Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"

Автор книги: Ли Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Глава сорок девятая
РОНАН – 18 ЛЕТ

Воздух в зале суда пахнет старым деревом и бумагой. Это такая комната, где жизни сводятся к отчетам, а имена произносятся как обвинения.

Мои запястья скованы. Металл впивается в кожу, уже натертую больничными ремнями. Поскольку я был под арестом, они приковали меня наручниками к кровати на случай, если я попытаюсь сбежать. Тот факт, что кто-то смотрел на меня и думал, что существует хотя бы малейшая вероятность этого, заставил меня усомниться в их интеллекте, но я с ними не спорил.

Я умирал. Врачи подтвердили это. Если бы я промедлил еще немного, они бы не смогли меня спасти. Теперь я просто призрак тех обломков, еще не полностью исцеленный. На это уйдет больше недели. Боль от избиения Дэна и нанесенного им ущерба все еще не прошла. Отказ от обезболивающих для меня тоже невозможен. По коже бегут мурашки, мышцы постоянно подергиваются, а по животу волнами прокатывается тошнота.

Но когда я вхожу в зал суда, я никому не доставляю удовольствия видеть мой дискомфорт. Весь город собрался на шоу, и я чувствую, как их взгляды скользят по мне.

Я смотрю в пол и ни на кого не смотрю. Не тогда, когда говорит судья или садится адвокат защиты, которого мне назначил штат. И уж точно не люди, которые шепчутся, сложив ладони рупором, рассказывая о версии меня, которую они создали задолго до того, как я включил сигнализацию в магазине Фельдмана.

Но в основном… не на нее.

Я знал, что она будет здесь. Еще до того, как переступил порог.

Лили.

Ее имя моей кровью было последним, что я написал на белой плитке в магазине Фельдмана перед тем, как меня арестовали.

Мои ногти впиваются в ладони. Это должно помочь мне сосредоточиться, но все, что делает, это напоминает мне, какой я гребаный дурак.

Кто-то начинает зачитывать обвинения.

Взлом и проникновение.

Намерение совершить кражу.

Хранение контролируемого вещества.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица. Если они хотят, чтобы я отреагировал, им придется долго ждать. Кто-то движется рядом. За этим следует приглушенное сопение.

Лили.

Я сжимаю челюсти, борясь с желанием не повернуться и не посмотреть на нее.

– У обвиняемого был обнаружен гидрокодон и блокнот с рецептами, наполовину заполненный поддельным рецептом на то же самое лекарство на вымышленное имя.

Слева от меня кто-то прочищает горло. Мой адвокат. Я и забыл, что он здесь. Он листает свои записи, едва скрывая незаинтересованность.

– Ваша честь, учитывая обстоятельства мистера Оливера… Его мать умерла от передозировки, когда ему было четырнадцать, и у него нет ближайших родственников.

Образ ее в тот последний раз в ванной, когда над ней склонился санитар скорой помощи, заполняет мой разум. Я знал, что она мертва. Я просто не хотел в это верить. Я не позволяю себе реагировать на это открытие и пытаюсь сосредоточиться на словах моего адвоката.

– …и учитывая характер этого дела, мы хотели бы просить о снисхождении при вынесении приговора.

Судья вздыхает.

– Запрос отклонен.

Я сдерживаю смех, который едва не вырывается наружу. Конечно, это так. Они привели меня сюда не для того, чтобы выслушать или обеспечить правосудие. Они просто хотят победы. Имя, которое нужно вычеркнуть из списка.

Прокурор наклоняется вперед, поправляя галстук.

– Ваша честь, в этом городе уже достаточно давали второй шанс. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать, нуждался ли мистер Оливер в помощи. Есть много нуждающихся людей, которые не врываются в честный бизнес и не ставят себя в ситуации, подобные этой. Закон ясен. Действия имеют последствия.

Я слышу отвращение в его тоне.

Позади меня раздается еще одно тихое всхлипывание. Мои пальцы сжимаются сильнее, ногти впиваются глубже.

