Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"

Автор книги: Ли Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Глава тридцать вторая
ЛИЛИ

Зеркало не лжет.

Мои пальцы касаются отметин, которые он оставил на моем горле. Темные синяки, расцветающие фиолетовым и синим, с желтыми краями. Каждый из них болит от моего прикосновения, свидетельствуя о том, что везде побывал его рот. Самый большой находится у основания моего горла, на нем видны следы зубов, если присмотреться повнимательнее. Я прижимаюсь к нему, наблюдая, как морщится мое отражение, нуждаясь в боли, которая вернула бы меня в реальность.

Но дело не только в моем горле. Следы разбегаются по моей ключице, исчезая под рубашкой. Мои губы все еще чувствительны, когда я прикасаюсь к ним. Вдоль моей челюсти и шеи горит кожа. А между ног… другого рода боль. Та, что разгорается при каждом движении, при каждой смене положения тела.

Все мое тело – запись того, что произошло прошлой ночью. Это похоже на лихорадочный сон.

После ссоры с Эми и Кейт Кэссиди настояла, чтобы я вернулась к ней домой. Она не стала выпытывать подробности о том, что произошло, пока я была на улице с Ронаном, просто приготовила горячий шоколад, который я не пила, и сидела со мной, пока я смотрела в никуда. Когда тишина стала слишком тяжелой, она включила телевизор и позволила звукам случайных передач наполнить комнату.

– Ты не обязана говорить об этом, – сказала она где-то после полуночи. – Но я здесь, если понадоблюсь.

Тогда я не могла подобрать нужных слов. У меня не было способа объяснить, что я чувствовала, когда он снова прикасался ко мне, чувствовать его рядом с собой, слышать его голос, грубый и жаждующий, мне на ухо, прежде чем он превратил это во что-то жестокое.

Я не спала, ворочалась с боку на бок в ее комнате для гостей и смотрела, как тени движутся по потолку, заново переживая каждое мгновение, каждое прикосновение и каждое слово, которое он произнес. Когда взошло солнце, я оставила Кэссиди записку на кухонном столе и выскользнула, не разбудив ее.

Мне нужно заехать домой и переодеться. Я позвоню тебе позже.

Она будет волноваться, но я не могу столкнуться с ее беспокойством прямо сейчас или с вопросами, которые она будет сдерживать всю ночь напролет.

И теперь, в моей собственной ванной, мне негде спрятаться от правды.

Я тянусь за консилером. Кисточка дрожит в моей руке, когда я наношу ее на самые темные отметины. На фоне синяков она выглядит жалко. Фиолетовый просвечивает, насмехаясь над моей попыткой. Я пробую более темный оттенок. Потом еще один. Но их ничто не скрывает.

Кисточка для макияжа со стуком падает в раковину, и я хватаюсь за края столешницы, мое зрение затуманивается из-за слез, наполняющих глаза.

Ты такая же, как они. Ты всегда видела только то, что хотела видеть.

Всплеск гнева застает меня врасплох.

Он ошибается. Я видела его тогда. Когда все остальные отвернулись, я увидела его. Я знала его так, как никто другой.

Но сейчас? Слова звучат как коварный шепот.

Я совсем не знаю эту его версию. Я не знаю, что тюрьма сделала с ним, или как жизнь обошлась с ним после освобождения. Я понятия не имею, кем он стал за все годы, прошедшие с тех пор по настоящее время.

И это не имеет значения, потому что прошлой ночью я поняла, что ничего не изменилось. Мое тело все еще помнит его. Мое сердце признало правду, которую я пыталась отрицать с тех пор, как он вернулся и я увидела его на улице.

Я никогда не переставала любить его.

Слезы из моих глаз стекают по щекам, и я опускаюсь на пол в ванной, прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

Последнее, что я сказала Кэссиди прошлой ночью перед тем, как мы легли спать, вспоминается мне.

