Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"

Автор книги: Ли Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

ПРИЗРАКИ НЕ ПЛАЧУТ
Л. ЭНН

Глава первая
РОНАН

Автобус дергается, замедляя ход, тормоза скрипят с низким ржавым шипением, от которого вибрирует все мое тело. Тошнота, бурлящая у меня в животе, не имеет никакого отношения к движению автобуса, а полностью связана с тем, где я нахожусь.

Этот город проглотил меня и выплюнул. Он оставил меня гнить на обочине дороги. Он не убил меня, но чертовски уверен, что пытался.

И теперь, подобно призраку, возвращающемуся в свою собственную могилу, я вернулся.

Мои пальцы сжимаются вокруг ремня спортивной сумки, ногти впиваются в изношенную ткань, пока швы не угрожают разойтись. Я цепляюсь за это, как за якорь против волны воспоминаний, угрожающей утащить меня на дно.

Дождь хлещет по окну, превращая внешний мир в искаженный визуальный кошмар из неона и теней. Мерцающая вывеска станции заливает красным мокрый тротуар, ее сияние слабеет и гаснет. Половина букв выгорела, поблекла, как пульс, который давно перестал биться.

Я знал, что так и будет. Я пытался убедить себя, что этого не произойдет, но я знал это нутром и в пустоте под ребрами, где поселился ужас.

Но мне все равно неприятно это видеть.

Город выглядит точно так, как я его помню. Адская дыра, куда отправляются умирать мечты, а надежда – это просто еще одно слово из четырех букв. Это место, где смотрят, как люди падают, и отворачиваются, делая вид, что не слышат звука падения.

И я действительно упал. Сильно. Удар до сих пор отдается эхом в моих костях и будит меня по ночам в холодном поту.

Автобус с хрипом останавливается, двери со стоном открываются, словно протестуя против усилий. Старик потирает руки, что-то бормоча кому-то, кого там нет. Женщина ерзает на своем сиденье, поправляя спящего ребенка, привалившегося к ее плечу. Через проход подросток в подтянутой толстовке прислоняется к окну, его пальцы выбивают бессмысленную дробь по колену.

Водитель резко выдыхает, нетерпеливо ожидая, когда люди встанут и уйдут. Я поднимаюсь на ноги, перекидываю сумку через плечо и выхожу в проход. Никто не смотрит на меня.

Хорошо. В этом городе за мной наблюдали столько, что хватит на несколько жизней.

Мои ноги затекли, мышцы напряжены от слишком многих часов, проведенных в тесном пространстве. Каждый инстинкт кричит мне сесть обратно и продолжить путь до следующего города. Но я этого не делаю. Я заставляю себя пройти в начало автобуса.

Затем, на полсекунды, я ловлю свое отражение в окне. И на полувздохе я вижу его.

Ввалившиеся глаза. Кожа слишком туго натянулась на ребрах. Одежда, в которой он нырял в мусорный контейнер, и рукава, слишком длинные для его рук, тонули. Выражение его лица. Господи, это выражение. Оно до сих пор преследует меня. Это взгляд человека, который понятия не имеет, что его ждет, но в глубине души знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Все в нем говорит о том, что он ребенок, который не знает, как дать отпор.

А потом он исчез. Поглощенный темным стеклом и замененный кем-то совершенно другим.

Мужчина, покрытый чернилами, мускулы рельефны от необходимости, лицо непроницаемо. Тело, которое больше не выглядит истощенным. Человек, который научился наносить ответный удар или умереть, и который носит свои шрамы как броню.

Я спускаюсь на землю, и дверь автобуса с шипением закрывается за мной. Двигатель урчит, затем автобус уезжает, поглощенный темным участком шоссе за станцией, и оставляет меня стоять здесь, среди обломков моего прошлого.

Может быть, возвращение сюда – ошибка. Нет. Это определенно ошибка.

Я уже поворачиваюсь к билетному автомату, прежде чем мой мозг успевает понять, что делает мое тело. Я останавливаю себя, хватаюсь за спинку скамейки и удерживаюсь на месте. Соприкосновение с холодным металлом вызывает ледяной шок в моей руке, но это останавливает реакцию полета.

