
Дом.
Грейстоун-Холлоу никогда не был для меня домом.
Я не помню, как встал. Я не помню, как пожал ему руку. Я только помню, как вышел. Секретарша говорит что-то, чего я не слышу. Мои ботинки оставляют еще больше грязи на кремовом ковре.
И вот я на улице. Резкий осенний воздух ударяет мне в лицо, возвращая меня в сознание. Мои пальцы онемели. В груди все сжалось. Письмо горит у меня в кармане, как будто оно сделано из огня, а не из бумаги.
Мимо проезжает серебристый BMW, за ним следует грузовик, скрепленный ржавчиной и надеждой. Кто-то слишком долго смотрит на меня через витрину кафе – женщина в жемчугах, которая, вероятно, думает, что я присматриваюсь к заведению. Я продолжаю идти, ключи впиваются в ладонь с такой силой, что оставляют следы.
Ты заслуживал лучшего.
Нет, я этого не делал. Я получил то, что заслужил. Именно это и происходит, когда ты делаешь выбор, который сделал я. Когда все выходит из-под контроля, и ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить это.
Я должен был что-то сделать.
Он ничего не мог сделать. Никто ничего не смог бы сделать. Я бы не принял помощь, и к тому времени, когда я понял, что не смогу справиться с этим в одиночку, было слишком поздно придавать этому значение.
Десять тысяч долларов в месяц? Дом? Машина? Двести пятьдесят тысяч ждут меня через шесть месяцев, а потом еще через двенадцать месяцев?
Это слишком. Это слишком просто. И это слишком щедро для того, кто годами учился тому, что ничто хорошее не длится долго.
Ничто в моей жизни не продавалось по цене выше, чем указано на бирке.
Я иду быстрее, мне нужно сжечь беспокойную энергию, которая ползет у меня под кожей. Желание пробежаться проходит через меня. Уходи, не смотри слишком пристально на то, что тебе предлагают. Но я не могу.
Ключи в моей руке не позволяют мне. Письмо в моем кармане не позволяет мне.
Что бы еще ни задумал Эдвардс, это ждет меня, как бомба замедленного действия, которая взорвется через тридцать дней. А под ним ждет призрак Грейстоун-Холлоу, напоминая мне, что некоторые места не позволяют тебе забыть, кем ты был, независимо от того, сколько денег кто-то может бросить тебе, чтобы заставить остаться.
Пока я иду, свет меняется, на горизонте собираются тучи, темные от обещания дождя. Листья летят по тротуару, высохшие и ломкие, подхваченные маленькими вихрями, которые никогда не позволяют им где-либо задерживаться надолго.
Я продолжаю идти мимо зданий, которые наполовину помню с тех пор, как был здесь в последний раз, и улиц, хранящих воспоминания, от которых я годами пытался убежать. Ключи остаются зажатыми в моем кулаке, металл нагревается на моей ладони. Сложенное письмо остается у меня в кармане, и я стараюсь не думать о том, что еще он мог бы сказать.
Глава четвертая
РОНАН – 17 ЛЕТ
Дрожащими руками я перекидываю рюкзак через плечо и встаю. Все, что у меня есть, запихнуто внутрь. Две рубашки, одна запасная пара джинсов, тетрадь, которую я прихватил из прошлой школы, и книжка в мягкой обложке, которую я нашел зажатой и забытой на заднем сиденье «Грейхаунда».
Восходящее солнце освещает пустые улицы, когда я выхожу из автобуса. Несколько ранних рабочих спешат мимо станции, подняв воротники от холода. Никто не обращает на меня внимания. Они никогда не обращают.
Офис средней школы откроется только через три часа, поэтому я роюсь в карманах и наскребаю достаточно денег, чтобы купить кофе в закусочной рядом с автобусной станцией. Официантка оставляет меня в покое, бросая взгляд на тетрадку, которую я разложил на столе, и ставит мне кофе. Она, наверное, думает, что я просто еще один ребенок, делающий домашнее задание в последнюю минуту.
Но дело не в этом.
На этот раз подделки получились прекрасными. Должно быть, после того, что произошло в Портленде, где я использовал неправильный логотип, а секретарша действительно начала звонить. Я ушел прежде, чем кто-либо смог что-либо подтвердить.
После этого мне стало лучше. Бланки школ, формы перевода, медицинские карты – все доступно онлайн, если вы знаете, где искать. Я выяснил, какие детали важны, а какие никто не проверяет. Естественное продолжение подделки рецептов моей матери много лет назад. Подписи врачей, штампы с датами, номера страховых свидетельств. Тогда речь шла о том, чтобы сохранить ей жизнь. Теперь речь идет о том, чтобы самому не исчезнуть навсегда.
