Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"
Автор книги: Ли Энн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)
Глава пятая
ЛИЛИ
Субботним утром в «The Jittery Squirrel» полно народу. Я присоединяюсь к очереди, все еще радуясь маленькой победе – я выжила в продуктовом магазине, не сойдя с ума. Ознакомившись с хаосом, царящим в продуктовом отделе, и не впадая в ярость, я заслуживаю латте и круассан.
Впереди меня разговаривают Эми Уилсон и Кейт Питерсон. Они не утруждают себя понижением голоса, и трудно не подслушать их разговор, когда они стоят менее чем в трех футах от тебя. Они всегда были такими. Даже в школе они были самыми громкими девочками в классе.
– Я просто говорю. – Эми поднимает чашку, помада оставляет пятна на ободке. – Тюрьма пошла ему на пользу. Он подкачал все нужные места, если ты понимаешь, что я имею в виду. – Она поводит бровями и причмокивает губами.
Мой позвоночник напрягается. Мне даже не нужно слышать имя, чтобы понять, о ком она говорит.
– Ты ужасна. – Кейт со смехом шлепает ее по руке.
– Рейчел сказала, что, когда он вчера вошел в офис Митчелла, она его почти не узнала. Весь мускулистый, покрытый татуировками, с растрепанными черными волосами.
Воздух в кофейне становится разреженным. Я сосредотачиваюсь на доске меню над стойкой, хотя уже знаю, что собираюсь заказать.
– Я никогда не понимала, что Лили Глэдвин нашла в нем тогда. Она могла заполучить любого из мальчиков в нашем классе.
Мои ногти впиваются полумесяцами в ладони, и я радуюсь острой боли, потому что это дает мне возможность сосредоточиться на чем-то, кроме жара, ползущего вверх по моей шее.
– Ну правда же? Выпускница с отличием тайком встречается с парнем, который жил чёрт знает где. Я даже не уверена, что он мылся. Моя мама сказала, что, по ее мнению, он спал в старом здании на Мейпл-авеню.
В отличие от них, я не знала, где он спит, и насколько он одержим мытьем. Я знала вещи, которые они никогда не утруждали себя изучением и никогда не стремились понять.
Очередь движется вперед. Я – нет.
– Может быть, ей нравились плохие парни. Все опасное и таинственное. Или, может быть, она смогла бы увидеть, кем он вырастет и кем станет… Потому что я была бы готова взобраться на этого человека, как на дерево.
Кейт фыркает от смеха.
– Тогда он не был опасным. Просто… напористым. Ты помнишь все те случаи в английском, когда…
– Боже мой, да! Когда он начал говорить о Стейнбеке и классовых различиях. Миссис Престон выглядела так, словно вот-вот расплачется.
Я помню тот урок. То, как его голос прорвался сквозь наш комфортный анализ, достаточно резкий, чтобы заставить всех заерзать на своих местах. Он говорил о Джоудах так, словно понимал их лично. Как будто их голод и отчаяние были не просто темами для анализа, а жизненным опытом.
Миссис Престон попыталась перевести разговор в другое русло, но он ей не позволил. Его руки вцепились в край стола так сильно, что побелели костяшки пальцев, а голос дрожал от чего-то большего, чем страсть. Гнев… на то, что его окружают люди, которые читают о страдании в литературе и отвергают его, в то время как он жил этим.
– Думаешь, поэтому он нравился Лили? Может, для ее «Кэти» он был «Хитклифом»? – Они обе смеются. – Вся эта бурлящая страсть скрывается за задумчивой внешностью.
– Скорее, она думала, что сможет спасти его. – Голос Эми становится самодовольным, удовлетворенным до такой степени, что у меня сжимаются челюсти. – Мой двоюродный брат был на дежурстве в ту ночь, когда его арестовали. Сказал, что, когда его нашли, он был…
– Может быть, если бы вы вложили в свои отношения столько же средств, сколько, кажется, вкладываете в то, что произошло семь лет назад, вы бы не были в процессе развода.