Я не знаю, почему я позволяю ему так влиять на меня.

Но это ложь. Я действительно знаю. Я могла бы притвориться, что это были воспоминания, отголосок первой любви, которая никогда до конца не угасала. Я могу возразить, что мне любопытно, кем он стал, что это потому, что я так и не нашла никакого завершения. Но дело не в этом.

Я все еще люблю его.

Мой телефон вибрирует на тумбочке, нарушая тишину в ванной. Я заставляю себя выпрямиться и беру его. Это сообщение от мамы, она снова спрашивает насчет ужина. Я быстро набираю ответ, сообщая ей, что собираюсь принять душ и что позвоню ей позже.

Я люблю свою маму, но прямо сейчас не могу справиться с ее заботой обо мне. И она поймет, что что-то не так, как только я заговорю с ней.

Мой телефон снова вибрирует. На этот раз это Кэссиди.

Кэссиди: Ты в порядке?

Я: Нет.

Кэссиди: Я сейчас приеду.

Я: Не надо. Мне нужно…

Но я не знаю, что мне нужно. Я удаляю неотправленное сообщение и смотрю на себя в зеркало. Женщина, смотрящая на меня в ответ, выглядит потерянной. Мои волосы в беспорядке, они спутались от того, что я всю ночь металась в постели. Темные круги затеняют мои глаза, покрасневшие от усталости и слез.

Снаружи проезжает машина. Лает собака. Мир продолжает вращаться, в то время как мой наклоняется вокруг своей оси.

Кэссиди: Я уже еду. Принесу кофе и рогалики.

Я снимаю одежду и включаю душ. Ванную наполняет пар. Становясь под горячие брызги, я запрокидываю голову и закрываю глаза, позволяя воде омыть меня.

Когда я наконец выхожу, завернутая в полотенце, я выгляжу немного более по-человечески. Я надеваю штаны для йоги и свитер большого размера, провожу щеткой по волосам, затем еще раз смотрю на свое отражение.

Я люблю его.

Теперь мне просто нужно решить, что делать с любовью, которая никогда не умирала.

Открывается входная дверь.

– Лили?

Голос Кэссиди разносится по квартире. Я закрываю глаза и готовлюсь встретиться лицом к лицу со своей лучшей подругой. Она единственная, кому я могу доверить выслушать, пока я пытаюсь объяснить то, что сам едва понимаю. Вздохнув, я выхожу ей навстречу.

Она в гостиной, в одной руке кофейник, в другой пакет с рогаликами. Ее взгляд скользит по мне.

– О, милая. – Она ставит все на стол и заключает меня в объятия.

Глава тридцать третья
РОНАН – 18 ЛЕТ

Тепло библиотеки обволакивает меня. Между этими полками время течет по-другому. Я не аутсайдер и не бездомный ребенок. Я просто еще одна тень среди теней, теряющая себя в словах, которые имеют больше смысла, чем жизнь.

«Потерянный рай» лежит открытым у меня на коленях, но я не вижу слов Милтона. Я думаю о прошлой ночи. Было холодно, слишком холодно. Мои мышцы болят от сна на земле, у меня постоянно болит голова. Я не могу вспомнить, когда в последний раз нормально спал. Но прошлой ночью это не имело значения. Оно того стоило. Потому что она была со мной.

Ее запах поражает меня первым, и мое тело реагирует прежде, чем мой разум догоняет его, сердце замирает, кожа теплеет, потому что знает, что она рядом. В эти дни она отпечаталась на моей коже, высеченная в местах, о которых я и не подозревал, что могу что-то чувствовать.

Она появляется в конце ряда, двигаясь с уверенностью человека, который знает, что она делает со мной. Прошлой ночью она рисовала созвездия на моей коже, соединяя невидимые звезды кончиками пальцев, пока мы лежали, завернувшись в одеяла, которые она принесла с собой для тепла. Воспоминание о ее прикосновении все еще жгуче.

