Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"

Автор книги: Ли Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Глава тридцатая
ЛИЛИ – 18 ЛЕТ

Зал для частных приемов в «Салливане» наполнен музыкой и смехом. Весь мой выпускной класс находится здесь, занимая каждый дюйм пространства. Диджей, которого наняла мама, делает музыку громче, и танцпол заполнен телами, движущимися в мерцающем свете ламп. От толпы исходит жар, отчего воздух становится густым и спертым. Мое платье из красного шелка, которое стоило больше, чем я хотела, чтобы потратила мама, прилипает к моей коже.

На столе в одном конце комнаты стопка подарков, а на другом – еда. Люди продолжают поздравлять меня с днем рождения и говорить о том, какая это отличная вечеринка. Я улыбаюсь, киваю в нужное время, но мой взгляд продолжает скользить ко входу.

– Он не придет. – Кэссиди появляется рядом со мной со свежим напитком. Она не спрашивает, кого я ищу. – Ты же знаешь, что он этого не сделает.

– Я оставила приглашение в его шкафчике. – Я беру стаканчик, мне нужно чем-то занять руки, кроме того, что скручивать их вместе. Пластик холодный и скользкий от конденсата. – Я хотела, чтобы он пришел. Все остальные здесь. Его нельзя оставлять в стороне.

Она сжимает мою руку, в ее глазах светится понимание. Она единственная, кто знает о записках, которыми мы обменивались, о моих визитах к нему на старую фабрику и о том факте, что я поцеловала его. Он по-прежнему не обращает на меня внимания в школе, но когда мы одни, все его внимание приковано ко мне. Он заставляет меня чувствовать себя самым важным человеком в мире.

– Торт готов! – Голос мамы перекрывает музыку за несколько секунд до того, как она выкатывает огромное творение. Три яруса красного бархата со свечами, сахарными цветами и бенгальскими огнями. Все толпятся вокруг, щелкают телефонами, чтобы запечатлеть момент.

– Загадай желание, милая, – зовет папа.

Я закрываю глаза. Единственное, что я могу видеть, – это он. Один на этой фабрике, с его книгами, тишиной и холодом, просачивающимся сквозь стены. Это упрощает мое желание.

Я хочу, чтобы он был в безопасности. Чтобы ему было достаточно всего. Чтобы он позволил мне помочь.

Я задуваю свечи, все ликуют, и вечеринка продолжается вокруг меня. К полуночи люди начинают разбредаться группами, обнимая меня и выкрикивая последние пожелания ко дню рождения, уходя. Мама занята уборкой и не замечает, когда я беру контейнер и наполняю его куриными крылышками, макаронным салатом и бутербродами. Я добавляю толстый ломтик торта, тщательно завернутый в салфетку.

– Хочешь, я тебя прикрою? – Позади меня раздается голос Кэссиди.

Я поворачиваюсь лицом к своей лучшей подруге.

– А ты бы смогла? Я не могу отдыхать, не убедившись, что с ним все в порядке.

Она обнимает меня.

– С днем рождения, Лили. Просто будь осторожна, ладно? В той части города небезопасно так поздно ночью.

Поездка от «Салливана» до фабрики занимает всего десять минут. Я паркую машину в темном углу, куда не попадают уличные фонари, беру сумку и еду и пробираюсь по усеянной мусором земле ко входу.

Мое вечернее платье было сшито не для того, чтобы пробираться через заброшенные здания или выходить на улицу в холодную погоду. Шелк цепляется за ржавый металл, разрываясь с тихим звуком, который заставляет меня вздрагивать. Мои каблуки слишком громко стучат по разбитому бетону, объявляя о моем присутствии всем, кто может слышать… надеюсь, что никто.

Вокруг меня маячит фабрика, сплошные тени и разложение, в воздухе витает тяжелый запах ржавчины и старого масла. Но мне все равно. Ничто из этого не имеет значения больше, чем мальчик, которого я здесь хочу увидеть. Я знаю, что он будет раздражен, увидев меня. Поначалу он всегда так делает. Посуда в моей сумке дает мне повод быть здесь.