– Государство рекомендует максимальное наказание, допустимое с учетом обстоятельств, – продолжает прокурор. – Необходимо направить четкое сообщение.

Судья говорит снова, но я уже не слушаю. Я считаю вдохи, которые ему требуются, чтобы закончить.

Четырнадцать. Это все.

Адвокат защиты наклоняется ко мне, его дыхание насыщено запахом кофе.

– Мистер Оливер, это ваш шанс сделать заявление. Вы можете подать апелляцию судье и показать ему, что заслуживаете шанса.

Я слегка поворачиваю голову, ровно настолько, чтобы видеть его профиль. Он смотрит на часы, нетерпение сквозит в каждом движении.

Та часть меня, которая все еще знает, как бороться с волнениями, слабая и борющаяся за признание. Эта часть когда-то высказалась бы. Он бы сказал им, что они ошибаются и что я ходил к Фельдману не для того, чтобы что-то украсть. Он бы объяснил, что я включил сигнализацию, потому что знал, что это приведет кого-нибудь. Я не пытался бежать. Мне просто нужно было, чтобы кто-нибудь, черт возьми, нашел меня до того, как мое тело сдастся.

Но эта часть меня умерла где-то между тем, как я отослал Лили прочь, и ударом кулака о стену фабрики, пока я пытался стереть очертания ее имени, написанного своей крови.

Я медленно вдыхаю, затем выдыхаю. Мои ребра протестуют против движения, напоминая мне, что мое тело все еще восстанавливается после всего, через что оно прошло.

– Мне нечего сказать.

Я слышу, как она делает вдох, и этот звук пробивается сквозь шум зала суда. Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что ее пальцы сжимают край скамьи. Ее глаза, вероятно, широко раскрыты, она пытается найти человека, которого она когда-то знала, среди обломков, сидящего перед ней.

Она его не найдет. Его больше не существует.

Стук молотка, и выносится приговор.

Пять лет.

И все, что я чувствую, – это облегчение. По крайней мере, теперь у меня будет крыша над головой и не придется беспокоиться о том, где взять еду в следующий раз. Мне не придется подделывать документы или гадать, станет ли сегодняшняя ночь той, когда гипотермия наконец победит.

Пять лет, когда мне не приходилось выживать в одиночку.

Судья ссылается на комбинацию взлома и проникновения, хранение контролируемого вещества, доказательства наличия этого контролируемого вещества в моем организме, наряду с заявлениями сообщества, выражающими обеспокоенность по поводу моего влияния на других. Пример должен быть подан в качестве предупреждения другим.

Как будто, заперев меня на пять лет, можно изменить чье-то поведение.

На самом деле это гребаная шутка.

Позади меня кто-то всхлипывает. Каждый мускул в моем теле напрягается, я борюсь с желанием обернуться и посмотреть на нее в последний раз, и сказать ей, что мне жаль. Но я этого не делаю. Потому что извинения ничего не изменят.

Охранники двигаются раньше меня, звенят наручники, чьи-то руки держат меня за плечи и направляют к двери. Я ухожу без борьбы, нуждаясь в них, чтобы поддерживать мой вес, потому что я все еще слишком слаб, чтобы ходить без посторонней помощи.

Когда я прохожу мимо зала, воздух меняется. Я должен продолжать идти, пока не выйду из комнаты, и позволить этому городу проглотить последний кусочек меня без борьбы. И поскольку какая-то часть меня все еще привязана к ней, я слегка наклоняю голову, ровно настолько, чтобы видеть ее так, чтобы она не знала, что я смотрю.

Она стоит, повернувшись ко мне всем телом. Ее губы приоткрыты, произнося мое имя. Ее лицо бледное, глаза широко раскрыты и обведены красным, по щекам текут слезы. Ее грудь поднимается и опускается слишком быстро. Одна рука тянется ко мне, прежде чем упасть обратно.

Она прекрасна. Даже сейчас смотрит на меня так, словно я снова разбиваю ей сердце.

Мое имя на ее губах – последнее, что я слышу перед тем, как закрываются двери.

