Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"

Автор книги: Ли Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Глава девятая
РОНАН – 17 ЛЕТ

Выживание – это не навык, которому учатся ради развлечения. Это проникает в ваши кости, становится частью вашего дыхания, калькулятором, подсчитывающим каждое ваше движение. Это инстинкт, который постоянно шепчет в глубине вашего разума. Постоянное подспудное чувство голода, нужды и точное знание того, сколько места тебе нужно занять в мире, который тебя там не хочет.

По средам библиотека открыта только до 4:30. Это дает мне полтора часа, чтобы посидеть у батареи и понежиться в тепле. Мое обычное место в дальнем углу – радиатор слева от меня, аварийный выход в двенадцати шагах позади меня и вся комната в поле моего зрения. Ножка стола шатается, когда я ставлю свою сумку на пол, ее левая задняя ножка короче остальных.

Миссис Карсон передвигается между стеллажами со своей тележкой, расставляя книги по полкам. Она не останавливается и не задает вопросов. Она просто кивает, когда наши взгляды встречаются, и иногда оставляет горячий чай возле моего локтя, когда проходит мимо. Вчера это был «Эрл Грей». Мелочь, которая ей ничего не стоит, но значит все.

Все, что она видит, – это студента, который читает, а не ребенка, которому больше некуда пойти. Она улыбается, когда я просматриваю книги. Иногда она рекомендует названия. На прошлой неделе это был Керуак. До этого – Воннегут. Я нашел их на столе вместе с запиской: «Это может тебе понравиться».

Мой блокнот остается спрятанным под обложкой «Консервный ряд». Внутри мои настоящие заметки. Страница за страницей данных о выживаемости. Адреса. Оценка рисков. Все рассчитано до мельчайших деталей, потому что одна ошибка может означать, что вы не будете есть несколько дней.

На тридцать седьмой странице есть подробный план погрузочной площадки за магазином Фельдмана – угол обзора камеры наблюдения, слепая зона возле мусорного контейнера, расписание, когда они выбрасывают хлеб вчерашней выпечки. На сорок второй странице показан маршрут от школы до фабрики в обход Мейн-стрит, где люди из школы могут узнать меня и задать вопросы. На восемнадцатой странице перечислены торговые автоматы, которые иногда выходят из строя, выплевывая лишнюю мелочь или дополнительный пакет чипсов, если ударить по ним под нужным углом.

Я выучил все это наизусть, но все равно записываю. Когда видишь это на бумаге, это становится реальностью.

Обед – это еще один тщательный расчет. Наука не брать слишком много, оставаться незаметным, когда воруешь. Одно яблоко, когда официантка поворачивается, чтобы наполнить салат-бар. Половинка рулета, взятая с брошенного подноса. Правильный баланс потребности и осмотрительности.

Потребовались недели, чтобы привыкнуть к школьному ритму. Когда меняются смены. Чего учителя не замечают. Кто оставляет еду.

Я наблюдаю. Я жду. И беру только то, чего не будет хватать.

Иногда я ловлю себя на том, что занимаюсь математикой – подсчитываю потребление калорий в сравнении с затраченной энергией, взвешиваю, стоит ли риск употребления двух фруктов вместо одного дополнительного питания.

А потом появляется она.

Иногда я замечаю, что она наблюдает за мной, когда думает, что я слишком поглощен чтением, чтобы заметить. Я не совсем понимаю почему. Любопытство, может быть. Она как будто пытается понять меня, потому что я не вписываюсь в те четкие категории, к которым она привыкла.

Ее глаза особого оттенка карих, которые по-разному улавливают свет в зависимости от того, где она стоит. Здесь, в библиотеке, теплее, чем в ярком свете флуоресцентных ламп кафетерия. Она не отводит взгляд, когда я замечаю, что она замечает меня. Большинство людей так и делают. Они не могут смотреть в глаза кому-то вроде меня. Но она просто слегка наклоняет голову и одаривает меня полуулыбкой.

Это должно заставить меня нервничать и привести в действие все системы сигнализации, которые я встроил в себя. Вместо этого у меня сжимается в груди, что не имеет ничего общего с голодом.