Обе женщины оборачиваются, глаза широко раскрыты, рты в идеальной гримасе шока. Я выхожу прежде, чем они успевают что-либо сказать. Прежде чем я скажу что-нибудь похуже и выскажу им все, что я думаю о людях, которые превращают чьи-то страдания в сплетни за кофе по завышенной цене.
Холодный воздух ударяет мне в лицо. В груди слишком тесно, ребра сдавливают легкие, которые не расширяются должным образом.
Они не могут сводить то, что у нас было, к своим теориям о маленьком городке или притворяться, что они что-то о нем понимают. О нас. Мои руки дрожат, когда я вожусь с ключами от машины. Они дважды выскальзывают у меня из пальцев, прежде чем мне удается отпереть дверь.
Я сажусь в машину, не в силах заставить себя завести двигатель. Кто-то смотрит на меня через окно кофейни. Их взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно. Я завожу двигатель, не желая становиться очередной сплетней.
Через три квартала до меня доходит, что я направляюсь в школу. Не в ту сторону. Не в тот день. Я въезжаю на пустую церковную парковку, вцепившись пальцами в руль так, что побелели костяшки пальцев.
Разговор Кейт и Эми прокручивается у меня в голове.
«Старое здание на Мейпл-стрит. Арест. Тюрьма пошла ему на пользу».
От того, как они говорили о нем, у меня сводит живот. Как будто он был историей, которую они могли рассказать, поучительной историей или искупительной историей, в зависимости от их настроения. Они понятия не имеют, каково это – видеть, как кто-то тонет, и быть бессильным вытащить его на берег.
Часы на приборной панели показывают 11:47. Мне нужно съездить домой и убрать продукты, которые могут испортиться в багажнике.
Я выезжаю обратно в поток машин, проезжая мимо средней школы с ее пустой парковкой, где я впервые заговорила с ним. Мимо библиотеки, где он обычно прятался во время ланча, забившись в дальний угол с любой книгой, которая попадалась ему на глаза. Иногда я заставала его там, настолько поглощенного, что он не замечал меня, пока я не садилась напротив него. Он вздрагивал, потом расслаблялся, когда видел, что это я.
Это мгновенное смягчение его… черт, то, как опускались его плечи на полдюйма, тень улыбки, которую ему так и не удалось изобразить … Я жила ради этих моментов.
Когда я в конце концов добираюсь домой, тишина в моей квартире поражает меня в ту же секунду, как я захожу. Я бросаю пакеты с продуктами на кухонный стол, затем стою там, уставившись на содержимое.
Я беру мороженое три раза, каждый раз читая этикетку, как будто она может рассказать мне что-то, чего я еще не знаю, прежде чем положить его на полку. Оно уже мягкое, с контейнера стекает конденсат. Мне следует убрать его в морозилку. Я этого не делаю.
Вчерашняя посуда ждет в раковине. Планы уроков на следующую неделю лежат у меня на столе, наполовину готовые. Календарь на моей стене показывает три предстоящих дня рождения, каждый отмечен моим аккуратным почерком. Все признаки жизни, которую я построила после того, как все развалилось. Все это доказательство того, что я выжила, что я двигаюсь дальше, что сейчас со мной все в порядке.
За исключением того, что я не в порядке.
Я никогда не была в порядке.
Мой телефон жужжит в заднем кармане. Я достаю его и открываю текстовое сообщение.
Мама: Ты все еще придешь завтра?
Я кладу его, не отвечая.
Еще одно уведомление. На этот раз от Кэссиди.
Кэссиди: Ты его уже видела?
Это я тоже игнорирую. Кэссиди знает. Конечно, она знает. Этот город слишком мал для секретов такого размера. К этому моменту все будут знать, что Ронан Оливер вернулся. К вечеру у всех будут теории о том, почему.