Я продолжаю идти. Охранники со мной не разговаривают. Металлоискатель подает звуковой сигнал, когда я прохожу через него. Они снова обыскивают меня, безличными руками. Интересно, они все еще ожидают, что я буду драться.

Я не буду.

Затем мы проходим через еще одну дверь. Снаружи нас ждет транспортный фургон. Небо слишком яркое, когда мы переступаем порог, солнечный свет ударяет мне в череп, как наказание. Как будто сам мир следит за тем, чтобы я не забывал о том, что потерял. Мне не нужны напоминания. Ее лицо уже запечатлелось в моей памяти.

Воздух чистый и холодный, и я делаю глубокий вдох. Мои ребра протестуют при каждом вдохе, но я все равно делаю это.

Пять лет.

Дверца фургона захлопывается за мной.

Глава пятидесятая
ЛИЛИ

Чего он ждет? Понимания? Принятия? Прощения?

Давление внутри меня усиливается, прося выхода. Я отворачиваюсь, но это не помогает. Мое дыхание прерывистое, руки трясутся, глаза горят. Этому чувству некуда деться.

И Ронан стоит там, наблюдая за мной.

Он умирал. Он оттолкнул меня, чтобы защитить. Он выбрал способ, которым его найдут, чтобы я не вернулась и не нашла его тело. Информация циркулирует в моей голове, каждое движение все больше кромсает меня.

Он был прав. Знание ничего не улучшает. От этого становится только хуже. Но он все равно не имел права скрывать это от меня.

– Ты действительно думал, что мне не следует всего этого знать? – Мой голос звучит неровно, срываясь на последнем слове.

Он не отвечает. Я поворачиваюсь к нему лицом. Эта тишина, эта гребаная тишина, сводит меня с ума. Из меня вырывается смех, злобный и горький.

– Я ненавижу тебя.

Его рот кривится, челюсть сжимается, и он по-прежнему ничего не говорит.

Я двигаюсь, прежде чем успеваю подумать, мои ладони ударяют его в грудь и сильно толкают. Он слегка покачивается на пятках. Я делаю это снова. Он не делает никаких движений, чтобы защититься. Он просто принимает удары.

От этого становится только хуже.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, и я снова бью его, мое дыхание учащается.

– Ты не можешь вести себя так, будто это было милосердие. Не тебе решать, с чем я могла бы жить.

Я снова бью его, на этот раз сильнее. Он делает полшага назад.

– Ты не можешь стоять здесь и вести себя так, будто так было лучше.

Мои руки болят от удара о его грудину. Выражение его лица не меняется. Поэтому я продолжаю. Потому что этого недостаточно. Мои пальцы впиваются в его рубашку, ткань сжимается в моих кулаках. Я притягиваю его ближе, чтобы снова оттолкнуть.

– Ты позволил мне думать, что я ничего не значу. – Слезы застилают мне глаза. – Ты знал, что я осталась бы с тобой. Ты знал, что я сделала бы все, чтобы помочь тебе.

Его тело напряжено под моими ладонями, каждый мускул напряжен. И эта… его сдержанность, бесит меня еще больше.

– Скажи что-нибудь! – Я снова бью его кулаками в грудь. Недостаточно сильно, чтобы причинить ему боль, но достаточно, чтобы почувствовать это.

– Что угодно!

Он рычит, но не двигается, позволяя мне выплеснуть всю боль и гнев, душащие меня изнутри.

– Ты позволил мне поверить, что не любил меня. – У меня перехватывает дыхание, в моих словах слышатся рыдания. Я качаю головой. – Ты уничтожил меня.

– Ты что, не понимаешь? – наконец он заговаривает. – Я не мог позволить тебе увидеть меня таким.

– Это зависело не от тебя.

– Да, так оно и было.

Уверенность в его голосе, абсолютная убежденность в том, что он прав, заставляет меня хотеть кричать. Я качаю головой, еще одно рыдание вырывается наружу, а затем я бью его снова. Ударяю кулаком в его грудь, снова и снова. Он принимает это. Каждый удар. Каждый всхлип. Каждое разбитое, неразборчивое слово. Пока мои руки не затрясутся, и не заболят ладони, и я не смогу дышать из-за слез.