Ее записка все еще у меня в кармане. Сначала я не знал, кто ее оставил, но она выдала себя тем, как посмотрела на меня. Ее взгляд не отрывался от моего кармана, и она улыбнулась, когда увидела меня в библиотеке. Я так часто складывал записку, что складки начали истончаться. Это тихое приглашение, на которое я не ответил, но не могу заставить себя выбросить его. Бумага кажется живой, постоянным напоминанием о том, что кто-то действительно обратил на меня внимание.

Остаток недели проходит без каких-либо заметок, и я говорю себе, что это не имеет значения. Я должен забыть об этом, о ней и обо всем, что не имеет прямого отношения к выживанию. Но когда появляется следующая записка, положенная мне на стол перед началом урока истории в понедельник утром, мои пальцы шевелятся прежде, чем я успеваю их остановить.

Я оглядываю почти пустой класс, мое сердце колотится о ребра. Никто не обращает на меня внимания, когда я осторожно разворачиваю ее. Бумага не из блокнота, она толще. Такая используется для художественных проектов. Ее почерк аккуратный, но не идеальный, как будто она тщательно разбирала каждую букву, но не могла достаточно быстро записывать свои мысли.

Книга, которую ты читал в библиотеке на прошлой неделе. «Консервный ряд». Интересный выбор. Большинству людей нравится очевидный Стейнбек. «Мыши и люди» или «Гроздья гнева». Но Кэннери Роу? Это другое. Это о людях, которые живут между трещинами, не так ли?

Большинство людей спросили бы, почему я каждый день провожу в библиотеке, или отпустили бы какой-нибудь остроумный комментарий о том, что я одиночка или у меня нет друзей. Но не она. Она видит книгу, а не тот факт, что я один. Ей интересно, что я читаю, а не почему читаю это один. Это такое маленькое различие, но оно кажется огромным.

Я перечитываю записку еще три раза перед началом урока, запоминая каждую петлю и изгиб ее почерка. То, как она подчеркивает интересное, но не очевидное. Небольшое пятно чернил от ручки возле вопросительного знака, как будто она колебалась, прежде чем добавить его.

Я должен игнорировать это. Я не должен позволять этому стать чем-то особенным. Я не могу позволить себе вложений… Но мои пальцы уже достают ручку, уже складывают слова, прежде чем я успеваю их остановить.

В некоторых рассказах понятно, что значит выживать. Я имею в виду не просто существование, а реальное выживание. Стейнбек понял это. Он знал разницу между жизнью и тем, чтобы оставаться в живых.

Я складываю ее в перерыве между занятиями и жду, пока в коридоре не наберется достаточно народу, чтобы я мог незаметно положить записку в ее шкафчик. Мои ладони потеют от прикосновения к бумаге. Это глупо. Это опасно. И все, что я говорю себе не делать.

Но я все равно это делаю.

Ее ответ приходит на следующий день, засунутый в щель между дверцей и стенкой моего шкафчика. На этот раз бумага другая, разлинованная, и она добавила небольшой набросок в углу. Маяк, стоящий на фоне темных волн, которые разбиваются о его основание.

Есть разница между выживанием и жизнью. Но его персонажи не просто выживали. Они нашли способы жить, несмотря ни на что. Они строили сообщества на пустом месте и находили радость в мелочах. Что ты знаешь об этом? В чем разница?

Эти слова обжигают. В них нет обвинения или жалости. Она задает вопрос так, как будто действительно хочет узнать, что я думаю по этому поводу.

Я смотрю на записку дольше, чем следовало бы, обводя пальцем маяк. Рисунок простой. Маяк не идеален. Его линии немного неровные, основание шире, чем должно быть, но он стоит, несмотря на разбивающиеся о него волны.

Во время занятий я пишу свой ответ.

Выживание – это не выбор. Это то, что происходит, когда мир не дает тебе ничего другого. Когда каждый момент посвящен тому, чтобы понять, что ты можешь позволить себе потерять. Сообщества – это роскошь. Радость – это отвлечение.

Отвлекающие факторы причиняют тебе боль.