– Нашла тебя. – Ее шепот разносится по тишине.

Пространство между нами потрескивает от энергии. С той ночи, в ее день рождения, когда все изменилось, прикасаться к ней стало так же необходимо, как дышать. Так же опасно, как мечтать.

Она устраивается на стуле рядом со мной, но этого недостаточно близко. Больше нет.

– «Потерянный рай»? – Ее пальцы касаются моих, когда она касается страницы, и от этого прикосновения тепло проходит прямо через меня. – Немного тяжеловато для чтения во время обеда.

– Мне нужно было на чем-то сосредоточиться. – На чем-то другом, кроме воспоминаний о том, что она чувствует, когда находится в моих объятиях.

– И как тебе это удается? – Ее голос звучит дразняще, когда она придвигается ближе, ее бедро прижимается к моему.

Вместо ответа я протягиваю руку и обнимаю ее за талию. Она улыбается, когда я притягиваю ее ближе, сажая к себе на колени. Забытая книга падает, когда она запускает пальцы в мои волосы.

– Мы спрятаны здесь. – Ее дыхание касается моих губ. – Никто не заходит в эту секцию.

Когда она целует меня, все остальное исчезает. Холод, мысли о том, что мне нужно сделать, чтобы выжить. Все это исчезает под прикосновением ее губ. Она сладкая на вкус, и это заставляет меня забыть, почему я не должен этого хотеть.

Она изгибается, оседлав мои ноги, и медленно покачивает бедрами напротив меня. Перед моими глазами вспыхивают звезды. Мои пальцы скользят под ее свитер, находя теплую кожу, и она дрожит, прижимаясь ближе, пока я не чувствую, как бьется ее сердце под моей ладонью.

– Ронан. – Она оставляет поцелуи на моем подбородке. – Могу я прийти на фабрику сегодня вечером?

Мне следовало бы сказать «нет». Но ее кожа как шелк под моими пальцами, а в ее глазах обещание будущего, которое я никогда не позволял себе представить.

– Пожалуйста? – Она снова прижимается ко мне, и связные мысли рассеиваются. – Ты мне нужен.

Эти три слова уничтожают меня каждый раз. Я не должен быть нужен ей. Она не должна смотреть на меня так, как будто я что-то стоящее.

– Ладно. – Слово выходит грубым. – Сегодня вечером.

Ее улыбка разгоняет тьму внутри меня.

Позже, после школы, когда солнце садится, она приходит со своим рюкзаком и еще несколькими одеялами.

– Здесь холодно. – В ее голосе слышится беспокойство, как всегда при каждом понижении температуры с приходом зимы.

Она бросает свои вещи и движется в мои объятия, обвивая меня своими и прижимаясь ближе.

– Как ты еще не замерз?

Я не говорю ей, что боюсь. Иногда холод проникает так глубоко, что я забываю, каково это – чувствовать тепло. Вместо этого я зарываюсь лицом в ее волосы, вдыхая аромат ее шампуня.

– Привык к этому.

Через мгновение она высвобождается из моих объятий и расстилает одеяла. Мы делали это достаточно часто, чтобы она знала, как создать наш собственный личный мир. Одно одеяло поверх двух, которые у меня уже есть, образуя барьер на полу, который забирает тепло. Еще два, чтобы обернуть вокруг нас. Ее рюкзак становится подушкой.

Когда она притягивает меня к себе, мир сужается до этого. Ее кожа на моей, ее руки на моем теле, ее губы находят мои. Она целует меня, разливая тепло прямо в мою кровь.

– Прикоснись ко мне. – В ее голосе слышится нужда. – Пожалуйста, Ронан.

Я просовываю руки под ее толстовку, обнаруживая обнаженную кожу. Она дрожит, когда мои холодные пальцы скользят по ней – по изгибу ее талии, по изгибам позвоночника, по всем местам, которые заставляют ее выгибаться и стонать. Мои пальцы всегда холодные в эти дни, независимо от того, как долго я нахожусь в помещении. Но она никогда не отводит от них взгляд.