Это слишком. Я должна сделать то, что сказала на парковке, и уйти, держа его подальше от себя. Но я этого не делаю. Потому что гнева недостаточно. Потому что знания недостаточно. Потому что, даже после всего – попыток забыть его, убеждения себя, что мне было бы лучше без него, сосредоточения на своей карьере – я все еще люблю его.

Я всегда любила.

Мои колени подгибаются, силы мгновенно покидают меня. Он протягивает руки, ловя меня, прежде чем я падаю. Переход от неподвижности к тому, как он нежно баюкает меня, к его твердой силе, когда он прижимает меня к своей груди, вызывает во мне новую бурю рыданий.

Мои руки сжимают его рубашку в кулаки, но на этот раз я цепляюсь за него, а не отталкиваю. Отчаяние сжимает мою грудь, превращая боль и тоску в сбивающую с толку мешанину эмоций. Мне нужно, чтобы он был ближе. Мне нужно быть уверенной, что он настоящий.

Я колеблюсь всего секунду, прежде чем поднять голову и прижаться губами к его губам. Боль пронзает мою губу. Я игнорирую это.

Ронан замирает… но только на секунду.

Его руки поднимаются, чтобы обхватить мое лицо, большими пальцами он проводит по моим щекам, вытирая слезы. Сначала его губы осторожно касаются моих, но это не то, чего я хочу.

Я дергаю его за рубашку, нуждаясь в большем, и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы крепче прижаться губами к его губам. Он стонет, глубокий грубый звук, который вибрирует в моей груди, а затем поцелуй совсем не нежный. Он неистовый, настойчивый и отчаянный. Его руки скользят в мои волосы, пальцы запутываются, тянут до тех пор, пока я не откидываю голову назад. Его язык скользит по моему, и я вздрагиваю, прижимаясь ближе.

Одна рука опускается, поглаживая мой позвоночник, прежде чем скользнуть под ткань свитера. Его ладонь горячая на моей коже, и я выгибаюсь навстречу прикосновению. Он издает еще один звук, наполовину стон, наполовину рычание.

Наши губы расходятся достаточно надолго, чтобы он успел стянуть с меня свитер. Холодный воздух пробегает по моей коже, вызывая мурашки. Но мне все равно, это не имеет значения, потому что он здесь, его тепло, его прикосновения – все, по чему я скучала.

Мои руки такие же жадные, они теребят его куртку, стягивают рубашку, им нужно почувствовать прикосновение его кожи к моей.

– Черт. Phare. – Его дыхание обжигает мою челюсть, прежде чем его губы перемещаются вниз по моей шее, зубы прикусывают пульс, бьющийся у основания.

Я всхлипываю, мои ногти впиваются в его плечи, мое тело выгибается навстречу ему. Каждое нервное окончание в огне. Каждый вдох происходит слишком быстро.

Я изголодалась по этому. По нему.

Его руки перемещаются на мои бедра, и он поднимает меня, поворачивая до тех пор, пока моя спина не оказывается прижатой к стене, а ноги – вокруг его талии. У меня мелькает дикая мысль, что он никогда бы не смог сделать этого, когда мы были моложе, но потом это проходит, и я задыхаюсь от того, как он прижимается ко мне бедрами.

Моя голова откидывается к стене, дыхание становится неровным.

– Ронан.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня темными и горящими глазами, прежде чем наклонить голову, чтобы поцеловать меня снова. На этот раз глубже. Медленнее. Его руки повсюду. Одна обхватила мое бедро, крепко прижимая меня к себе, другая запуталась в моих волосах. Мои исследуют сами, поглаживая его плечи, спускаясь по мышцам его рук, прежде чем обвиться вокруг его шеи и притянуть его голову обратно к моей.

Жар между нами становится все сильнее, отчаянное притяжение, с которым никто из нас даже не пытается бороться. Еще одно движение его бедер заставляет меня ахнуть, удовольствие пронзает каждый нерв, зажигая мое тело огнем. Я чувствую, как сильно он меня хочет. Доказательства давят против меня. И я хочу его не меньше. Я нуждаюсь в нем с такой силой, которая должна ужасать меня.