Я почти не даю ей этого. Слова выдают больше, чем я хочу. Но она спросила, и что-то во мне не может отказать ей в правде.

Ее ответ ждет меня, когда я подхожу к своему шкафчику в конце дня. На этот раз маяк больше и детализирован.

Иногда выживание похоже на надежду. Даже когда все остальное выглядит как тьма. Персонажи «Консервного ряда» выжили не просто потому, что должны были. Они выжили, потому что нашли причины для этого. Они нашли людей, ради которых стоило выживать.

Я не знаю, что с этим делать. С ней. Мы играем в этот странный танец слов. Ее записи заставляют меня думать о вещах, которые я не могу позволить себе рассматривать. Она просит меня представить больше. Хотеть большего. Но, желая большего, ты в первую очередь становишься сломленным. Это дает тебе что-то, что можно потерять, а я построил все свое существование на том, чтобы у меня ничего не было, что кто-то мог бы у меня отнять.

Но ее слова остаются со мной.

Они нашли людей, ради которых стоило выживать.

Я кладу записку в карман к остальным. Теперь их три, все сложены вместе. Небольшой вес, который я осознаю на каждом занятии, каждый час дня.

Я все еще думаю о ее словах, когда все меняется. Волосы у меня на затылке встают дыбом, инстинкт самосохранения срабатывает раньше, чем я осознаю, что не так. В коридоре все по-другому. Шум немного стих, не настолько, чтобы большинство людей заметили, но достаточно, чтобы сработали все внутренние сигналы тревоги, которым я научился доверять. Тела смещаются, создавая пространство там, где его быть не должно. Глаза косятся в сторону, ожидая чего-то, что, как они знают, грядет.

Мои ребра болят после вчерашнего сна на бетоне. В животе пусто после вчерашнего украденного яблока. Свет над головой слишком яркий, отчего в голове пульсирует. Так что, конечно, именно сегодня Дэн Хартман решает нацелиться на меня.

Дэн Хартман из тех парней, которые чуют кровь в воде. Стереотипный спортсмен, капитан футбольной команды, популярный, шумный, симпатичный. И хулиган. Хотя в этом он умен.

Я наблюдал за его работой в течение последних нескольких недель. То, как он выбирает свои цели – всегда кого-то одного, кто не будет сопротивляться. Небрежная проверка плеча в коридоре. Книги упали со стола. Жестокий смех, замаскированный под шутку. Он точно знает, как далеко может зайти, прежде чем учитель заметит.

Я узнаю этот взгляд в его глазах. Потребность что-то доказать, сломав что-то еще. Я видел этот взгляд раньше. На разных лицах, но под ними всегда скрывается один и тот же голод.

Коридор превращается в минное поле. Шепотки рикошетом отражаются от шкафчиков. Взгляды обжигают мне кожу. Студенты ждут, когда что-то произойдет.

Мой мозг автоматически отслеживает маршруты выхода. Дверь классной комнаты слева. Ванная комната справа, заперта для уборки. Главный вход прямо передо мной, через толпу, которая не двигается. Мои мышцы напрягаются, готовясь к движению, которое я еще не решил совершить. Кровь стучит в ушах, заглушая все, кроме звука моего собственного дыхания.

– Эй, переведенный.

У меня сводит позвоночник. Я направляюсь к главному входу, не обращая на него внимания. Этого недостаточно. Он встает у меня на пути, весь такой развязный и самодовольно ухмыляющийся. Толпа расступается перед ним, как будто он гребаный Моисей, а они – красное море.

Его одеколон поражает меня первым – дорогой и агрессивный. Все в нем кричит о богатстве. Чистая одежда. Полный желудок. Дом, в который можно вернуться. Родители, которым не похуй.

– Ты что, глухой, что ли?

Я ерзаю, намереваясь обойти его, но он движется вместе со мной – хищник, играющий со своей добычей. Мои руки дрожат, и я засовываю их в карманы. Я не могу позволить ему увидеть слабость.

Он крупнее меня. Не выше, хотя, вероятно, думает, что выше. Рост не меньше шести футов двух дюймов, двести фунтов мускулов. У него огромные руки, костяшки пальцев в шрамах от футбольных тренировок. Он знает, как использовать свой рост, как превратить свое тело в стену. Но размер – это еще не все. Я рано усвоил этот урок.