– Ты опять слишком много думаешь. – Она берет мое лицо в ладони, поглаживая большими пальцами мои щеки. В тусклом свете ее глаза кажутся черными. – Останься со мной. Здесь. Сейчас.

Я ловлю ее запястье, целую точку пульса. Он бьется у меня под языком.

– Я здесь, Phare.

– Правда? – Она покачивает бедрами.

Вместо ответа я целую ее. Она раскрывается для меня, ее язык скользит по моему, когда она запускает пальцы в мои волосы. Поцелуй становится отчаянным, беспорядочным. Тепло и потребность сталкиваются.

Когда она дергает меня за волосы, я рычу ей в рот.

– Снимай. – Она тянет меня за рубашку между поцелуями. – Мне нужно чувствовать тебя.

Я позволяю ей раздеть меня, хотя и холодно, потому что это означает, что она прикоснется ко мне, и я забуду обо всем, кроме того, что она чувствует.

– Боже, посмотри на себя. – Ее пальцы находят шрам у меня под ребрами – подарок от одного из приступов ярости Рика. Но она не видит уродливых следов выживания, она видит истории. Видит меня. – Ты такой красивый.

Это слово должно заставить меня вздрогнуть. «Красивый» – не для таких парней, как я. И все же она говорит это с абсолютной убежденностью, во что верит всем сердцем.

Я снова завладеваю ее ртом, проглатывая все, что еще она могла бы сказать. Мои руки скользят вверх, пока я не обхватываю ее грудь, и она выгибается навстречу моему прикосновению с прерывистым стоном, который эхом отражается от стен.

– Ш-ш-ш. – Я улыбаюсь ей в губы. – Кто-нибудь может тебя услышать.

– Мне все равно. – Она прижимается ко мне сильнее. – Ты нужен мне. Пожалуйста.

Я снимаю с нее толстовку, оставляя ее обнаженной выше пояса. Лунный свет, проникающий через окно, серебрил ее кожу, когда она двигается. Ее соски каменеют от холода, и мурашки покрывают ее руки, но она не жалуется. Мой рот находит ее шею, нежно покусывая бьющуюся там жилку.

– Ронан, пожалуйста.

Я знаю, что ей нужно. Я выучил каждый звук, который она издает, каждое движение ее тела. Я знаю, как прикасаться к ней, пробовать ее на вкус и разбирать на части, пока она не забудет все, кроме моего имени.

Она кончает с моим именем на губах, дрожа в моих объятиях, ногти оставляют следы на моих плечах, которые останутся там и завтра. Я обнимаю ее все это время, шепча стихи ей на ухо.

После она сворачивается калачиком у меня на груди, ее дыхание замедляется. Я плотнее закутываю нас в одеяла, пытаясь согреть ее. Ее пальцы выводят узоры на моей коже.

– Скажи мне что-нибудь правдивое. – Ее слова отражаются от моей ключицы. Это наша игра, начатая в ту первую ночь, когда я не мог подобрать слов для того, что она дала мне.

– Я мечтаю об утре. – Признание вырывается прежде, чем я успеваю его уловить. – Настоящем. Не об украденных моментах перед школой. Просыпаться с тобой. Готовить кофе. Смотреть, как ты утаскиваешь кроссворд, прежде чем я успеваю до него добраться.

Она приподнимается на локте, одеяло сползает, ее глаза ищут мои.

– Да?

– Да. – Мои пальцы обводят круг вокруг ее соска. – Я мечтаю о настоящем доме. Где-нибудь с верандой, где мы могли бы сидеть под дождем и читать. О комнатах, полные книг. Кровати, которая будет нашей.

Она прижимается ко мне, кладет голову мне на грудь, ее пальцы гуляют вверх и вниз по моим ребрам. Иногда она добавляет свои собственные мечты. Сад, полный цветов и трав, кошка, которая спит в солнечных лучах, фотографии на стене, рассказывающие о нас.