Я делаю глубокий вдох через нос, выдыхаю через рот, затем повторяю действие. Каждый выдох выходит маленьким белым облачком передо мной. Доказательство того, что я действительно здесь, действительно снова дышу отравленным воздухом этого города.

Поношенная ткань моей толстовки с таким же успехом могла бы служить папиросной бумагой для защиты от холода, который пробирает меня до мозга костей, пробуждая призраки старых болей, которые, как я думал, я похоронил. Мое плечо пульсирует в том месте, где оно было вывихнуто. Мои ребра болят там, где они были сломаны. К горлу подступает желчь. Я проглатываю это, поправляю сумку на другом плече и оглядываюсь по сторонам.

На дороге нет ни машин, ни голосов, разносящихся в воздухе. Все, что я слышу, – это гул уличных фонарей, затихающее гудение неоновой вывески над моей головой и шепот моего пульса в ушах. В воздухе пахнет мокрым асфальтом, бензином и ржавчиной.

В этой части города тихо. Слишком тихо. Это напоминает мне о тишине, которая наступает непосредственно перед казнью, когда все затаивают дыхание и отсчитывают секунды до того, как опустится гильотина. Я не могу не задаться вопросом, не ради ли это своей казни я здесь.

Мои пальцы подергиваются. Привычка, от которой я никогда не мог избавиться. Я сгибаю их, пытаясь снять напряжение с суставов, и пытаюсь убедить себя, что мне не нужно быть готовым к драке.

Но в том-то и дело, что это старые инстинкты. Они не умирают. Они ждут и наблюдают, а затем всплывают на поверхность, когда вы этого не хотите.

Чем дальше я ухожу от станции, тем больше тишина кажется мне удавкой. Годы, потраченные на то, чтобы запомнить все выходы, и сон с одним открытым глазом – все возвращается вспять.

Уличный фонарь над головой мерцает, отбрасывая мою тень на мокрый тротуар нетвердыми очертаниями. На секунду тень кажется слишком тонкой, слишком маленькой. Как мальчик, которым я когда-то был, пытается сбежать от мужчины, которым я стал.

Я поправляю сумку еще раз и начинаю идти. Семи лет достаточно, чтобы все изменилось… или ничего. Судя по тому, что я вижу, этот город ничего не выбирал.

Есть витрины, которые я помню, а некоторые – нет. Бар «Салливан» на Первой улице исчез, его место заняло заведение, слишком старающееся выглядеть новеньким. Треснувшее стекло на двери, однако, не изменилось, и неоновые огни закусочной через дорогу отражаются в нем, как в разбитом зеркале.

Вывеска закусочной все еще мерцает, но половины букв на ней нет – их стерло время и небрежность. Я обычно прижимался лицом к этому окошку, проверяя, насколько там много народу, когда наскребал достаточно мелочи на кофе. При воспоминании об этом у меня сжимаются челюсти. Я мог бы зайти и купить полноценный обед прямо сейчас, если бы захотел. Мой желудок скручивает от этой мысли. Деньги не заглушают чувство голода. Это просто меняет то, по чему вы изголодались.

Куда бы я ни посмотрел, я вижу признаки города, медленно гниющего изнутри. Краска длинными полосами отслаивается от дверей. Водостоки прогибаются под тяжестью многолетнего забвения, а заколоченные окна показывают, сколько предприятий закрылось. Это место умирает. Так было десятилетиями, но люди, которые здесь живут, отказываются это признавать. И вот, это просто продолжается, так же, как зомби в фильмах.

Мимо проезжает машина, ее шины шуршат по мокрой дороге. Над магазином, которого не было, когда я был в городе в последний раз, слабо светится окно на втором этаже. Колышется занавеска. Кто-то там, наверху, наблюдает.

Каждое нервное окончание оживает. Мои плечи напрягаются, и я поднимаю голову, отказываясь прятаться в тени. Тогда эти глаза принадлежали людям, которые видели постороннего, того, кто вызывал у них дискомфорт. Того, кто разрушал их город. Интересно, что они видят сейчас.