Мужчины вдвое крупнее его думали, что смогут сломить меня.

Они были неправы.

– С тобой что-то не так?

Я не отвечаю. Участие означает видимость, а видимость означает опасность. Видимость означает, что кто-то задает вопросы, на которые я не могу ответить, о том, где я живу, кто заботится обо мне и почему я всегда один.

Молчание – мое любимое оружие. Разговор даст ему боеприпасы, реакция принесет ему удовлетворение.

Но Дэну не нравится, когда его игнорируют. Его рука толкает меня в плечо, достаточно сильно, чтобы проверить меня, но недостаточно, чтобы учитель вызвал его. Мое тело слегка покачивается, поглощая удар. Я позволяю ему рассеяться без сопротивления. Он хочет, чтобы я дал отпор. Это дало ему разрешение на эскалацию. Поэтому я остаюсь расслабленным и тихим, и мой взгляд сосредоточен на выходе.

Еще три шага, и я пройду мимо него.

– Чертова грязная киска.

Я останавливаюсь, поднимаю голову и встречаю его взгляд своим.

Это ошибка. Я понимаю это, как только делаю это. Но что-то внутри меня не склоняется и не дрогнет. Я не доставлю ему удовольствия видеть мой страх, хотя мое сердце колотится так сильно, что я ощущаю его вкус в горле.

Каждый инстинкт кричит мне бежать.

Что-то мелькает в выражении его лица. Возможно, раздражение или удивление, что я не отступаю. Такие люди, как я, должны сдаваться и знать свое место.

Мне следовало бы протолкаться сквозь собирающуюся толпу, но мои губы шевелятся раньше, чем ноги.

– Ты закончил?

Толпа сдвигается. Раздается шокированный смех, который быстро заглушается. Кто-то еще судорожно втягивает воздух. Температура в коридоре меняется на электрический ток предвкушения. Они хотят это увидеть. Они хотят увидеть, что произойдет, когда кто-то, наконец, нанесет ответный удар.

Я только что перешел от позерства к конфликту, и теперь ничего не вернуть.

Его ухмылка исчезает, становясь резче. Он снова толкает меня, на этот раз сильнее. Мое плечо пронзает боль. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и ощущаю вкус меди. Я отступаю на шаг, прежде чем взять себя в руки, сжимая пальцы в кулак.

Я выгибаю бровь.

– Это все, что ты можешь?

Тупой. Такой чертовски тупой.

Но я так устал от этого. Я устал от того, что мной помыкают, от того, что я становлюсь маленьким, и особенно я устал от таких людей, как Дэн, которые думают, что им принадлежит весь мир только потому, что им никогда не приходилось бороться за место в нем.

Это все, что нужно.

Выражение его лица становится жестче. Следующий толчок сильнее, его достаточно, чтобы я потерял равновесие. Моя сумка выскальзывает, и блокнот падает на пол. Страницы разлетаются – все мои заметки о выживании, мои карты безопасных мест. Все это выставлено на всеобщее обозрение. По толпе прокатывается смех.

Ванные на заправке. Расписание вывоза мусорных баков. Место для сна. Вся моя жизнь разбросана по грязному линолеуму на всеобщее обозрение.

Смех причиняет больше боли, чем любой удар, но вместо того, чтобы попытаться взять его в руки и спрятать, я выпрямляюсь во весь рост и поднимаю голову, выдерживая его взгляд. Мои руки трясутся так сильно, что мне приходится сжать их в кулаки. Мое зрение расплывается по краям.

Я не доставлю им удовольствия видеть мое отчаяние. Если они увидят мой позор, то увидят и мое неповиновение.

Появляется мистер Эдвардс, раздается громкий голос.

– Хартман. – В его тоне слышится предупреждение, но Дэн не обращает на это внимания.

Его ухмылка сохраняется, потому что он знает, что победил. Все уже увидели то, что им нужно было увидеть. Он смотрит на Эдвардса, затем снова на меня и вниз на бумаги, разбросанные у наших ног. Теперь он предан суду. Отступить – значит потерять лицо, а такие парни, как Дэн, с этим не справятся.