Стены кухни давят на меня. Слишком много воспоминаний пытаются пробиться сквозь барьеры, на возведение которых я потратила годы. Пятничными вечерами, когда я лгала родителям и говорила, что учусь с Кэссиди. Парковала машину в тени за старой фабрикой. То, как он всегда сидел спиной к стене, постоянно проверяя глазами выходы, даже в местах, которые должны были быть безопасными.
Я оказываюсь в своей спальне, стою перед шкафом. На верхней полке стоит коробка, спрятанная за старыми ежегодниками. Я убрала ее в день слушания, после того как вернулась домой и попыталась проложить свой путь сквозь обломки.
Мне не следовало ее открывать. Но я уже протягиваю руку, чтобы снять ее.
Она легче, чем я помню. Я снимаю крышку и ставлю ее на кровать. Сверху лежит письмо, бумага мягкая от времени и в пятнах от слез. Моя рука дрожит, когда я достаю его и разворачиваю.
Ронан,
Я пишу это, потому что, если я этого не сделаю, я сломаюсь. Потому что внутри меня есть слова, которым больше некуда идти.
Ты даже не взглянул на меня. Ни разу. Не тогда, когда все рушилось. Не тогда, когда они читали приговор. И не тогда, когда я была прямо там, мое сердце билось так громко, что я думала, это услышат все.
Я бы последовала за тобой куда угодно. Я бы сделала для тебя все, что угодно.
Я видела тебя. Я действительно видела тебя. Я никогда не слышала историю, которую они рассказывали, или шепотки. Все, что я видела, это ты.
Слова расплываются. Я усиленно моргаю, заставляя их снова сфокусироваться. Слезы все равно льются, горячие дорожки текут по моим щекам, которые я не утруждаю себя вытиранием.
Я думала обо всех словах, которые хочу сказать тебе. Обо всех вещах, которые я хотела бы, чтобы ты понял.
Но ты никогда этого не прочтешь. И ты никогда не узнаешь, как сильно я…
Слова плывут по странице, слезы застилают мне зрение и не дают возможности прочесть их. Не то чтобы мне нужно было видеть их, чтобы понять, что они говорят. Они отпечатались в моем сознании. Я вижу их на внутренней стороне своих век, когда закрываю глаза.
Комок в горле мешает дышать. Я зажмуриваю глаза, но воспоминания все равно заполняют мою голову.
Впервые я увидела его на уроке истории через три недели после начала первого семестра. Мистер Эдвардс велел ему сесть, и он направился к пустой парте в конце класса, ссутулив плечи и опустив голову. Выражение его глаз, в котором читался опыт, которого не должен был знать никто в нашем возрасте.
Слухи распространились быстро. Как город отвернулся от него, когда он пробыл здесь месяц. Он появлялся в одной и той же одежде три дня подряд. Он заснул в библиотеке, потому что ему негде было безопасно выспаться. Он читал так, словно другие люди дышали.
И никто, кроме меня, этого не заметил.
Даже моя мать предупреждала меня о нем, не зная, что уже слишком поздно.
«Держись от него подальше, Лили. Некоторых людей спасти невозможно. Попытки только разрушат и тебя тоже».
Может быть, именно так выглядит разрушение. Сижу на полу в своей спальне с письмом, которое я написала тому, кто никогда не хотел его читать.
Письмо дрожит в моей руке, и я осторожно кладу его обратно в коробку, разглаживая дрожащими пальцами. Мой телефон снова жужжит на кухне. Еще одно сообщение, на которое я не отвечу. Еще одна привязка к нормальной жизни, с которой я не могу справиться прямо сейчас.
В коробке лежит не только письмо. Там квитанция из закусочной, его заказ на кофе все еще виден, написанный выцветшими чернилами. Черный, без сахара. Полароидная фотография нас обоих, на его лице запечатлена улыбка, которую он приберег специально для меня. Сложенные заметки, которые он оставил в моем шкафчике, засунул в мои учебники, сунул в карман куртки. Слова, которые заставили меня почувствовать себя замеченной.