Ребенок, который воровал еду и спал плохо? Тот, кто доказал, что все ужасные вещи, которые они шептали обо мне, были правдой? Или кое-что похуже. Призрак, который осмелился вернуться.

Я не останавливаюсь и не замедляю шаг, и я не пытаюсь увидеть, кто наблюдает за мной через это окно. Я сохраняю ровный темп, дыхание ровное, руки свободно опущены по бокам, а не сжаты в кулаки. По крайней мере, этому я многому научился за годы моего отсутствия. Я знаю, как пройти по месту, не выглядя при этом добычей.

Когда я добираюсь до дороги, где раньше стоял старый мотель, я с облегчением обнаруживаю, что он там и все еще работает. Вывеска соответствует вывеске автобусной станции, полумертвой, как и все остальное в этом месте. Неоновая вывеска мерцает то красным, то пустым, как будто она не может решить, нужны ли ей клиенты или просто хочется сдаться.

Парковка в основном пуста, за исключением ржавого пикапа и седана, видавшего лучшие годы. Сорняки пробиваются сквозь трещины в асфальте, и во всем этом месте создается впечатление, что бизнес держится скорее из чистого упрямства, чем из-за прибыли.

Напряжение в моих плечах немного спадает. С этим я справлюсь.

Я толкаю дверь и переступаю порог. Внутри спертый воздух, пахнущий застарелым сигаретным дымом и плесенью, от которого у меня перехватывает горло. Ковер местами вытерся до подложки, вытертые дорожки отмечают, где до меня прошли тысячи ног. Деревянные панели на стенах выглядят так, словно их не обновляли с семидесятых. Маленький телевизор за стойкой регистрации показывает какое-то ночное ток-шоу, громкость убавлена настолько, что по экрану движутся не более чем фигуры.

Женщина за стойкой даже не поднимает глаз, когда я спрашиваю номер. Она просто указывает на приклеенный к прилавку прейскурант цен, пожелтевший от времени и загибающийся по краям. Ее ногти обкусаны до корней, на том, что от них осталось, облупился красный лак.

Я оставляю достаточно наличных на одну ночь. Больше, чем стоит номер, но я понял, как важно не задавать вопросов и не привлекать внимания.

Она бормочет что-то о времени оформления заказа и протягивает мне ключ. Настоящий ключ, а не карточку. Затем она возвращается к своей книге.

Меня это устраивает. Я тоже не из тех, кто ведет бессмысленные разговоры.

Моя комната на втором этаже. Металлическая лестница снаружи скользкая от дождя, перила шатаются под моей рукой, ржавчина осыпается на ладонь. Замок заедает прежде, чем он поворачивается, и когда я вхожу внутрь, меня обдает запахом дешевого моющего средства и затхлой воды. Я бросаю свою сумку на пол, пинком захлопываю дверь и оглядываюсь.

Мебель поцарапана и помята. На прикроватной тумбочке виден ожог от сигареты, несмотря на табличку «Курение запрещено». Все это не имеет значения. Я останавливался в гораздо худших местах, чем это.

Пройдя вглубь комнаты, я сажусь на край кровати. Покрывало жесткое и шершавое, но мне все равно. Сон – это не то, в чем я когда-либо был хорош. Пружины скрипят под моим весом, когда я ложусь на спину. На потолке коричневое пятно, которое выглядит так, будто пробыло там много лет, медленно расползаясь, как синяк, который никак не заживет.

Тишина проникает мне под кожу. Годами я привык к шуму. Разговоры сквозь стены, шаги, гул ламп дневного света. Постоянный фоновый шум людей, живущих друг на друге. Эта тишина совсем другая. Тяжесть этого города давит на меня. Она в стенах, в полу, в облупившейся краске и жужжащей вывеске мотеля, пробивающейся красным светом сквозь тонкие занавески. Она в каждом моем вздохе.

Я провожу рукой по лицу и тяжело вздыхаю. Это не помогает. Выдох просто заполняет комнату, затем исчезает, снова оставляя меня в одиночестве.

Тишина освобождает место для мыслей, которых я не хочу иметь, и для воспоминаний, которые лучше похоронить. Это заставляет меня вспомнить, когда я в последний раз был в этом городе. Отчаяние, которое тогда сжимало мне горло, теперь другое, но оно все еще здесь.