Он меняет равновесие, мышцы его руки напрягаются, и я готовлюсь к предстоящему удару.

Эдвардс встает между нами.

– Хватит. – Его голос не оставляет места для возражений. – В кабинет директора. Сейчас. Вы оба.

И он, и я. Как будто я несу равную ответственность, потому что самозащита делает меня тоже виноватым.

Я присаживаюсь на корточки и медленно собираю свои страницы. Мои руки не перестают дрожать. Однако толпа уже увидела достаточно и решила, какой это будет история.

Кто-то ногой подталкивает ко мне листы бумаги. Немного доброты посреди унижения. Я поднимаю глаза. Это девушка с моего урока истории. Та, что пишет заметки. Она не смотрит мне в глаза, но поднесла бумагу достаточно близко, чтобы я мог до нее дотянуться.

Уложив все в сумку, я поворачиваюсь и следую за Эдвардсом в кабинет директора. У меня подкашиваются ноги. Плечо пульсирует при каждом шаге. Прогулка длится бесконечно.

Эдвардс не говорит ни слова, просто идет рядом со мной.

Директор сначала обращается к Дэну, после короткого разговора он покидает ее кабинет, бросив свирепый взгляд в мою сторону. Я занимаю его место, плюхаясь на освободившееся им место. Стул все еще теплый от тепла его тела. Директриса поднимает взгляд от открытой папки на своем столе, и я вижу это по выражению ее лица. Она уже решила, что я за проблема.

Папка тонкая. Я здесь всего месяц. С другого конца стола я вижу красные флажки, выделенные желтым. Постоянный адрес не указан. Родители отсутствуют. Дядя работает в отъезде. Не участвует ни в каких клубах.

Все признаки ребенка, который не подходит.

– Мистер Эдвардс все видел. – Она откладывает ручку. – Дэниел был агрессором, а ты был вовлечен. В школе проводится политика абсолютной нетерпимости к дракам.

– Я не прикасался к нему. Но я не собираюсь позволять ему помыкать мной. – Я бы не заметил легкой перемены в выражении ее лица, если бы не следил за этим. – В этом-то и проблема, не так ли?

Ее пальцы сжимают ручку. Этого достаточно, чтобы сказать мне, что я прав.

Она вздыхает.

– Даже когда это начинает один человек, подобные ситуации быстро обостряются. Мы должны вмешаться, чтобы предотвратить возмездие.

Это завуалированное предупреждение. Дэн – член футбольной команды. Он получает пас. Я аутсайдер.

– Предотвращение возмездия. Вот как мы это называем?

Ее глаза сужаются от моего тона.

– Ронан. Я понимаю, что дома все сложно…

– Вы ни хрена не понимаете.

Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. Я должен заткнуться, принять любое наказание, которое она планирует, и уйти.

– Прошу прощения?

– Ничего. – Я встаю. – Мы закончили?

– Сядь. Это не просьба.

Я остаюсь стоять, каждый мускул в моем теле напряжен, готовый сорваться с места.

– Именно из-за такого отношения мы и затеяли этот разговор. Ты должен понимать, что, хотя Дэниел, возможно, и был инициатором конфронтации, твоя реакция… твое нежелание уйти… порождает модель поведения, которую мы не можем терпеть.

Шаблон. Один экземпляр не создает шаблон. Она имеет в виду, что Хартманы жертвуют школе много денег, и она не может рисковать их потерять.

– Понял. – Я вешаю сумку на плечо и направляюсь к двери.

– Мы еще не закончили…

Но я уже ушел.

Когда я прохожу мимо своего шкафчика, мое внимание привлекает вспышка белого. В щель засунута еще одна записка. Мои руки слегка дрожат, когда я разворачиваю ее.

Она все видела. Все видели. В записке, вероятно, говорится, чтобы я перестал оставлять для нее записки.

Некоторые маяки построены из сломанных вещей. Это не делает их менее яркими или менее важными.

Под словами она нарисовала другой маяк. Этот отличается. Он построен из острых линий и зазубренных краев.