А внизу…
Мои глаза горят, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы она не дрожала, когда беру книгу.
Его экземпляр «Гроздьев гнева», поля которого были заполнены его мыслями, наблюдениями, аргументами и болью. Я нашла книгу на фабрике после слушания. Я пришла туда в последний раз, прокралась по пустым коридорам и остановилась в пространстве, где мы построили что-то хрупкое и временное. Я забрала книгу. Возможно, украла ее. Определенно спасла.
У меня подгибаются колени, и я сползаю по стене, прижимая к груди книгу. На кухне что-то капает. Наверное, мороженое. Оставленное на кухонном столе, где ему не место, где оно превратится в липкое месиво, которое мне придется убрать позже. Вырывающийся звук – наполовину смех, наполовину всхлип.
Снаружи мир движется дальше без меня. Машины проезжают мимо моего дома, соседи ухаживают за своими дворами, детский смех доносится из окна. Но я сижу здесь, на полу, и плачу.
Я могла бы позвонить Кэссиди и позволить всем этим словам наконец выплеснуться наружу. Я могла бы признаться ей, как глубоко это все еще ранит, как рана до конца так и не закрылась. Но как объяснить подобную боль тому, кто не пережил ее? Как заставить ее понять, что значит наблюдать, как кто-то исчезает, в то время как ты стоишь там, не в силах это остановить?
А как бы вы описали то, как любовь превращается в горе, когда человек все еще жив, все еще дышит, все еще существует где-то в мире, но совершенно недосягаем?
Мой телефон звонит с маминой мелодией звонка. Звук эхом разносится по квартире, пронзительный и настойчивый. Она узнает, что он вернулся. К этому времени весь город будет знать. Она захочет убедиться, что я держусь на расстоянии, защищаю себя и учусь на прошлых ошибках.
Я могла бы сжечь письма и выбросить все остальное из коробки. Это было бы правильным поступком.
Но я не могу заставить себя отпустить. Эти обрывки – все, что у меня осталось от чего-то важного.
Некоторые вещи следует хранить, даже если они снова ломают тебя.
Свет за окном меняется по мере того, как день клонится к вечеру. Мои ноги онемели подо мной, мурашки расползаются по мышцам.
Телефон перестал звонить. Мороженое наверняка уже испортилось.
Я разворачиваю одну из записок из коробки. Его почерк поражает меня, красивый и поэтичный, несмотря на ту жизнь, которой он жил.
Ты спросила, почему я так много читаю. Правда в том, что со словами других людей жить легче, чем в своей голове. В книгах все имеет смысл. У причин есть следствия. У проблем есть решения. Никто не умирает с голоду, не замерзает и не исчезает.
В книгах люди спасаются.
У меня болит в груди. Он написал это на клочке бумаги, вырванном из блокнота, с грубыми и неровными краями. Я задала ему этот вопрос однажды днем в библиотеке, наблюдая, как он поглощает страницу за страницей, как будто боится, что кто-нибудь отнимет книгу.
Ты когда-нибудь останавливаешься? Ты когда-нибудь просто… существовал без слов.
Тогда я не понимала, не совсем. Но понимаю сейчас. Слова были его спасательным кругом, его связующим звеном с миром, который не давал ему ничего, кроме причин отпустить. И когда слов было недостаточно, когда реальность обрушилась на него слишком сильно и слишком быстро, и выжить стало выше его сил…
Я аккуратно складываю записку и кладу ее обратно в коробку. Завтра я уберу растаявшее мороженое. Завтра я отвечу на сообщения моей матери и вопросы Кэссиди.
Но сегодня вечером я собираюсь сидеть здесь, на полу, держа в руках останки мальчика, который стал призраком задолго до того, как исчез.