Я выбрал этот город из-за его размера. В нем есть средняя школа среднего размера, в которую постоянно переводятся ученики из близлежащих городов. Это такое место, где текучесть студентов настолько высока, что расставление галочек имеет большее значение, чем погоня за деталями. Дня за библиотечным компьютером в Сиэтле было достаточно, чтобы это понять.
Это мой последний шанс закончить образование, прежде чем улицы проглотят меня заживо.
Прогулка до школы занимает двадцать минут от закусочной. Я запомнил маршрут прошлой ночью, изучая распечатанную карту города, пока у меня не защипало глаза. Здания становятся старше по мере того, как я удаляюсь от станции, потертый кирпич и облупившаяся краска рассказывают истории о лучших днях.
Я подхожу к старшей школе как раз в тот момент, когда на стоянку для персонала начинают заезжать первые машины. Здание возвышается на фоне утреннего неба, трехэтажное кирпичное, с затемненными окнами. Она выглядит так же, как и любая другая школа, в которой я был. Та же старинная архитектура. Тот же забор из сетки, отделяющий территорию от окрестностей за ее пределами. То же ощущение, что это место было здесь всегда и будет оставаться здесь еще долго после того, как все, кто находился внутри, уйдут.
В главном офисе никого, кроме секретарши. Я передаю ей свои документы.
– Ронан Оливер. Я должен был начать обучение сегодня.
Ее пальцы стучат по клавиатуре, ногти выкрашены в тот же оттенок розового, что и таблетки моей матери. Случайная деталь, которая проходит сквозь время. Некоторые воспоминания таковы. Они остаются достаточно острыми, чтобы спустя годы вызвать у вас кровотечение.
Она хмуро смотрит на экран.
– Ваши предыдущие школьные записи, похоже, неполные.
– Возможно, это системная ошибка. – Ложь дается легко. Практика делает тебя лучше во многих вещах, даже в тех, которые ты в себе ненавидишь. – Держу пари, они все еще доделывают документы.
– А твои родители? – Ее взгляд опускается на верхний лист. – О, … В твоих документах написано «дядя», но…
– Мои родители умерли. Меня взял к себе дядя, но он много путешествует по работе. – Я стараюсь говорить ровным голосом. Скучающим. Тон подростка, который уже тысячу раз отвечал на один и тот же вопрос, и его это уже не волнует настолько, чтобы оправдываться. – Его номер телефона указан в контактных данных.
Перед отъездом из Сиэтла я нашел телефон в туалете автовокзала. На нем не было никакого пароля, и номер был сохранен в контактах. Я ввел его и изменил сообщение голосовой почты. Таким образом, если они позвонят, это будет звучать как обычный номер. Надеюсь, мне он никогда не понадобится.
Она снова изучает документы, в то время как я сосредотачиваюсь на том, чтобы держать руки ровно и смотреть прямо перед собой, вместо того чтобы искать выход. Три школы за последний год научили меня всему, что мне нужно делать. Я быстро усвоил, что, если ты выглядишь уверенным, они редко настаивают на большем.
– Тогда ладно. – Она перекладывает какие-то бумаги через стол. – Эти формы для экстренных контактов должны быть подписаны твоим дядей. Привези их обратно завтра утром.
Я могу подделать подписи, как только уйду. Какую еще ложь можно добавить к куче сказанного мной на данный момент? Она распечатывает расписание занятий и поэтажный план, а затем отправляет меня восвояси.
Я бы предпочел закончить в кабинете до начала занятий и затеряться в толпе, пока они движутся по коридорам к классам, но это не тот случай. Коридоры пусты, а это значит, что все взгляды будут прикованы ко мне, когда я войду в класс.
Согласно расписанию, мой первый урок истории с мистером Эдвардсом в аудитории 204. Дверь скрипит, когда я толкаю ее, и учитель замолкает на полуслове. Это парень постарше, в очках в металлической оправе и свитере с кожаными заплатками на локтях.
– Ага! Ты, должно быть, наш новый ученик. Класс, это…
– Ронан.
– Добро пожаловать в школу Грейстоун-Холлоу, Ронан. – Он берет учебник и тетрадь со своего стола и протягивает их. – Возьми это. Не думаю, что у тебя еще было время обзавестись необходимым.
– Нет, сэр. Благодарю вас.
– Иди и присаживайся. – Он указывает на пустой стол в конце зала и поворачивается обратно к классу.
Шепот проносится по комнате, и глаза следят за моим движением, когда я пересекаю зал к пустому столу в дальнем углу.
– Еще один перевод на середину года? – бормочет кто-то. – Это примерно третий в этом семестре.
Я сажусь на стул у окна и засовываю сумку под стол. Девушка рядом со мной слегка отодвигает свой стул. Парень впереди все время оглядывается.