У меня перехватывает горло. Мне приходится прочитать это дважды, прежде чем слова обретают смысл, прежде чем они проникают сквозь статику унижения и гнева, все еще гудящую в моей голове.

Она не отстраняется.

Я тяжело сглатываю. Я не знаю, что делать с тем, что она пытается мне дать. Но она все равно делает это. Эта девушка с золотистыми волосами и теплыми карими глазами.

Я аккуратно складываю записку и добавляю к остальным в кармане. Теперь их четыре. Каждая – маленький бунт против мира.

Глава десятая
РОНАН

Я не могу перестать дрожать.

Костяшки моих пальцев побелели там, где я сжимаю край кухонной стойки. Дрожь проникает глубже, чем в мышцы. Она в моих костях и в моей крови. Мне не следовало выходить. Я знаю, что лучше не ходить по такому маленькому городку, где на каждой улице обитает призрак и за каждым углом может скрываться единственный человек, которого я семь лет пытался забыть. Но дом надвигался на меня, стены давили все теснее с каждым вздохом, пока воздух не стал разреженным.

Мне нужно было что-то делать, кроме как стоять в комнатах, пропахших пылью, и задыхаться в тишине. Беспокойство забиралось мне под кожу до тех пор, пока у меня не осталось другого выбора, кроме как убраться восвояси.

Так что я пошел. И между вдохом и выдохом она была рядом.

Моя хватка усиливается, пока край столешницы не впивается в ладони. Боль помогает. Это то, на чем стоит сосредоточиться, помимо того, что моя грудь пытается прогнуться сама по себе, потому что я не могу стереть воспоминание о ее лице из своей памяти.

Лили.

Стояла на Мэйн-стрит, словно вышедшая из снов, которые раньше будили меня в 3 часа ночи в моей камере. Те, где я все еще чувствовал ее руки на своей коже, все еще ощущал вкус ее имени у себя на губах. Где я резко просыпался с сердцем, пытающимся прорваться сквозь ребра, сдавленным горлом и болью в груди от потери, которую переносить никогда не было легче.

В тот момент, когда она появилась в поле зрения, весь мой мир сузился до ее лица. Ее волосы короче, спадают чуть ниже плеч волнами, в которых отражаются уличные фонари. Мои пальцы сжимаются от мышечной памяти, вспоминая, как эти волосы обвивали их, шелковые и золотые, и мои на несколько украденных часов.

Но эти глаза. Господи. Эти гребаные глаза совсем не изменились. Она все еще смотрит на меня так, словно видит сквозь кожу и кости каждый шрам, который я пытался скрыть под татуировками.

– Ты вернулся.

Ее губы обхватили эти два слова, произнесенные тем же голосом, который раньше шептал мне на ухо в темноте. Она умоляла меня позволить ей помочь, впустить ее и перестать отталкивать. Семь лет расстояния должны были притупить воздействие и сделать его просто другим звуком.

К сожалению, это так не работает.

Я стоял, оцепенев, пока мой мозг услужливо припоминал все детали, которые я пытался забыть. Каждую записку, которую она клала в мой шкафчик, на мой стол, спрятанную между страницами библиотечных книг. Нарисованные ею маяки, ее почерк. Каждый раз, когда она пыталась проникнуть за стены, которые я возвел.

– Почему?

Вопрос ударил, как кулак под дых. Весь воздух покинул мои легкие. Горло сжалось. Уличный фонарь над головой замерцал, и на секунду я снова оказался на фабрике, ее руки на моем лице, ее голос произносил мое имя, как молитву, в то время как мой мир рушился.

Жизнь на улице дала мне время возвести стены. Слой за слоем, кирпичик за кирпичиком я возводил защитные сооружения, способные противостоять чему угодно. Пять лет тюрьмы научили меня, как укрепить их и сохранить силу.

Потребовалось тридцать секунд стояния перед Лили, чтобы каждый кирпич рассыпался в пыль.

Время изменило нас обоих, но ее трансформация более очевидна физически. Ей комфортно в своей шкуре, она уверена в себе. Уверенная в том, что ее место здесь, у нее есть корни и жизнь, которая имеет смысл.