Глава шестая
ЛИЛИ – 17 ЛЕТ
– Могу я позаимствовать твои вчерашние заметки? – Кэссиди опускается на стул рядом со мной перед уроком истории и уже тянется за моей тетрадью. – Клянусь, мистер Эдвардс с каждым днем говорит все быстрее.
Смеясь, я пододвигаю блокнот поближе к ней.
– Может быть, если бы ты не писала Майку…
– Я не писала Майку СМС. – Она замолкает, скривив губы. – Совсем чуть-чуть.
Я прячу улыбку и продолжаю распаковывать сумку. Кэссиди была моей лучшей подругой с дошкольного возраста. Теперь она копирует мои конспекты по истории, помогает мне с математикой, и каким-то образом мы обе получаем достаточно высокий средний балл, чтобы радовать наших родителей. Это система, которая работает, даже если моя мама иногда упоминает, что я бы намного лучше справлялась с математикой, если бы тратила меньше времени, «помогая всем остальным с их проблемами».
Она не совсем неправа. Но есть что-то такое в том, что я вижу, как люди борются, когда я могу помочь, что я не могу игнорировать. Так было всегда – начиная с начальной школы, когда я оставалась после уроков, чтобы помочь детям, которые еще не умели завязывать шнурки на ботинках, и заканчивая средней школой, когда я проводила обеденные перерывы, обучая всех, кто просил. Мама говорит, что мне нужно сосредоточиться на своем будущем, на поступлении в колледж. Папа только вздыхает и говорит ей оставить меня в покое.
Хотя иногда я задаюсь вопросом, права ли она. Если вся эта помощь заключается в том, что я просто избегаю своих собственных проблем и неуверенности в том, что будет после окончания учебы. Легче исправить проблемы других людей, чем столкнуться с пустотой в моем собственном будущем.
– А! Вы, должно быть, новый студент. – Мистер Эдвардс останавливается посреди лекции, когда открывается дверь. Я все еще помогаю Кэссиди найти нужную страницу в ее учебнике, в котором почему-то отсутствует половина оглавления, несмотря на то, что он новый. – Класс, это…
– Ронан.
Имя едва запоминается. К нам регулярно приезжают новые студенты, обычно из Бэнквелла или Каррингтона, ближайших городов. Их родители находят работу на местном производственном предприятии, или их семьи распадаются, и внезапно они оказываются здесь, вливаясь в нашу рутину, как будто всегда были ее частью. Большинство из них снова уезжают в течение года или двух, переводясь обратно, когда обстоятельства снова меняются.
Я не поднимаю глаз, пока Кэссиди не толкает меня локтем. Сильно.
– Что?
Она кивает подбородком в конец класса. Я слегка поворачиваюсь, ожидая увидеть другого ребенка со слишком новым рюкзаком и неуверенной улыбкой. Вместо этого я вижу пустые глаза, темные волосы и острые углы.
Он сидит у окна, наполовину в тени, как будто пытается слиться со стеной. Его толстовка истрепалась на локтях, а рюкзак выглядит так, словно прошел через войну.
Мистер Эдвардс возвращается к своей лекции о Марше Шермана. Мне следовало бы делать заметки – это определенно будет на тесте, – но что-то продолжает привлекать мое внимание к углу класса. Дело не в самом новом ученике, а в том, как он сидит и наблюдает за классом. То, как его карандаш скользит по бумаге. То, как он кивает или качает головой в такт тому, что говорит Эдвардс, улавливая детали, которых я даже не замечала.
В том, как он впитывает информацию, есть что-то почти голодное. Он сосредоточен полностью, абсолютно, как будто этот класс – единственное, что существует для него прямо сейчас. Большинство студентов отключаются, проверяют телефоны под партами, передают записки, смотрят в окна. Но этот мальчик ловит каждое слово Эдвардса.
– Он не просто уничтожал ресурсы. – Его голос тихий, но уверенный, прорезающий тишину в классе, когда Эдвардс задает вопрос, на который никто не хочет отвечать. – Он ломал их волю к борьбе. Показывая им, что нигде не безопасно, пока они не сдадутся.