Пусть смотрят. Пусть удивляются. Они могут придумать любую историю, которая им удобна. Мне все равно. Я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Я здесь для того, чтобы не сойти с ума.
Эдвардс возвращается к своей лекции о Гражданской войне, в частности о марше Шермана, линиях снабжения и стратегии. Я наклоняюсь и достаю карандаш из сумки, открываю тетрадь и начинаю писать, фиксируя детали, которые, вероятно, наскучили большинству других людей. История имеет для меня смысл. Причина и следствие. Действие и следствие. В отличие от большинства вещей в моей жизни, в этом есть логика, даже если эта логика жестока.
Он пишет ключевые даты на доске. У него аккуратный почерк, иногда переходящий в скоропись. Другие студенты шепчутся, прикрываясь руками, всякий раз, когда он отворачивается, передавая записки, которые не имеют никакого отношения к Шерману или войне.
Обычные подростковые штучки.
Когда Эдвардс спрашивает о тактике Шермана, ему никто не отвечает. Все смотрят вниз, в сторону и избегают зрительного контакта. Я знаю ответ. Я знаю это, потому что в некотором смысле я сам это пережил. Иногда сжечь все позади – единственный верный путь вперед. Но моя рука остается опущенной.
Я тоже усвоил этот урок. Не вызывайтесь добровольцем, не выделяйтесь и, прежде всего, не давайте никому повода запомнить ваше имя.
Тишина нарастает. Эдвардс ждет, обводя взглядом ряды. Он останавливается на мне, и я слышу, что говорю, прежде чем успеваю это остановить.
– Он не просто уничтожал ресурсы. Он ломал их волю к борьбе. Показывая им, что нигде не безопасно, пока они не сдадутся.
Все оборачиваются и уставляются на меня. Эдвардс делает паузу, почти удивленный, обдумывая мои слова, затем медленно кивает, и на его лице расплывается улыбка.
– Очень хорошо. Спасибо, Ронан.
Он продолжает свою лекцию, и я опускаю голову, чтобы сосредоточиться на письме, притворяясь, что не вижу, как он поглядывает в мою сторону между предложениями. Когда звенит звонок, он зовет меня по имени. Я делаю вид, что не слышал его, встаю и ухожу, пока другие все еще собирают свои сумки. Я выхожу за дверь, прежде чем он успевает меня остановить.
Я проскальзываю в ближайший туалет и прислоняюсь спиной к двери. На другом конце комнаты на меня смотрит мое отражение. Бледная кожа, темные круги под глазами, слишком длинные волосы, падающие на лицо. Синяк на моей челюсти почти исчез – напоминание о том, что происходит, когда теряешь бдительность и доверяешься не тем людям.
Выпрямляясь, я оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы закрыть дверь. Я не хочу, чтобы кто-нибудь входил, пока я здесь. В углу стоит мусорное ведро, и я подтаскиваю его, чтобы просунуть под ручку. Затем пересекаю комнату, пока не оказываюсь перед раковинами. Поворачивая кран, я брызгаю водой на лицо. Когда я облизываю губы, у воды неправильный вкус. У нее металлический привкус, который отличается от привкуса в Сиэтле или Портленде. Даже больше, чем ржавые трубы дома. Хотя сейчас это вспомнить труднее.
Дом.
Слово застревает у меня в горле. Прошло больше трех лет с тех пор, как я ушел из этого места, перестал быть сыном своей матери и вообще стал никем.
Иногда, поздно ночью, когда голод и холод становятся настолько сильными, что я тупею, я позволяю себе задаться вопросом, дышит ли она еще. Помнит ли она о моем существовании. Если бы она когда-нибудь предпочла меня таблеткам…
Но я знаю, что лучше не возвращаться и не проверять.
Снаружи я слышу, как студенты проходят по коридорам. Кто-то пробует дверь, затем стучит в нее.
– Открой дверь!
Я не обращаю на них внимания, и через секунду или две они уходят, ругаясь. Нормальные дети с нормальными проблемами. Их самая большая забота – сдать тест или получить приглашение на вечеринку. Моя – это то, где я буду спать сегодня вечером и откуда принесут следующий обед.
Итак, я сделаю то, что должен. Я приду. Я буду молчать. Я буду делать работу. И, может быть, на этот раз я найду способ стать чем-то большим, чем просто еще одним призраком, бродящим по чужим коридорам.
Может быть, на этот раз все будет по-другому.
Может быть, если я повторю это достаточно часто, я поверю в это.
Звенит предупреждающий звонок, возвращая меня в настоящее. Я отталкиваюсь от раковины, тащу мусорное ведро обратно в угол и направляюсь на следующий урок.