Я все еще учусь существовать в помещениях, где на окнах нет решеток. После освобождения я, сам того не желая, вернулся к старым привычкам. Это был единственный известный мне способ жить на воле. Я брался за работу, где никто не задавал вопросов. В основном на стройках. Места, где мое прошлое не имело значения, пока я приходил вовремя и выполнял свою работу. Работа, где труд был достаточно тяжелым, чтобы измотать меня прошлыми мечтами и воспоминаниями о хлопающих дверях камеры.

Я провел два года, переезжая из одного города в другой, меняя места работы и номера в мотелях, которые выглядели одинаково. Я никогда не оставался достаточно долго, чтобы кто-то мог заглянуть дальше поверхности, и не проводил с кем-то достаточно времени, чтобы они смогли поближе рассмотреть, кто я такой.

То же самое безродное существование, которым я жил до тюрьмы. Только на этот раз у меня были деньги на комнаты в мотелях, на еду, добытую не из мусорных контейнеров или воровства, и на одежду, которая подходила по размеру.

А потом она снова стояла передо мной, и я тонул в воспоминаниях, которые не могу позволить себе пережить снова.

То, как она прижималась ко мне, теплая, живая и реальная в мире, где все остальное было холодным. Как от нее пахло ванилью и чем-то цветочным, названия чего я так и не узнал, смешанным с хлопком и мылом. Какой у нее был вкус, когда она целовала меня. Ее вес у меня на коленях, ее пальцы в моих волосах, ее дыхание на моей шее. Звуки, которые она издавала, когда я прикасался к ней. То, как подскакивал ее пульс под моими губами.

Каждая гребаная деталь, которую я пытался похоронить, нахлынула с такой силой, что могла сломать меня снова.

Итак, я ушел.

Точно так же, как я ушел от нее семь лет назад, когда предпочел молчание прощанию, потому что слова сделали бы это реальным и причинили бы ей боль больше, чем я уже причинил.

Уход – это единственное, в чем я когда-либо был хорош.

За окном опускается ночь, делая улицы темными и пустыми. Уличные фонари загораются один за другим, пока я стою на кухне дома, который кажется мне новой тюрьмой.

Здесь нет ни решеток, ни охраны. Меня не удерживает колючая проволока. Но все равно это тюрьма, построенная из воспоминаний, а не из стали. Тот, где ее голос эхом отражается от пустых стен, смешиваясь со всеми призраками, которых, как я думал, я оставил позади. Где в каждой комнате есть моя версия, от которой я не могу сбежать, и из каждого окна мне виден город, который никогда не хотел меня видеть.

По крайней мере, в настоящей тюрьме я знал правила. Я знал, что если не буду высовываться и отсижу свой срок, в конце концов они меня выпустят.

У этой тюрьмы нет даты освобождения.

Когда я наконец чувствую, что могу стоять, ни за что не держась, я отталкиваюсь от столешницы и заставляю себя двигаться. Мне нужно подумать о чем-то, кроме того, как прозвучал ее голос, произносящий мое имя. Мне нужно сосредоточиться на чем-то, что я могу контролировать.

Дом скрипит вокруг меня, когда я прохожу по комнатам, которые все еще кажутся нереальными. Все нуждается в ремонте. Проводка достаточно старая, чтобы убить кого-нибудь, если он коснется не того выключателя. Водопровод звучит так, словно готов лопнуть каждый раз, когда я открываю кран. Дом пытается вспомнить, что значит «прочный» после многих лет медленного разрушения.

Я запоминаю все это с той же точностью, с какой раньше записывал выходы, оружие и угрозы. За исключением того, что на этот раз я ищу проблемы, которые знаю, как исправить. Конкретные задачи с четкими решениями. Такая работа, при которой ваши руки заняты, а разум спокоен.

Пять лет взаперти научили меня большему, чем просто выживанию. Я изучил все, что было в тюремной библиотеке, и Эдвардс принес мне то, чего не было у них, – учебники по инженерному делу, руководства по электрике, строительные нормы и правила, схемы водопровода. Знания были единственным, что они не могли отнять, поэтому я копил их. Выучил это наизусть. Сделал это своим так, как ничто другое быть не могло. Мне разрешили пройти курсы, получить квалификацию, а затем, как только меня выпустили, я провел два года на строительных площадках, превращая всю теорию в опыт. Я узнал, как здания сочетаются друг с другом, как работают системы и как построить что-то долговечное.