Впереди знакомое свечение отмечает его угол, свет от фонаря на солнечной батарее, который я принесла для него пару недель назад. Он читает. Он всегда читает, когда я нахожу его. Книга прислонена к его коленям, повернута так, чтобы на нее падал свет. Его толстовка с капюшоном задрана, защищая от декабрьского холода, ткань истончена на локтях. Напряжение натягивает его плечи, когда он слышит мои шаги, его тело замирает, что означает, что он оценивает уровень угрозы. Затем его голова поворачивается, и он видит меня.

– Ты пропустил мою вечеринку. – Это не то, что я хотела сказать, и я прикусываю губу.

Его взгляд возвращается к книге.

– Не совсем в моем вкусе.

– Я оставила тебе праздничную еду и торт. – Я ставлю свою сумку.

– Не нуждаюсь в благотворительности, Лили.

– Это не благотворительность. – Я опускаюсь рядом с ним так близко, что наши плечи почти соприкасаются. Холод от пола проникает мне под платье. – Это мой праздничный торт, и я хотела поделиться им с тобой.

Он поднимает руку, и его глаза встречаются с моими. У меня болит сердце от того, что я вижу в них. Усталость, голод и настороженность. Я беру его за руку, провожу пальцами по костяшкам. Они красные и потрескавшиеся от холода, кожа грубая.

– Почему ты не надел перчатки, которые я тебе подарила?

– Не могу нормально переворачивать страницы в перчатках. – Однако он не отстраняется. – Я тебе ничего не купил. Тебе следует вернуться к своим друзьям.

– Мне ничего не нужно. … Ну, во всяком случае, ничего, что стоит денег.

Он хмурится, высвобождает пальцы и закрывает книгу.

– Что это значит?

– Я хочу тебя. – Мое сердце колотится так сильно, что мне интересно, слышит ли он это. – Это мое желание на день рождения. Я хочу, чтобы ты был у меня первым.

Он замирает. Даже его дыхание останавливается.

– Ронан?

– Ты не знаешь, о чем просишь, – шепчет он хриплым голосом.

– Да, знаю. – Я поворачиваюсь к нему лицом, мои пальцы скользят вверх по его руке. Даже через толстовку я чувствую, какой он худой, какой холодный. – Я хочу тебя. Я хочу тебя уже несколько месяцев.

Он качает головой, но не отстраняется от меня. Его пульс подскакивает от моего прикосновения, когда мои пальцы находят его запястье.

– Лили, я не такой… Я не могу. – Он тяжело сглатывает. – Ты заслуживаешь лучшего, чем это. Чем я. Ты заслуживаешь большего, чем заброшенное здание и холодный пол. Твой первый раз должен быть в теплой комнате и мягкой постели, с кем-то, кто может подарить тебе жизнь.

Я прижимаю палец к его губам, заставляя его замолчать.

– Я заслуживаю именно того, чего хочу. И я хочу тебя.

Его глаза широко раскрыты и темны от голода, нужды и страха. Все, что он обычно пытается скрыть.

Я встаю и тянусь к подолу своего платья. Шелк шелестит на моей коже, когда я стягиваю его через голову и позволяю ему упасть к моим ногам, растекаясь красной лужицей по серому бетону. Ночной воздух холодит мою обнаженную кожу, вызывая мурашки на руках и груди, но я не чувствую холода. Не из-за того, как он смотрит на меня.

– Прикоснись ко мне, Ронан. – Я беру его руку и провожу ею по своей талии. Его пальцы сильно дрожат на моей коже, грубые и холодные, но до боли нежные. – Пожалуйста?

– Я не… Я никогда… – Он облизывает губы. – Я не хочу все испортить из-за тебя, Лили.

– Ты не сделаешь этого. – Я подхожу ближе, оказываюсь между его ног, где он сидит. – Поверь мне.

Его другая рука поднимается, двигаясь так медленно, как будто он боится, что я могу исчезнуть, если он прикоснется ко мне. Когда его пальцы касаются моих ребер, легкие, как перышко, и дрожащие, мы оба вздрагиваем. Я опускаюсь перед ним на колени и тянусь за своей сумочкой. Пачка презервативов, которую я убедила Кэссиди купить для меня, слегка позвякивает, когда я вытаскиваю ее. Его глаза расширяются.

– Ты планировала это?

– Я надеялась. – Я кладу пачку между нами. – Я действительно хочу, чтобы это был ты.