Слова повисают в воздухе, наполненные пониманием, выходящим за рамки учебника. Эдвардс медленно кивает, и я улавливаю что-то в выражении его лица. Возможно, признание, или это может быть беспокойство. Такой взгляд бывает у учителей, когда они видят в ученике что-то, что их беспокоит.
Я записываю его слова в свои заметки и подчеркиваю их дважды.
– Он выглядит как проблема, окутанная грехом, – шепчет Кэссиди, когда мы собираемся после занятий.
Она уже достает свой телефон, вероятно, чтобы написать Рейчел или Клэр о новом проекте. В школе такого размера новые ученики всегда становятся предметом сплетен. Свежая кровь означает свежие истории, и каждый хочет первым заявить, что заметил что-то интересное.
– Ты видела, как он просто исчез, когда прозвенел звонок? Проигнорировал оклик Эдвардса по имени и просто убрался оттуда ко всем чертям.
– Потому что ты всегда остаешься поболтать с учителем после урока, – указываю я, собирая свои книги.
Но я тоже это заметила. То, как он встал со своего места, с сумкой через плечо, и направился к двери, не обращая внимания на то, что с ним разговаривает учитель. Первый вышел, ушел еще до того, как большинство из нас встало.
– Это другое дело. – Она перебрасывает волосы через плечо. – Я заслужила свое право быть грубой. Я здесь с детского сада.
Я смеюсь, но мое внимание возвращается к пустому столу у окна. В этом есть что-то необычное. Что-то, что не вписывается в обычную схему переводов и их попыток слиться с толпой. Большинство новых учеников слишком стараются, всем улыбаются, задают слишком много вопросов, отчаянно пытаются найти свое место. Этот мальчик – полная противоположность. Похоже, он активно работает над тем, чтобы оставаться невидимым.
В следующий раз я вижу его на английском. В той же позе – в дальнем углу, у выхода. Тот же напряженный взгляд на свой блокнот. Фактически, тот же блокнот. Может быть, это был перевод в последнюю минуту, и у него еще не было возможности купить больше… или, может быть, он не может себе этого позволить.
От этой мысли мне становится не по себе.
Когда миссис Престон начинает урок, объявляя, что мы начинаем «Гроздья гнева», вся его поза меняется. Его спина слегка выпрямляется, меняется манера держать карандаш. Его пальцы расправляются над блокнотом. И всего на мгновение выражение его лица раскрывается, показывая интерес, может быть, даже голод, прежде чем стены снова встают на место.
Интересно.
Что-то подсказывает мне, что этот мальчик уже читал произведения Стейнбека. Возможно, не один раз. Выражение его лица говорило не об открытии чего-то нового, а о возвращении к чему-то знакомому.
В течение следующей недели я ловлю себя на том, что наблюдаю за ним. Не очевидно. Я не Эми, которая думает, что утонченность – это то, что случается с другими людьми. Но я кое-что замечаю. То, как он всегда один, перемещается между классами, как призрак, занимая пустые углы и ряды у выхода. Как он прячется в справочном отделе библиотеки во время обеда. В коридорах люди обтекают его, как будто его здесь вообще нет.
Он всегда приходит на историю и английский пораньше, читая учебники заранее, прежде чем кто-либо еще придет. Он переворачивает страницы осторожно, как будто книги могут сломаться, если он не будет осторожен. Иногда у него появляются темные круги под глазами и легкая дрожь в руках, когда он думает, что никто не смотрит в его сторону.
И он носит одни и те же три футболки по очереди. В четверг надета черная футболка с прорехой возле подола, которой не было в понедельник. К пятнице у него футболка с потертым воротником. Мелкие детали, которые большинство людей не заметили бы, но я замечаю. Я всегда замечаю.