А потом…

По мне пробегает дрожь, которая не имеет ничего общего с желанием. Мою кожу покалывает, когда холод, наконец, побеждает жар между нами, просачиваясь сквозь те места, где мы не прижаты друг к другу. Вторгается реальность – морозный воздух, твердая стена за моей спиной, тот факт, что мы находимся на заброшенной фабрике.

Дыхание Ронана сбивается. Его хватка немного ослабевает, и он поднимает голову. Его пристальный взгляд медленно скользит по моему лицу, отслеживая каждый синяк, каждую дорожку от слезы, припухлость моей разбитой губы. Затем он выдыхает, долго и медлительно, и немного прерывисто по краям.

Звук, который следует за этим, неожиданный и совершенно незнакомый – глубокий, хриплый, слегка задыхающийся смех.

Я растерянно моргаю, глядя на него.

– Над чем ты смеешься?

Его голова наклоняется, лоб почти касается моего. Он делает еще один медленный вдох, как будто пытается оторваться от края, с которого мы оба были готовы упасть.

– Как, черт возьми, нам вообще удавалось заниматься этим здесь, когда мы были детьми? – Его голос грубый, с нотками веселья. – Здесь чертовски холодно.

У меня вырывается испуганный смешок, прежде чем я успеваю его остановить. Из всего, что, как я думала, он мог сказать, это было не это. Абсурдность этого – нас, прижавшихся друг к другу у стены в середине октября, полураздетых – поражает меня.

– Адреналин? – спрашиваю я с неуверенной улыбкой.

– Скорее всего, недальновидность. – Его большой палец снова проводит по моей щеке, теперь нежно. – Хотя я не уверен, что наши суждения так уж сильно улучшились с возрастом.

Мы оба все еще немного запыхались, все еще запутаны друг в друге. Но напряжение сместилось, смягчилось и с ним стало легче справляться.

Мои ноги опускаются с его талии, ступни касаются земли. Его руки поддерживают меня, убеждаясь, что я устойчива, прежде чем он слегка отступает назад. Недалеко, ровно настолько, чтобы мы больше не были прижаты друг к другу.

Потеря его тепла происходит мгновенно и неприятно. Я обхватываю себя руками, внезапно осознав, что я полуголая и замерзла.

Он наклоняется, чтобы поднять мой свитер с того места, где он упал. Когда он протягивает его мне, наши пальцы соприкасаются. Прикосновение посылает сквозь меня еще одну искру, но я игнорирую это и натягиваю свитер.

Когда он заговаривает снова, его голос становится тише.

– Я скучал по тебе, Лили.

Глава пятьдесят первая
РОНАН

Я не хотел говорить это вслух, но не могу взять свои слова обратно теперь, когда они вырвались наружу. Они честны так, как я не позволял себе быть долгое время. Она не отвечает, теребя край своего свитера, затем переводит дыхание и смотрит на меня.

– Пойдем со мной в мою квартиру. – Она торопливо продолжает, не давая мне возможности ответить. – Нам нужно поговорить. По-настоящему поговорить. Куда-нибудь, где тебя не окружают призраки прошлого.

Она права. Это место хранит слишком много боли, слишком много воспоминаний о том, кем мы были раньше.

Я киваю.

– Хорошо. Я поеду за тобой на своей машине.

Мы молча выходим на улицу. Я жду, пока она сядет в машину, прежде чем завести двигатель. Следуя за ее задними фарами через город, у меня слишком много времени на размышления. Мой разум воспроизводит все, что только что произошло. Я чувствую странную смесь усталости и облегчения. Приятно наконец-то выложить все начистоту, но это истощило меня так, как я не ожидал.

Она сигналит и сворачивает направо, к жилому комплексу, ждет, пока я припаркуюсь, затем, не говоря ни слова, ведет меня внутрь. Поездка на лифте до ее этажа занимает вечность. Пространство слишком маленькое. Ее запах наполняет мои легкие. Воспоминание о ее прикосновении обжигает мою кожу. Я держу руки в карманах, борясь с желанием потянуться к ней.