– Расскажи мне еще.

Я обвиваю рукой ее талию.

– Я сохранил твою записку. Первую. О библиотечном экземпляре Стейнбека.

– Ты это сделал?

– Да. Перечитывал ее столько раз, что бумага разваливается.

– Почему? – Она сильнее наклоняется навстречу моим прикосновениям.

Потому что это был первый раз, когда кто-то увидел что-то за пределами образа, который я показал миру.

Я этого не говорю. Вместо этого я целую дорожку вдоль изгиба ее шеи.

Она издает звуки, которые эхом разносятся по комнате, мягкие и нуждающиеся. Ее пальцы снова запутываются в моих волосах, когда я опускаюсь ниже. Кончиками пальцев я рисую буквы на ее груди, животе, бедрах, в то время как мой язык и губы пробуют на вкус другие части ее тела.

– Ронан. – Он зовет меня с предыханием. – Что ты пишешь?

Я улыбаюсь, прижимаясь губами к ее коже.

– Байрона.

Целуя внутреннюю поверхность ее бедра, я продвигаюсь внутрь, пока не достигаю своей цели. Я провожу языком по ней, прижимаясь губами к ее губам.

– Она прекрасна, как ночь. – Мой язык касается ее клитора, когда я просовываю в нее два пальца. – О безоблачных краях и звездной ночи. – Я сжимаю пальцы, нащупывая то место, которое заставляет ее спину выгибаться. – И все лучшее в темном и ярком, встречается в ее облике и глазах.

Ее тихий смех переходит в стон.

– Ты и твоя поэзия.

– Ты вдохновляешь. – Она вызывает у меня желание писать бесконечные стихи о том, как лунный свет превращает ее кожу в жемчужину, как в ее глазах заключены целые вселенные и как ее прикосновения заставляют меня верить в невозможные вещи.

Мы снова растворяемся друг в друге, пока ее руки блуждают по моему телу, прижимая меня к себе, как будто она боится, что я могу исчезнуть, если она не будет держаться достаточно крепко.

Мне знакомо это чувство.

– Я хочу дать тебе больше, чем это.

Она целует мою грудь, чуть выше сердца.

– Мне не нужно большего, чем это. – Ее пальцы гладят мою челюсть. – Мне просто нужен ты.

Глава тридцать четвертая
РОНАН

К тому времени, как я заезжаю на парковку возле «Уилсона», солнце уже скрылось за плотной полосой дождевых облаков. Воздух влажный, тяжелый от той тишины, которая бывает перед бурей.

«Создавай что-то вместо того, чтобы ломать».

Эта мысль не покидала меня, пока я отъезжал от Фельдмана, и мой разум ухватился за нее. Я могу начать с чего-нибудь небольшого. Легкий ремонт. Простое исправление. Что-то, к чему я могу приложить руки и быстро все исправить. Что-то, что не займет у меня несколько дней, в отличие от проводки. Мне следовало начать именно с этого, вместо того чтобы сразу переходить к сложным вещам.

У меня на пассажирском сиденье лежит список необходимых принадлежностей. Мне не нужно все, что там записано, пока нет. Но это маленький шаг вперед, вместо гигантских скачков, которые я пытался совершить с тех пор, как переехал в этот дом.

Автоматические двери открываются с тихим шипением, когда я подхожу ближе. В магазине пахнет опилками и растворителем для краски, аромат щекочет мой нос, когда я иду по проходам. Пара возле отдела красок бросает взгляд в мою сторону, затем быстро отводит глаза. Женщина что-то шепчет своему спутнику, ее взгляд скользит по татуировкам, покрывающим мои руки.