Он смотрит на пачку, потом снова на меня. Его зрачки расширены, дыхание поверхностное.

– Ты уверена? Потому что однажды мы… если мы…

Я заставляю его замолчать поцелуем. Его губы сначала холодные, но быстро согреваются под моими. На вкус он как зубная паста. Я знаю, что он заботится о том, чтобы умыться и почистить зубы, пользуется туалетами в закусочной, когда у него достаточно денег, чтобы что-то купить, или заправочной станцией, когда у него их нет.

Его руки скользят по моим бедрам, притягивая меня ближе к нему, затем исследуют вверх, медленно, благоговейно исследуя мое тело дрожащими пальцами. Когда его большой палец касается нижней части моей груди, я ахаю. Он тут же замирает, отдергивая руку.

– Неужели я…

– Не останавливайся. – Я отвожу его руку назад, прижимая ее к себе. Мое сердце колотится под его ладонью. – Пожалуйста, не останавливайся.

Он стонет, звук, вибрирующий в его груди, проникает в мою, затем он тянет меня вниз и укладывает поверх одеяла, на котором спит. Это грубая шерсть, колючая на моей спине, но пахнет им. Его руки все еще дрожат, когда он прикасается ко мне, его глаза темные и наполнены удивлением.

– Ты такой красивый, Phare. – Слова вылетают сами собой. – Слишком красивый для меня или для этого места.

Я тянусь к его толстовке, и он позволяет мне снять ее. За ней следует его футболка – потертый хлопок, который слишком много раз стирали вручную. Я провожу пальцем по резким линиям его ключицы, по рельефным мышцам груди. Он слишком худой, ребра видны под бледной кожей. Его мускулы были созданы скорее по необходимости, чем по выбору. Когда я тянусь к его джинсам, он ловит меня за запястье.

– Подожди. – Его голос напряжен. – Ты не обязана этого делать.

– Я хочу это. – Мои пальцы расстегивают пуговицу. – Я хочу тебя.

Когда мы оба обнажены, растянувшись вместе на одеяле, которое явно недостаточно защищает от холодного пола, исследуя пальцами и пробуя губы на вкус, мы медленно двигаемся. Никто из нас не делал этого раньше, но мы прикасаемся, пробуем на вкус и останавливаемся, наблюдая за реакцией друг друга и учась.

На фабрике холодно. Воздух между нами застывает от нашего дыхания. Но там, где наша кожа соприкасается, она обжигает настолько, что я забываю о холоде.

Первое прикосновение его языка между моих ног удивляет меня. Удивление, которое переходит в стоны, затем вздохи, пока он учится доставлять мне удовольствие. Его пальцы впиваются в мои бедра, удерживая меня неподвижно, в то время как его язык работает надо мной с целеустремленной сосредоточенностью. Пока мои пальцы не запутаются в его волосах, а мои бедра не будут покачиваться напротив его рта, в погоне за кайфом, к которому меня ведут его язык и пальцы. Удовольствие нарастает и нарастает, пока не достигнет вершины, обрушиваясь на меня волнами, которые заставляют меня выкрикивать его имя.

Когда я, наконец, кончаю, бескостная и трясущаяся, я нащупываю пачку. Мои пальцы неуклюжи, они все еще дрожат после оргазма. Я достаю один из пакетов и разрываю его. Его руки так сильно дрожат, что мне приходится помогать ему натягивать презерватив, стараясь прикасаться как можно нежнее.

А потом он склоняется надо мной, устраиваясь между моих бедер, его вес вдавливает меня в одеяло.

– Ты все еще можешь сказать «нет», – шепчет он, прижимаясь своим лбом к моему.

Я улыбаюсь ему и наклоняюсь, чтобы обхватить его пальцами. Он горячий в моей руке, твердый и готовый. Я подтягиваю его к себе, и он медленно погружается внутрь. Растяжка обжигает, и я не могу полностью проглотить вырывающийся стон. Он снова замирает.

– Я делаю тебе больно.

– Не останавливайся. – Я обхватываю ногами его бедра, притягивая его глубже. – Пожалуйста, не останавливайся.