Двери открываются, и я следую за ней по тихому коридору. Ее ключи звякают, когда она открывает свою дверь. Внутри ее квартира такая, какой я ее ожидал увидеть. Стены в теплых тонах, удобная мебель, книги стопками на каждой поверхности. На стенах картины, явно сделанные детьми.

Это ее жизнь. Та, которую она построила без меня.

Свидетельства этого есть во всем. Фотографии на полке, на которых она с друзьями и семьей. Коллекция кружек, которые не сочетаются. Покрывало, накинутое на диван, выглядит сделанным вручную. Маленькие, обычные вещи, которые говорят о рутине, стабильности и доме.

Все то, чего у меня никогда не было.

– Кофе? – Она нарушает молчание и направляется на кухню, прежде чем я успеваю ответить.

– Да. Спасибо.

Я остаюсь на месте, зажатый между входной дверью и гостиной, чувствуя себя незваным гостем в этом пространстве, которое полностью принадлежит ей. Тишину заполняют звуки с кухни – льющаяся вода, звяканье чашек, тихое жужжание включающейся кофеварки. Я заставляю себя пройти дальше в комнату, останавливаясь возле книжной полки. Мои пальцы обводят корешки, на самом деле не видя их.

Когда она возвращается, у нее в руках две кружки. От них поднимается пар, распространяя аромат хорошего кофе. Она протягивает мне одну, наши пальцы соприкасаются при подаче. От этого простого прикосновения по моей руке пробегает электрический разряд.

Она устраивается на диване, поджимая одну ногу под себя. Движение непринужденное, комфортное.

– Сядь. – Это не совсем команда, но и не просьба. Она касается диванной подушки рядом с собой, и я сажусь, оставляя небольшое расстояние между нами.

– Как долго ты планируешь оставаться в городе?

Я делаю медленный вдох, пытаясь не обращать внимания на то, как дневной свет, проникающий через ее окна, окрашивает ее волосы в золотистый цвет.

– Шесть месяцев… по меньшей мере.

Она слегка поднимает глаза.

– Это довольно… конкретно.

– Ага.

– Почему ты вернулся?

Ладно, я думаю, мы все-таки поговорим об этом.

Я наклоняюсь вперед и ставлю свою кружку на кофейный столик. Моя рука касается ее руки, когда я двигаюсь. Она не отстраняется.

– Харрис Эдвардс оставил мне в завещании дом на Сидар-стрит.

– Что?

– Он часто навещал меня в тюрьме. – Слова приходят медленно. – Он приносил книги. Руководства по технике, технические справочники, классическую художественную литературу. – Я замолкаю, уставившись на свои руки. – Я не понимал, почему он беспокоился. Во всяком случае, не тогда.

– А теперь?

Я тихо смеюсь.

– Все еще не верю, правда. Я живу в доме, который он мне подарил, и пока я там, у меня есть условия. Я должен остаться минимум на шесть месяцев и привести дом в порядок, чтобы он снова стал пригодным для жизни. – Я встречаюсь с ней взглядом, и от интенсивности ее взгляда у меня почти перехватывает дыхание. – Он позаботился о том, чтобы я не смог так легко уйти.

– Каким образом?

– Десять тысяч долларов ежемесячного пособия на жизнь, крыша над головой, машина, и все, что мне нужно делать, – это ремонтировать дом. – Я пожимаю плечами. – Из-за этого было трудно отказаться.

Она обдумывает это, выражение ее лица задумчивое. Она прикусывает нижнюю губу, а затем морщится.

– Это на него похоже. Он всегда пытался помочь, когда мы были детьми, даже если мы этого не хотели.

– Я ни о чем таком не просил. Дом, возвращение сюда… снова видеть тебя.

– Ты хочешь сказать, что встреча со мной не входила в твой план? Ты бы сказал мне, что ты здесь, если бы мы не пересеклись?

– С тобой никогда ничего не шло по плану.