Я игнорирую их, хватая то, за чем пришел. Шурупы, рулон наждачной бумаги, банку краски. Пожилой мужчина в жилетке «УИЛСОНА» наблюдает за мной из конца прохода, делая вид, что пересчитывает товар, но не сводя с меня глаз.

Наверное, проверяет, не украл ли я что-нибудь. Вместо обычного чувства гнева меня наполняет веселье.

Я расплачиваюсь у стойки. Кассир, парнишка, которому не больше восемнадцати, обслуживает меня, не глядя в глаза. Расплатившись, я собираю все в сумку и выхожу на улицу.

Дэн стоит, прислонившись к борту фургона, с кофе в одной руке и телефоном в другой. Как только я выхожу, он поднимает глаза, и ухмылка расплывается на его лице.

– Ну, – протягивает он, отталкиваясь от борта фургона. – Да это же главная тема городских разговоров.

Я крепче сжимаю сумку в руке. Сначала я думаю, что он собирается начать все ту же старую чушь, но то, как он смотрит на меня, самодовольство, написанное в каждой черточке его лица, наводит на мысль, что это не о наших школьных годах. Я продолжаю идти, намереваясь пройти мимо него, не вступая в контакт, но его голос преследует меня, пронизывая мою кожу.

– Слышал, вчера у тебя была отличная ночь. Хотя, полагаю, от старых привычек трудно избавиться, верно? Все еще забираешь вещи, которые тебе не принадлежат.

Я не попадаюсь на очень очевидную приманку, которую он пытается мне подбросить.

– Что случилось? – Он отталкивается от фургона и следует за мной к машине. – Не хочешь говорить о том, как ты прижал Лили к стене возле «Фламинго», словно в каком-то глухом переулке…

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом, пульс учащается, адреналин захлестывает меня.

– Закончи это предложение. Я, блядь, слушаю.

Ухмылка Дэна становится шире.

– Ты бы предпочел поговорить об укусах, которыми ты ее покрыл, или о той части, где она…

Мой смех обрывает его.

– Все еще ревнуешь, что она предпочла меня тебе, Дэн? – Я наклоняю голову, наблюдая за вспышкой раздражения на его лице. – Думаю, некоторые вещи никогда не меняются.

Его ухмылка на секунду исчезает, прежде чем он подходит ближе. Каждый мускул напрягается, инстинкты кричат мне нанести удар первым и уложить его, прежде чем у него появится шанс. Тюрьма научила меня распознавать угрозу и предвидеть надвигающееся насилие до того, как оно совершится. А Дэн транслирует свои намерения каждой жесткой линией своего тела.

– Ты думаешь, что теперь ты другой, потому что отсидел какой-то срок? – Его голос становится резче. – Ты все тот же кусок дерьма, каким был всегда.

Я позволяю словам слететь с моих губ, изучая его.

– Да, ты определенно ревнуешь.

Он фыркает.

– От чего?

– О том, что мне не нужно каждое утро смотреть в зеркало и видеть твое лицо.

Его лицо искажается, гнев проступает сквозь него.

– Ты действительно думаешь, что у тебя здесь преимущество? Как будто кому-то есть дело до того, что с тобой происходит. – Он наклоняется, изо рта пахнет несвежим кофе. – Ты всё ещё пустое место, Оливер. И всегда им был. Единственная причина, по которой Лили вообще с тобой возилась, – это жалость. А она всегда была до безобразия сердобольной, стоило кому-то рассказать слезливую историю.

Внутри меня разгорается знакомый огонь.

– Лучше быть пустым местом, чем быть тобой.

Рука Дэна дергается вдоль бока.

– Громкие слова для того, кто провел пять лет, будучи чьей-то тюремной сучкой. Ты научился давать отпор? Или сосал член каждую ночь, чтобы они тебя не избивали?

Воздух между нами сгущается от напряжения. Вдалеке грохочет гром. Дождь барабанит по асфальту вокруг нас. Парковка сужается для нас двоих, что напоминает мне о том, какой она была в старших классах. Только теперь я уже не тот тощий мальчишка, которому он сломал ребра.