Все еще ждет, когда я снова упаду.

Но этот город никого не ловит. Он просто наблюдает, как они достигают дна, а затем сметает обломки. Я видел, как это происходило. Черт возьми, я жил этим. Я до сих пор храню напоминание о том, что происходит, когда ты позволяешь себе поверить, что кто-то может протянуть руку и предотвратить твое падение.

Я переворачиваюсь на бок. Матрас слишком жесткий, одеяла слишком тонкие. В углу оживает старый обогреватель, каждое жужжание звучит так, будто он задыхается, но это лучше, чем тишина. Звук напоминает мне о другой ночи. Другом месте. Другой версии меня. Я пытаюсь быть на шаг впереди прошлого, пока оно не поглотило меня целиком.

Я пережил это тогда. Переживу и сейчас. Это единственное, в чем я всегда был хорош. Но выживать и жить – это не одно и то же.

Я прижимаю руку к груди, пытаясь сдержать тревогу, которая угрожает нарастать. Мое сердцебиение барабанит по ладони в том ритме, который раньше будил меня посреди ночи и заставлял расхаживать до рассвета, потому что оставаться неподвижным было все равно что тонуть.

– Он оставил кое-что для тебя. – Слова адвоката эхом отдаются в моей голове. Как будто это должно что-то значить. Как будто этого должно быть достаточно, чтобы вернуть меня обратно.

Я не знаю, что я должен здесь найти. Прошлый опыт подсказывает мне, что мне это не понравится, что бы это ни было. Но я здесь. Даже если это не по моему собственному желанию. Я здесь, потому что некоторые призраки отказываются оставаться похороненными, а некоторые долги требуют оплаты.

Снаружи снова усиливается дождь, барабаня по окну. Звук должен быть успокаивающим, белый шум, который поможет мне заснуть, но вместо этого он заставляет меня вспомнить все ночи, которые я провел, слушая стук дождя по заводской крыше, пытаясь убедить себя, что завтра будет лучше. Что каким-то образом, где-то для меня нашлось место, где не нужно было убегать, прятаться или притворяться, что я не медленно угасаю.

Я зажмуриваю глаза и заставляю себя дышать медленнее. Вдох через нос, выдох через рот. Техника, которой меня научили на терапии. Та, которая должна успокоить нервную систему и заставить ваше тело думать, что вы в безопасности, когда все инстинкты говорят об обратном.

Когда это не срабатывает, я пытаюсь позволить усталости затянуть меня на дно. Такая пронизывающая до костей усталость, которая приходит от того, что слишком долго носишь в себе слишком много воспоминаний.

Завтра.

Я разберусь с этим завтра. Хотя я знаю, что мне не следовало возвращаться. Я скажу себе, что это место не имеет надо мной никакой власти. Я пойду туда и столкнусь лицом к лицу со всеми вещами, которые, как я думал, никогда больше не увижу.

Лгать всегда было легче, чем говорить правду.

Но правда ждет. Она всегда ждет. Терпелива, как и хищники. Скорчилась в темноте, наблюдая, как ты, спотыкаясь, подбираешься все ближе, пока не становится слишком поздно.

Разница в том, что на этот раз я уже не тот ребенок, который раньше убегал от этого. На этот раз я знаю, как нанести ответный удар.

Глава вторая
ЛИЛИ

Сейчас семь утра, и в моем классе тихо.

Я люблю это время суток, когда комнату еще не заполнили хаос и радость двадцати детей из детского сада. Утренний свет проникает сквозь свисающих с потолка бумажных рыбок, отбрасывая синие и зеленые тени на свежевымытые столы. В комнате пахнет дезинфицирующим средством и вчерашними художественными работами – смесью засохшей краски и клея, которая никогда полностью не выцветает.