Он задыхается, когда полностью оказывается внутри меня, все его тело дрожит от усилий оставаться неподвижным. Его поцелуи нежны, заглушая мои всхлипы, пока мы привыкаем друг к другу. Жжение медленно угасает, сменяясь полнотой от того, что он внутри меня.

– Ты чувствуешь… – Его голос срывается. – Боже, Phare.

Я обхватываю ладонями его лицо, наслаждаясь тем, как он смотрит на меня.

– Двигайся. Мне нужно почувствовать, как ты двигаешься внутри меня. Пожалуйста.

Он начинает медленно, так медленно, что это почти убивает меня. Изучает свое тело так же, как он изучает свои книги, запоминая каждую деталь. Каждое движение – это открытие. Я узнаю, как он вздрагивает, когда я провожу пальцами по линиям его ребер, как сбивается его дыхание, когда я целую его в шею. Он узнает, что заставляет меня выгибаться ему навстречу и что срывает нежные звуки с моих губ.

– Все в порядке? – он спрашивает снова, голос хриплый от беспокойства и едва сдерживаемого желания. – Ты уверена?

В ответ я притягиваю его ближе, показывая своим телом то, для чего не могу подобрать слов. Когда я крепче обхватываю его ногами, он стонет, теряя контроль. Его лоб прижимается к моему, дыхание прерывистое.

– Лили. – Теперь мое имя звучит в его устах по-другому. – Я долго не протяну.

– Я не хочу, чтобы ты делал это. – Я обхватываю ладонями его лицо, заставляя посмотреть на меня. Его глаза почти черные, радужки скрыты зрачками. – Кончай, Ронан. Теперь твоя очередь.

Это разрешение лишает его остатков самообладания. Его ритм сбивается, когда он зарывается лицом в мое горло, его дыхание обжигает мою кожу. Я обвиваю руками его шею, чувствуя, как он дрожит надо мной, внутри меня, мое имя прерывистой молитвой срывается с его губ, когда он кончает.

Это прекрасно. Это идеально.

Это все, чего я хотела…

После этого он пытается отодвинуться, но я крепче держу его.

– Пожалуйста, останься.

– Я раздавлю тебя.

Я целую его в плечо, ощущая вкус соли и кожи.

– Ты не сделаешь этого. Просто останься. На несколько минут.

Его вес наваливается на меня, заземляя и удерживая меня здесь в этот момент, который кажется слишком большим для слов. Его пальцы выводят узоры на моей коже, поэзия без звука, признания, которые он не произносит вслух.

– С днем рождения, Лили. – Его губы снова находят мои, нежные и сладкие.

Я улыбаюсь ему в губы.

– Лучший подарок на свете.

Он смеется. Не резким оборонительным смехом, который он обычно использует, а тем, который зарождается глубоко в его груди. В этот момент он не тот мальчик, который спит в заброшенных зданиях, и не тот мальчик, который бродит по школьным коридорам и библиотекам.

Он просто Ронан.

Он мой.

И я принадлежу ему.

Глава тридцать первая
РОНАН

Я сижу на кухне еще до рассвета, уставившись на инструменты, разложенные на столе. Мои руки недостаточно устойчивы для работы. Пока нет.

От недосыпа у меня болит голова. Глаза горят. Я ничего не ел со вчерашнего дня, но мой желудок восстает при мысли о еде. Даже мой кофе горчит на языке, заставляя кислоту бурлить у меня в животе с каждым глотком.

Я провожу рукой по лицу, двухдневная щетина царапает ладонь. Кожа кажется слишком натянутой, натянутой на кости, которые ноют от усталости. Мне нужно избавиться от этого чувства, пока оно не захлестнуло меня.

И по какой-то причине мои мысли возвращают меня к той ночи.

Фельдмана.

Нездоровый свет ламп над головой, гудение кулеров для напитков, холодный кафель под моими ладонями. Верещащая сигнализация, пока я сидел и ждал. Слишком устал, чтобы больше бороться.

Я никогда никуда не вламывался. Я воровал, когда магазины были открыты, когда я мог затеряться в толпе, и до выходов было легко добраться. Но той ночью? В ту ночь у меня ничего не осталось.

Я медленно умирал и больше не мог этого делать.

Черт.