Я не двигаюсь, но улыбаюсь.

– Это лучшее, что у тебя есть?

– Нет, – усмехается он. – Но это так.

Прежде чем я успеваю отреагировать, он толкает меня. Сильно. Его ладони врезаются мне в грудь. Я покачиваюсь, но не шатаюсь и не прерываю зрительный контакт. Мое тело кричит о том, чтобы нанести ответный удар, но я заставляю себя оставаться неподвижным.

Дэн снова делает шаг вперед, достаточно близко, чтобы я мог видеть, как вздуваются вены у него на шее. Он призывает меня сделать шаг.

– Что теперь? – Мой голос спокоен, несмотря на бурлящий во мне адреналин. – Ты думаешь, я собираюсь тебя ударить? Или ты думаешь, что если ударишь меня первым, я не нанесу ответный удар?

Его губы дергаются.

– Ты не стоишь таких усилий.

– Тогда уходи.

– Я не подчиняюсь приказам тюремных отбросов.

Я качаю головой, капли дождя стекают с моих волос на лицо.

– Так вот почему ты все еще стоишь там, пытаясь что-то доказать?

Его ноздри раздуваются.

– Ты никогда не знал, когда лучше заткнуться.

– А ты всегда только лаял и не кусался. – На этот раз я делаю шаг к нему, позволяя своим словам проникнуть ему под кожу. – В чем дело, Дэн? Боишься, что проиграешь без поддержки своих прихвостней?

Выражение его лица становится жестче.

– Ты думаешь, я блефую?

– Мы оба знаем, что в прошлый раз, когда ты набросился на меня, ты убедился, что я не смогу сопротивляться.

Он делает выпад, но я жду этого. Я отступаю, оставаясь вне досягаемости, и держу руки по бокам. Я не могу противостоять. Если я сделаю неверный шаг, агрессором назовут меня, а не его. И он это знает.

Гнев искажает черты его лица, в глазах вспыхивает разочарование. Эта драка неизбежна, но я не могу быть тем, кто ее начнет. Мне нужно, чтобы он первым перешел черту, чтобы я мог защитить себя.

Где-то позади нас хлопает дверца машины. Шаги стучат по мокрому асфальту.

– Прекрати это!

Голос Лили прорывается сквозь пелену напряжения. Я поворачиваю голову и вижу, что она бежит к нам, лицо бледное, глаза расширены от страха.

Дэн смотрит на нее, потом снова на меня. И я знаю, что будет дальше, еще до того, как он пошевелится. Его кулак взмывает вверх, дикий и безрассудный, нацеленный мне в челюсть. Я поворачиваюсь, откатываясь назад, и его кулак безвредно проходит перед моим лицом… и продолжает движение, пока вместо этого не касается Лили.

Звук отвратительный. Влажный хруст костяшек пальцев, соприкасающихся с плотью и костью.

Голова Лили откидывается в сторону, сила удара разворачивает ее. Резкий, полный боли вздох прорезает воздух. Она отшатывается назад, прижимая руку к лицу. Из носа течет кровь, капая на губы и подбородок.

Время ломается.

Мое зрение сужается, пока все, что я могу видеть, – это Лили, покачивающуюся на ногах, кровь течет у нее между пальцами. Моя голова поворачивается к Дэну, стоящему там с отвисшим ртом, на его лице проступает ужас, когда он осознает, что только что натворил.

Мир раскаляется добела.

Каждая капля контроля, за которую я держался, разлетается вдребезги. Мое тело движется, прежде чем мой разум догоняет, устремляясь вперед. Сумка в моей руке падает, инструменты рассыпаются по мокрой земле.

Все, что я вижу, – это кровь у нее на лице.

Все, что я слышу, – это вздох боли.

И все, что я знаю, это то, что Дэн только что совершил самую большую гребаную ошибку в своей жизни.