Пока мой кофе остывает на столе, я включаю режим утренней активности. «Месяц океана» всегда пробуждает в детях творческие способности. Вчера Маркус потратил двадцать минут, объясняя, что акулы на самом деле «просто большие плавающие собаки», и я до сих пор нахожу блеск в интерпретации Софии морской звезды. Искорки улавливают свет, как крошечные чешуйки, разбросанные по каждой поверхности, которые невозможно полностью убрать, независимо от того, насколько тщательно я обращаюсь с пылесосом.

Мой телефон жужжит. Еще до того, как проверяю, я знаю, что это будет еще одно сообщение от мамы, спрашивающей, приду ли я к ней на ужин в воскресенье. В последнее время она все настойчивее говорит о том, что нужно «встретить кого-нибудь хорошего», как будто быть двадцатипятилетней и незамужней – это какое-то личное оскорбление ее родительскому воспитанию. У нее были добрые намерения, и с тех пор, как умер папа, она стала лучше осознавать, как проходит время, так что я не принимаю это слишком близко к сердцу. Я быстро посылаю в ответ «не могу дождаться» и возвращаюсь к приготовлению контейнера с голубыми водяными шариками.

Первые звуки детских голосов доносятся из окон как раз в тот момент, когда в дверях появляется Дженни из приемной. Она практически вибрирует на месте, как всегда, когда у нее появляются сплетни, которые она не может сдержать. Ее глаза блестят, и она делает то, при чем раскачивается вперед на цыпочках, как будто новость может физически сама собой сорваться с ее губ. Мои губы подергиваются, и мне приходится сдерживать смех, пока я жду, когда она заговорит.

– Ты не поверишь, кого Сара только что видела входящим в офис Митчелла.

Я продолжаю отмерять капли воды.

– Опять мистер Питерсон? С кем его застукали в постели на этот раз?

– Не мистер Питерсон. Ронан Оливер.

Мерный стаканчик выскальзывает из моих пальцев. Голубые бусинки рассыпаются по полу, закатываясь под столы и стулья. Звук их ударов о линолеум слишком громкий в тишине, наступившей после ее слов. Гром отдается у меня в ушах, и мое зрение затуманивается, а дыхание перехватывает где-то между легкими и горлом. Я хватаюсь за край стола, впиваясь ногтями в гладкую ламинированную поверхность, пока давление не доходит до запястий.

Должно быть, я ослышалась. Она не просто произнесла это имя. Она не может быть серьёзной.

– Что? – Слово выходит сдавленным.

Дженни присаживается на корточки, чтобы собрать несколько ближайших к ней бусин.

– Сара открывала офис, когда он вошел. Она сказала, что сначала не узнала его. Он выглядит совершенно… ну, он выглядит по-другому. Но секретарша Митчелла назвала его по имени, и… – Она колеблется, вероятно, наконец вспомнив все, что произошло перед его уходом … все, о чем шептались в этом городе несколько месяцев спустя.

Конечно, она помнит. Каждый помнит версию того, что произошло, даже если никто из них не знает всей правды.

Я заставляю себя дышать и медленно разжимаю пальцы, затем опускаюсь на колени, чтобы убрать бусины.

– Мне нужно закончить подготовку к приезду детей. – Мой голос звучит слишком высоко, слишком бодро.

– О, Лили. – Ее голос нежен. – Прости. Я забыла. Ты…

Забыла? Я сдерживаю пронзительный смех. Она не забыла. Никто в этом городе ничего не забывает.

– Я в порядке. – Я пересчитываю бусинки, пока беру их в руки.

Семь.

Восемь.

Девять.

– Это было давно. Мы были просто детьми. – Я поражаюсь тому, как отстраненно это звучит. Как эти слова отвергают то, что произошло тогда, как нечто несущественное для меня.

Дженни высыпает собранные бусинки в сенсорную коробку, затем выпрямляется.

– Мне лучше вернуться в офис. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Я киваю, и она спешит прочь. Вероятно, чтобы поделиться новостью с другими до начала занятий, с людьми, которые вспомнят разные фрагменты истории, которую, как им кажется, они знают. Они будут строить догадки, шептаться и создавать свою собственную версию того, что это значит, что он вернулся.

Почему он вернулся?

Я запихиваю воспоминания о темноволосом, темноглазом мальчике с синяками под глазами обратно в ментальный ящик, в котором я их храню.