У меня сдавливает грудь. Пульс неровный. Перед глазами все расплывается. Я вскакиваю на ноги, стул скрипит по полу, слишком громко в тихом доме. Мне нужно дышать другим воздухом, создать пространство между собой и стенами, которые сейчас кажутся слишком тесными.

Мои пальцы сжимают ключи от машины, прежде чем я успеваю передумать.

Поездка до Фельдмана занимает пятнадцать минут. Костяшки моих пальцев на руле все время белеют. Каждый красный сигнал светофора сменяется зеленым целую вечность. Каждый поворот приближает меня к конфронтации, к которой я не уверен, что когда-нибудь буду готов. Дважды я почти оборачиваюсь. Дважды я заставляю себя продолжать идти.

Какого черта я делаю?

Мое сердце колотится о ребра. По спине струится пот. Через лобовое стекло я вижу витрину от пола до потолка – та же выцветшая вывеска, те же холодильники для напитков вдоль стен, те же лампы дневного света, окрашивающие все в болезненно-желтый цвет. Парковка пуста, за исключением еще одной машины.

Я заставляю себя выйти из машины, пока не успел передумать.

Путь до двери кажется долгим. Ручка холодная под моей ладонью, когда я открываю дверь. Звенит колокольчик, и этот звук заставляет меня вздрогнуть.

Когда я вхожу, он стоит за прилавком и читает газету. Этот образ останавливает меня на полпути. Он такой знакомый, что причиняет боль.

Сколько раз я стоял на этом самом месте, отсчитывая монеты дрожащими руками, опустив голову, пытаясь быть невидимым?

Он поднимает взгляд, на его лице медленно проступает узнавание. Я молчу. Я не смог бы сказать, даже если бы захотел. У меня перехватило горло. Он аккуратно складывает газету и откладывает ее в сторону. В его движениях нет страха, но и гнева тоже.

Я прочищаю горло.

– Решил, что нам стоит поговорить.

– О той ночи? – В его тоне есть что-то, чего я не могу понять. – Или о том, что было потом?

– Обо всем… может быть? – Мои пальцы сжимаются в кулаки по бокам, пока я борюсь с желанием отступить и уйти. – Если, конечно, у вас есть время.

– Ты по-прежнему предпочитаешь черный кофе?

Вопрос застает меня врасплох. Он это помнит?

– Вы не обязаны…

– Только что приготовил свежий горшочек. – Он обходит стойку. – Можешь устроиться поудобнее, пока мы разговариваем.

Я остаюсь на месте, сбитый с толку его небрежным тоном.

– Вы не…

– Не что? – Одна бровь приподнимается. – Напуган? Зол? – Он наполняет две чашки, между нами поднимается пар. – Садись, Ронан. Терри придет заступать на смену через двадцать минут. У нас есть время.

Мои ноги немного подкашиваются, когда я подхожу к одному из столиков у окна. Он ставит чашку передо мной, затем садится на стул напротив.

– Может быть, ты ожидал другого приема? – В его голосе нет жара. – Потому что у меня было много времени, чтобы подумать о той ночи и о том, что следовало сделать по-другому.

– Вы не сделали ничего плохого. Я тот, кто…

– Ты плохо спал. Умирал с голоду. – Он медленно отхлебывает кофе. – Не думай, что я не заметил. Не думай, что другие тоже не заметили. Мы просто… не знали, как помочь, я думаю. Или, может быть, мы убедили себя, что это не то, что мы думаем.

Кофе обжигает, когда остывает. Есть на чем сосредоточиться, а не на чувстве вины, гложущем меня изнутри.

– Вы все равно не смогли бы помочь. Я бы не приняла это. – Мне приходится выдавливать слова.

Он вздыхает.

– Нет. Наверное, нет. У тебя был такой взгляд. Тот, который говорит, что принимать помощь опаснее, чем голодать.

Он не ошибается. Помощь всегда оказывалась на определенных условиях. Это означало быть кому-то обязанным и давать ему власть над тобой.

Кроме Лили.

Я отбрасываю эту мысль так же быстро, как она формируется.

– Хотя сейчас ты выглядишь лучше. Я имею в виду, чем той ночью. Но, думаю, со временем так и происходит.

– Так и есть.