Она ставит свой кофе и поворачивается ко мне лицом. Это движение привлекает мое внимание к изгибу ее шеи и исчезающим укусам, которые я там оставил. Что-то собственническое и голодное шевелится во мне при этом зрелище.

Мои метки. Мой рот на ее коже.

– И какой у тебя теперь план?

У меня должен быть ответ. Я должен быть в состоянии точно рассказать ей, чем я занимаюсь и как планирую провести следующие шесть месяцев. Но я этого не делаю. С того дня, как я приехал сюда, я живу от мгновения к мгновению, сосредоточившись на следующей задаче, на следующем вдохе. И это заставляет меня осознать, что я нахожусь в режиме выживания с тех пор, как меня выпустили из тюрьмы.

Может быть, она чувствует это, потому что ее рука находит мою, переплетая свои пальцы с моими, как будто они принадлежат этому месту. От соприкосновения тепло разливается по моей руке. Она проводит большим пальцем по костяшкам моих пальцев, и перед желанием усадить ее к себе на колени и закончить то, что мы начали на фабрике, почти невозможно устоять.

– Все в порядке. Тебе не обязательно знать ответы на все вопросы прямо сейчас. – Она не отрывает взгляда от наших соединенных рук. – На самом деле, прямо сейчас я не хочу ничего анализировать или выяснять, что все это значит.

– Чего ты хочешь?

Другая ее рука скользит вверх по моему бедру. Прикосновение легкое, но все равно обжигает меня через джинсы.

– Я хочу перестать думать обо всем. – Она наклоняется ближе. – Я хочу снова почувствовать что-то настоящее.

Пространство между нами потрескивает от напряжения. Я поднимаю руку, чтобы провести по линии ее шеи, чувствуя, как под моими пальцами учащается пульс. Она наклоняет голову, обнажая еще больше кожи, и это все приглашение, которое мне нужно.

Я целую ее. Это не так, как на фабрике, где царили жар и отчаяние, порожденные болью и гневом. Это медленнее, более обдуманно. Я не тороплюсь, снова изучая форму ее рта, стараясь не поранить губу, пока заново открываю для себя ее вкус и звуки, которые она издает.

Когда она садится мне на колени, я откидываюсь назад, давая ей контроль и позволяя задавать любой темп, который она захочет. Ее вес прижимается ко мне, и мне приходится бороться, чтобы мои руки оставались нежными на ее бедрах, когда все, чего я хочу, – это сжать сильнее и притянуть ее ближе.

Ее пальцы находят край моей рубашки, скользят под нее и прижимают ладонь к моим ребрам.

– Сними ее.

Я подчиняюсь, стягиваю его через голову и отбрасываю в сторону. Ее взгляд скользит по моей груди, плечам, рукам, задерживаясь на чернилах, которыми покрыта моя кожа. Когда она прикасается ко мне, ее руки уверенны. Нет ничего нерешительного в том, как она исследует, как ее кончики пальцев скользят по линиям мышц, краям татуировок и шрамам, которые я накопил за эти годы.

– Твоя очередь. – Мой голос хриплый.

Она поднимает руки, позволяя мне стянуть свитер через ее голову. Солнечный свет рисует узоры на ее коже, подчеркивая изгибы и плоскости, которые я помню, и изменения, внесенные временем. Когда я провожу пальцами по ее коже, у нее перехватывает дыхание.

Я наклоняюсь вперед, чтобы прижаться губами к ее шее, ключице, выпуклости груди, скрытой кружевным лифчиком.

– В спальню. – Слово срывается с ее губ как требование, задыхающееся и настойчивое.

Я встаю, поднимая ее вместе с собой. Ее ноги обвиваются вокруг моей талии.

– Где она?

– Вторая дверь налево.

Я иду прежде, чем она заканчивает говорить, по коридору, пока она целует мою шею, мою челюсть, мой рот. Ее пальцы запутались в моих волосах, ногти царапают кожу головы так, что у меня кружится голова от желания.

Речь больше не о прошлом. Речь идет о настоящем. Нас. И все, что мы строим в данный момент.