В последний раз проверяя комнату на наличие разбросанных бусин, я останавливаюсь, чтобы достать горсть из-под стола. Каждая, которую я беру, прохладная на ощупь, твердая и реальная. Я сосредотачиваюсь на этом, а не на том, как сдавило мою грудь, на комке в горле, на жжении в глазах и тошнотворном ощущении в животе. Но тут мой взгляд падает на календарь, приколотый к стене.

Семь лет.

Я потратила семь лет, строя жизнь, которая не имеет к нему никакого отношения. Колледж, где я снова научилась спать по ночам. Диплом преподавателя, который дал мне цель. Этот класс, где я создала что-то значимое. Эта версия меня, которая не вздрагивает от имен и воспоминаний. Которая не просыпается в слезах по ночам и не размышляет о том, что могло бы быть.

А теперь…

Я качаю головой.

Протягивая руку назад, чтобы прижать ладонь к пояснице, где боль уже начала утихать, я возвращаюсь к сенсорному столу. Мои руки дрожат, когда я высыпаю оставшиеся шарики в мусорное ведро. Вода переливается через край, пропитывая мой рукав, и я тянусь за бумажным полотенцем, когда раздается стук в дверь, который заставляет меня подпрыгнуть. Сердце подскакивает к горлу, я оборачиваюсь. Но это всего лишь Клэр, еще одна учительница, с кофе в руке.

Как ты думала, кто бы это мог быть?

Из ее кружки поднимается пар, и на ней уже надет перепачканный краской фартук, означающий, что она готовила художественные проекты в своем классе.

– Это выглядит великолепно! – Она смотрит на тему океана. – Хотя … тебе, возможно, захочется передвинуть мобиль с медузами повыше. Ты помнишь, как в прошлом месяце Томми пытался прыгнуть и захватить планеты?

Я смеюсь, и меня удивляет, насколько нормально это звучит. Пугает, как легко учитель возвращается на место.

– Это уже в моем списке. Вместе с «медузы на самом деле не похожи на зонтики», спасибо маме Зака, морскому биологу.

Но даже когда я заканчиваю обустройство, когда родители высаживают своих детей, когда я улыбаюсь и приветствую каждое маленькое личико, узел в моем животе затягивается.

– Мисс Глэдвин? – В дверях появляется мама Томми, держа сына за руку. На ее лбу появляются озабоченные морщинки. – Вы хорошо себя чувствуете? Вы выглядите бледной.

Я прижимаю руку к щеке.

– Я в порядке. Просто плохо спала.

– Что ж, обязательно отдохните в эти выходные. – Она смотрит на меня материнским взглядом, который говорит, что она не совсем уверена.

Я киваю и улыбаюсь, пока она не оставляет Томми со мной и не уходит. Затем мне приходится ухватиться за край стола, чтобы не упасть.

Я говорю себе, что это не имеет значения.

Я говорю себе, что прошло семь лет.

Я говорю себе, что мне все равно.

И в ответ мое сердце подсказывает мне, что я лгунья.

Утро проходит в дымке маленьких ручек и важных вопросов. Я помогаю Томми трижды завязать шнурки на ботинках, мои пальцы, которые должны быть автоматичны, неуклюже возятся с петлями. Я помогаю Софи преодолеть ее страх прикасаться к водяным шарикам, хотя мои руки дрожат, когда я показываю ей.

– Но что, если это рыбья икра, и она вылупится, пока я к ней прикасаюсь?

– Они просто пластиковые, милая. Видишь, как они подпрыгивают? – Я кладу один ей в ладонь и наблюдаю, как страх на ее лице сменяется удивлением. Это происходит так быстро, как всегда бывает с детьми.

Если бы только исцеление взрослых работало так же.

Я прекращаю два спора о том, кто наденет блестящую шляпу-рыбку во время драматического представления. Я выношу решение в споре по поводу владения карандашом, который перерастает в слезы, прежде чем мне удается привлечь их внимание обещаниями дополнительного времени для рисования. Я помогаю Заку в третий раз написать «octopus».

Я должна полностью отдаваться работе. Эти дети заслуживают моего безраздельного внимания. Вместо этого я продолжаю слышать голос Дженни в своей голове.