– Знаешь, что мне больше всего запомнилось в ту ночь? – Его взгляд не отрывается от моего. Он не ждет моего ответа. – Каким ты был чертовски тихим. Ты не сбежал. Ты просто сидел там, ожидая копов.

Он ставит свою кружку на стол.

– Не следовало тебе выносить такой приговор. – Его голос тих. – Пять лет за первое преступление… особенно за то, когда ничего не было украдено и никто не пострадал… – Он качает головой. – Я не хотел выдвигать обвинения. Я сказал им об этом. Тебе нужна была помощь, а не тюремная камера. Но они продолжили собственное расследование и превратили тебя в пример, объясняющий, почему наркотики – это плохо.

– В некотором смысле, это было лучшее, что случилось со мной. – Я делаю еще глоток кофе и позволяю себе поделиться истиной, которую узнала. – Я был вымыт. У меня была крыша над головой, кровать для сна. Меня кормили три раза в день… и мне было тепло. Это больше, чем у меня было раньше.

– Тебе следовало прийти ко мне, а не вламываться. Если бы ты попросил о помощи, дело никогда бы не зашло так далеко.

– Это была не ваша проблема, которую нужно было решать.

– Нет, но владельцы магазинов, знаешь ли, кое-что замечают. – Он делает еще один глоток кофе, затем ставит чашку. – Трудно не заметить, когда кто-то разваливается на части прямо у тебя на глазах. И мы все наблюдали, как это происходило. Я видел, как ты худел, как тебя все сильнее трясло. Я видел, как ты угасал. И я позволил этому случиться потому что продолжал говорить себе, что у тебя должен быть член семьи, который помог бы тебе.

– Мне хорошо удавалось скрывать, насколько все было плохо.

– Не так хорошо, как ты думаешь. – Легкая улыбка приподнимает уголки его губ. – Та девушка, которая иногда приходила с тобой. Лили Глэдвин. Она тоже это видела.

Лили все видела. Вот почему мне пришлось оттолкнуть ее. Чтобы она еще больше не втянулась в мое падение.

Я смотрю на свой кофе. Поверхность темная, ничего не отражающая. Я не знаю, что сказать.

– Почему вы такой… – Я машу рукой, не в силах подобрать нужные слова.

– Понимающий? – Его губы приподнимаются. – Потому что я видел достаточно детей, проходивших здесь. Некоторым это удается. Некоторым нет. Те, кому это удается, обычно учатся перестать наказывать себя за то, что они сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить. Знаешь, в чем твоя проблема прямо сейчас? – Фельдман слегка наклоняется вперед. – Ты все тот же ребенок, который слишком напуган, чтобы попросить о помощи. Внутри ты убежден, что не заслуживаешь второго шанса. – Он протягивает руку и похлопывает меня по руке. – Сынок, послушай меня. Ты не можешь изменить того, что произошло. Но ты можешь выбрать, кем ты хочешь быть сейчас.

Колокольчик над дверью звенит прежде, чем я успеваю ответить. Чему я рад, потому что понятия не имею, что сказать.

– А вот и Терри. Как раз вовремя. – Фельдман встает, забирая наши пустые чашки.

Я поднимаюсь на ноги, чувствуя себя увереннее, чем когда пришла.

– Мне действительно жаль. – Слов кажется недостаточно, слишком мало для того, что я пытаюсь передать. – О той ночи.

– Я знаю. – Он направляется к стойке, затем останавливается. – Но дай мне одно обещание. В следующий раз, когда проголодаешься, войди через парадную дверь. Это работает лучше, чем разбивать окна.

Раздается смех, удивляющий меня.

– Да. Я это понял.

Когда я выхожу на улицу, солнце скрыто дождевыми облаками. Воздух холодный и влажный, но мне почему-то кажется, что все вокруг посвежело. Слова Фельдмана преследуют меня до машины, смешиваясь с воспоминаниями о Лили.

Я не могу изменить того, что я сделал с ней тогда, или слов, которые бросил ей прошлой ночью. И я все еще не думаю, что смогу подпустить ее достаточно близко, чтобы она снова что-то значила. Но, может быть, я смогу перестать быть оружием, которое выковали годы забвения и бездомности. Я могу перестать пытаться доказать, что я именно такой, каким все в этом городе ожидают меня видеть, и вместо этого понять, кем я хочу быть.