Следующий – английский. Учитель объявляет, что мы начинаем «Гроздья гнева», и что-то внутри меня оживает. Стейнбек понимал, что значит ничего не иметь. Переезжать с места на место со всем, что у тебя есть, за спиной и наблюдать, как мир перемалывает людей до тех пор, пока не останется ничего, кроме желания продолжать двигаться.
Я читал это раньше, в библиотеке в Портленде, сидя в углу, где вентиляционное отверстие несколько часов согревало меня. Эта история запала мне в душу так, как большинству не запала. Может быть, потому, что она была о таких людях, как я. О существовании людей мир предпочел бы забыть.
Когда наступает время обеда, я не хожу в кафетерий. В этом нет особого смысла. У меня нет ни денег, ни упакованного ланча. Вместо этого я нахожу дорогу в библиотеку.
Главный библиотекарь сидит за столом и ставит печать на возвращенные книги. Звук почти успокаивающий. Большинство библиотек перешли на цифровой формат, но в этой по-прежнему используется старый метод регистрации входа и выхода. Она поднимает глаза, когда я вхожу, слегка улыбается мне, затем возвращается к своей работе.
Я нахожу уголок рядом со справочным отделом, подальше от окон и поближе к радиатору. Стол покрыт многолетними шрамами от вырезанных инициалов и скучных каракулей. Я раскрываю свой блокнот, достаю бланки для экстренных контактов и начинаю их подписывать.
Библиотека вокруг меня дышит тихими звуками. Шаги по деревянному полу. Мягкий щелчок компьютерной мыши. Повседневные звуки, которые снимают напряжение в моем позвоночнике и позволяют мне дышать немного легче.
Я заполняю бланки и убираю их обратно в сумку, затем достаю учебник истории и читаю следующую главу. Если я хочу выжить здесь, мне нужно оставаться впереди. Мне нужно доказать, что мое место в этих классах, даже если все остальное во мне кричит о том, что я посторонний.
Вторая половина дня проходит за новыми занятиями. Математика, где уравнения имеют больше смысла, чем что-либо еще в моей жизни. Биология, где я сажусь сзади и опускаю голову. К тому времени, как прозвенел последний звонок, у меня раскалывалась голова. Я неделями не спал больше нескольких часов подряд, и прошлая ночь на скамейке на автобусной станции не помогла.
Мне нужно найти место потеплее, чем скамейка, чтобы переночевать сегодня вечером. Место, где меня не заметят другие студенты и где копы не будут сопровождать меня во время обхода. В таком городе, как этот, достаточно одному человеку увидеть, как я сплю в неположенном месте, и все узнают об этом.
В трех кварталах от средней школы я замечаю наполовину обвалившийся забор из сетки. За ним находится старая заброшенная фабрика. Я пролезаю через щель, держась в тени, и обхожу здание. Там нет ничего, кроме битого стекла и сорняков, пробивающихся сквозь трещины в земле. Все указывает на то, что здесь уже давно никого не было.
Задняя дверь открывается с сильным толчком и визгом ржавых петель, и я вхожу внутрь. Внутри пахнет ржавчиной и гнилью, но это укрытие от непогоды снаружи.
Я нахожу комнату на втором этаже, которая могла быть офисом. Это достаточно далеко от входа, чтобы защитить меня, и достаточно близко, чтобы я услышал шаги задолго до того, как кто-нибудь найдет меня, если кто-нибудь решит исследовать. Там есть окно, через которое я могу сбежать, если понадобится, а водосточная труба выглядит достаточно прочной, чтобы выдержать мой вес. Я открываю свой рюкзак и достаю одеяло, которое украл на задворках магазина перед отъездом из Сиэтла. Разложив его, я прислоняю сумку к стене, как подушку, и достаю книгу в мягкой обложке, которую нашёл в автобусе.
Свет уже меркнет, и холод проникает сквозь бетон, несмотря на одеяло. Я открываю книгу, надеясь ненадолго затеряться в вымышленном мире, но слова расплываются. Мои мысли продолжают возвращаться к Эдвардсу и тому, как он посмотрел на меня, когда я ответил на его вопрос. Я не могу снова привлекать его внимание. Быть замеченным слишком опасно.
У меня урчит в животе, во рту сухо, а голова раскалывается. Мне нужно выяснить, где я могу раздобыть еду, но прямо сейчас все, чего я хочу, – это поспать.
Я откладываю книгу в сторону и закрываю глаза, откидывая голову на стену. Завтра я сделаю все, что мне нужно, чтобы выжить в этом городе. Я вернусь в школу. Я буду держать голову опущенной. Я буду помнить, что это временно.
Но сегодня, только сегодня, я позволяю себе надеяться, что, может быть, на этот раз все будет по-другому.