Юридическая контора Митчелла … его видели входящим внутрь. Почему? По какому поводу ему нужно было встретиться с адвокатом?

И почему именно здесь?

Во время кружка я перепутала слова нашей песни за обедом – песни, которую я пела тысячу раз до этого. Дети смотрят на меня в замешательстве, их маленькие личики сосредоточенно морщатся, когда они пытаются следить за моими сбивчивыми текстами. Я заставляю себя рассмеяться и превращаю это в игру, так что им приходится меня поправлять. Они хихикают и поют громче, радуясь, что их учитель совершает ошибки.

Когда Джексон спрашивает, почему у осьминогов три сердца, мне приходится попросить его повторить вопрос дважды, прежде чем я смогу сосредоточиться и ответить.

– Мисс Глэдвин? – Эмма дергает меня за рукав, ее лицо серьезное. – Почему вы выглядите грустной?

– Мне не грустно. Я просто напряженно думаю обо всех удивительных морских существах, которых ты рисуешь.

Она долго изучает меня, склонив голову набок, с той пугающей проницательностью, которая присуща некоторым пятилетним детям. Затем она протягивает мне свой испачканный фломастерами шедевр, покрытый дикими завитками фиолетового и золотого, которые могут быть любыми, какими только пожелает воображение.

– Вот. Это радужная рыбка. Знаете, они волшебные.

– Спасибо, Эмма. – Мой голос немного дрожит. – Это прекрасно.

Она лучезарно улыбается мне и берет чистый лист бумаги, довольная тем, что исправила все, что не так в моем мире.

Если бы только все было так просто.

Ко сну я благодарна за приглушенный свет и тишину. Двадцать маленьких тел растянулись на своих матрасах, тихо дыша. Я сижу за своим столом, предположительно просматривая планы уроков на следующую неделю, но в голове у меня стучит, и я не могу сосредоточиться. Моя ручка парит над бумагой, в то время как слова Дженни, сказанные этим утром, как барабанный бой звучат в моей голове, смешиваясь со старыми воспоминаниями, которые я так старательно пыталась похоронить.

Клэр останавливается, прокрадываясь в комнату с двумя свежими чашками кофе в руках.

– Тяжелый день?

– Просто устала. – Я принимаю кофе, обхватываю руками теплую чашку и вдыхаю насыщенный аромат.

Она прислоняется к моему столу и говорит тихо, чтобы не потревожить спящих детей.

– Дженни рассказала мне о… – Она машет рукой. – Знаешь, если тебе нужно поговорить…

– Я в порядке. – Слова приходят автоматически, рефлекс, выработанный годами практики. – Правда.

Она мне не верит. Это видно по тому, как она хмурится, как ее взгляд задерживается на моем лице.

– Лили, я знаю тебя с тех пор, как нам было три. Я знаю, как выглядит твое «я в порядке», и это не то состояние.

Я делаю глоток кофе, чтобы выиграть время. Жидкость обжигает мне язык.

– Что тебе сказала Дженни?

– Что он вернулся. Что секретарша Митчелла видела его. – Клэр делает паузу. – Я помню выпускной год. Как ты смотрела на него. Как ты была опустошена, когда…

– Мне было восемнадцать. В восемнадцать лет мы все совершали глупости.

– Любить кого-то – это не глупость.

Я ставлю свой кофе, прежде чем мои трясущиеся руки выдадут меня.

– Мне нужно начинать будить детей.

Клэр смотрит на меня еще мгновение, затем сжимает мое плечо.

– Я здесь, если понадоблюсь. Я серьезно.

После того, как она уходит, я смотрю на стену, пока приколотые к ней картины не расплываются воедино.

Последний час дня уходит на уборку художественных площадок, пока дети болтают, высказывая все, что приходит им в голову.

– Но почему они не могут ходить по суше? – Эйден хочет знать, его четырехлетняя логика настаивает на том, что если киты могут прыгать, то акулы должны уметь ходить.