Но это другое дело.

Это не просто очередная работа, на которой я могу отработать свое время и уйти в конце дня. Просто еще один парень с молотком и чеком на зарплату. Предполагается, что это навсегда. Мое.

Слово застревает у меня в горле.

Наверху, в спальне, на которую я занял, моя спортивная сумка стоит на полу у двери, все еще упакованная и готовая для того, чтобы я схватил ее и убежал. Я не открывал ящики комода и ничего не вешал в шкаф. Я даже не застелил кровать купленными ранее простынями.

Луна прорезает серебряные квадраты на полу сквозь окна, которые нужно вымыть. Пересекаю комнату, сажусь за стол, который, должно быть, поставил здесь Эдвардс, и достаю бумагу, чтобы составить список того, что мне понадобится в хозяйственном магазине. Материалы. Инструменты. Каждый предмет – еще одно звено в цепи, привязывающей меня к этому проекту, к этому дому, к этому городу.

Снаружи проезжает машина, фары освещают стену яркой дугой. Я напрягаюсь, сердцебиение учащается, пока я борюсь с желанием найти укрытие и исчезнуть до того, как свет найдет меня.

Тюремные рефлексы. Те, что проникают так глубоко, что становятся частью вашей системы, срабатывая, хотите вы этого или нет.

Но это не прожектор, обыскивающий двор в поисках заключенных, находящихся вне пределов. Это не охранники, совершающие обход, или заключенные, ищущие неприятностей. Это просто субботнее ночное движение, кто-то едет домой с ужина, или из кино, или еще куда-нибудь, куда ходят нормальные люди в выходные вечера.

Я добавляю в список плотные шторы.

Мои руки снова трясутся. Я прижимаю их к столу, ощущая твердое дерево под ладонями.

– Что ты задумал, Эдвардс? – Вопрос звучит грубо, адресованный мертвецу, который не может ответить… или может? Это то, о чем говорится в письме, которое я еще не вскрыл?

Я спускаюсь вниз и нахожу его там, где оставил, на кухонном столе. Одним резким движением я разрываю конверт.

Ронан,

Интересно, сколько времени прошло, прежде чем ты распечатал это письмо. Я надеюсь, что твое упрямство не мешало тебе читать это слишком долго, потому что я уверен, что у тебя есть вопросы, которые ты не задавал Митчеллу.

Я сглатываю от точности его слов.

Поэтому позволь мне ответить на них здесь, зная, что где бы ты ни читал это, ты находишься там, где, по твоему мнению, тебе безопасно сосредоточиться на моих словах.

Мне следовало сделать больше. Я знаю, что говорил это раньше. И не раз. Но это правда, и чувство вины с которым я буду жить до конца своих дней. Конечно, если ты читаешь это, то этот день пришел и ушел. Ирония этого не ускользнула от меня.

Ты не был таким невидимым, каким тебе кажется. Я видел, как ты спал в библиотеке. Я видел, какой ты худой и как иногда по утрам у тебя трясутся руки. Я видел, что ты всегда носишь одну и ту же одежду.

Я хотел бы сказать, что это было потому, что я не видел этого, пока ты не ушел, но это было бы ложью. Я видел все так, как это произошло, и ничего не предпринял.

Мои пальцы сжимаются, сминая края бумаги.

Я сказал себе, что это не мое дело. Что если бы ты попал в беду, ты бы попросил помощи. Какое-то время я был уверен, что у тебя есть член семьи, который, по крайней мере, предоставит тебе кровать для сна.

Этого не было. Даже Лили не могла дать мне этого.

Я был неправ. Мы все были неправы. Но к тому времени, когда я понял, насколько все плохо, ты уже ушел.

Ушел. Такое короткое слово для обозначения того, что произошло. Для спирали отчаяния, которая заставила меня потянуться за чем-то, что привело меня в наручники.