Я помогаю счищать краску с лица и рук, и к тому времени, когда последний родитель забирает своего ребенка, моя улыбка кажется хрупкой. Мышцы на моих щеках болят от усилий казаться нормальной, быть такой учительницей, какой я нужна детям. Я машу Джексону и его маме на прощание и смотрю, как они идут через парковку, пока не исчезают за углом.

Здание медленно пустеет. Голоса в коридорах затихают. Заводятся моторы автомобилей. Тишина, оставшаяся позади, слишком громкая.

Я начинаю свою рутинную работу в конце дня – навожу порядок на столах, упорядочиваю запасы на понедельник и обновляю журналы общения с родителями. Знакомые задачи должны быть заземляющими, успокаивающими.

Но это не так.

В меркнущем свете класс выглядит по-другому. Тени на полу становятся длиннее и гуще, чем утром. Бумажные рыбки, свисающие с потолка, слегка покачиваются на ветерке из кондиционера. Их движения напоминают мне что-то, кого-то…

Я беру свою сумку, дважды проверяю, все ли заперла, затем направляюсь к своей машине. Парковка сейчас почти пуста. Остались машины нескольких учителей, их владельцы, вероятно, заканчивают подготовительную работу или выставляют оценки. В воздухе царит та особенная тишина, которая наступает перед заходом солнца, когда кажется, что все подвешено между одним моментом и следующим. Мои ключи дважды не попадают в замок, прежде чем мне удается отпереть дверь и попасть внутрь.

Моя квартира находится недалеко от школы. Ничто в этом городе не находится так далеко, но поездка занимает у меня больше времени, чем обычно, потому что я езжу домой долгим путем. Я говорю себе, что это для того, чтобы избежать часа пик, хотя на самом деле здесь ничего подобного нет. Правда в том, что я избегаю улицы, где находится офис Митчелла, хотя уверена, что он уже давно уехал оттуда.

Когда я наконец прихожу домой, я стою под душем, пока вода не остывает. Я надеваю пижаму – старую студенческую футболку, размякшую от времени и стирки – и пытаюсь сосредоточиться на завтрашних заданиях. Планирование урока. Покупка продуктов. Художественные принадлежности нуждаются в пополнении.

Мой телефон гудит от сообщений от друзей о планах на выходные. Кэссиди спрашивает, готова ли я посетить фермерский рынок в воскресенье. Другая подруга организует девичник с энтузиазмом, наполненным эмодзи. Я должна ответить. Я должна заботиться о нормальных вещах, таких как поздние завтраки по выходным и вечера кино, а также о том, в каком ларьке на рынке самый лучший мед.

Вместо этого я оказываюсь у окна и смотрю на улицу внизу. Ночью город выглядит мягче, тени размывают его края, уличные фонари создают в темноте янтарные лужи. Отсюда все выглядит красиво, но я знаю лучше.

Я прижимаюсь головой к прохладному стеклу и закрываю глаза. От моего дыхания запотевает окно, и когда я снова открываю их, вид расплывается.

Где-то там, он вернулся. Дышит тем же воздухом, что и я. Ходит по тем же улицам. Спит ли он или бодрствует и гадает, как снова здесь оказался … такой же, как я?

Сон, когда он наконец приходит, беспокойный. Я мечусь между воспоминаниями и снами, никогда не будучи до конца уверенной, что есть что. В один момент я проверяю работы, а дождь барабанит в мое окно. В следующий раз мне снова восемнадцать, я пишу заметки, которые не должна была писать, и даю обещания, которые не смогла сдержать. Мое юное «я» понятия не имело, что грядет и чего будут стоить эти обещания.

Часы на моем прикроватном столике показывают 3:23 ночи, когда я, наконец, оставляю попытки заснуть. Зеленые цифры светятся в темноте, отмечая время, которое, кажется, перестало двигаться вперед.

Сейчас слишком поздно просыпаться, слишком рано вставать и слишком тихо, чтобы заглушить мысли, которые я семь лет пыталась заглушить.

Темнота давит на мое окно, густая и тяжелая. Через пару часов мне придется встать и притвориться. Улыбаться в нужные моменты и говорить все нужные вещи. Потом я проведу воскресенье с Кэссиди и моей мамой и повторю все это снова.