– Земля вызывает Лили. – Кэссиди машет рукой у меня перед лицом. Мы в библиотеке во время занятий, предположительно работаем над домашним заданием по математике. – Ты опять пялишься.
– Я не пялюсь. – Я возвращаю свое внимание к учебнику на столе. – Я думаю.
– По поводу чего?
– О том, как математика медленно убивает мою душу.
– Лгунья. – Она постукивает карандашом по моему блокноту. – Ты решаешь одну и ту же задачу уже десять минут.
– Это сложная задача.
Она фыркает, затем откидывается на спинку стула, изучая меня.
– На прошлой неделе ты делала алгебру во сне. Что происходит на самом деле?
Я колеблюсь, затем киваю в сторону темного угла, где он сидит.
– Просто интересуюсь новым парнем.
Ей даже не нужно смотреть, чтобы понять, о ком я говорю.
– Ронан.
– Ага.
– А что насчет него?
– Разве это не кажется странным? То, что он только что появился и ни с кем не разговаривает?
Кэссиди пожимает плечами, вертя карандаш в пальцах.
– Может, он застенчивый. Или не любит людей. Некоторые люди этого не делают, ты же знаешь.
– Дело не только в этом.
– Откуда ты знаешь?
– Я просто… кое-что замечаю.
– Да, конечно. – Она усмехается. – Например, то, что ты заметила Майка раньше меня и сказала, что я должна пригласить его на свидание.
– Ты каждый день строила ему глазки в кафетерии. Я должна была что-то сказать, прежде чем меня вырвет от отвращения к происходящему.
– Глазки? – Она кидает в меня скомканным листком бумаги. – Я не строила глазки.
– У тебя просто глазки гуляли из стороны в сторону.
Теперь мы обе пытаемся не рассмеяться, и миссис Карсон бросает на нас предупреждающий взгляд из-за стола рассылки. Кэссиди делает преувеличенно невинное лицо, затем наклоняется ближе, понижая голос до шепота.
– Ладно, но серьезно. Что такого в этом парне, что тебя так заинтересовало?
Я обдумываю вопрос.
– Я думаю, он одинок. Как будто, действительно одинок. Не просто новичок, который еще не завел друзей в одиночестве.
Она поворачивается, чтобы посмотреть на темноволосого мальчика, склонившего голову над книгой в самом темном углу библиотеки. Он сидит спиной к стене и может видеть любого приближающегося.
Но я не могу перестать следить за ним. Его эссе всегда заканчиваются отличными оценками. Я вижу, как миссис Престон возвращает их, с красной отметкой «А» вверху, но он никогда не поднимает руку на уроке. Он никогда не вызывается добровольно и не участвует в работе дальше тех кратких, блестящих моментов, когда учитель задает ему прямой вопрос.
Но почему? Что заставляет кого-то так решительно стремиться исчезнуть?
Он пробыл в нашей школе две недели, прежде чем я написала первую заметку. В этом нет ничего драматичного. Просто предлагаю информацию, которая может его заинтересовать.
В справочном отделе библиотеки есть лучшая копия Стейнбека. Та, что с его оригинальными заметками.
Я кладу записку на его стол перед началом урока истории, затем притворяюсь, что поглощена своей книгой, когда он входит. Краем глаза я наблюдаю, как он находит ее, наблюдаю, как его пальцы разворачивают бумагу с нежностью, не сочетающейся с его грубой внешностью. Я наблюдаю, как он перечитывает ее один, затем второй раз, слегка нахмурив лоб. Затем он аккуратно складывает листок и засовывает в карман.
Он не оглядывается по сторонам и не пытается выяснить, кто это прислал, но на следующий день я замечаю его в разделе библиотеки, он водит пальцами по маргиналиям Стейнбека. Он читает медленно, иногда делая паузу, чтобы записать что-то в свой блокнот. Выражение его лица здесь другое – мягче, более открытое. И что-то в нем заставляет меня улыбнуться.
Есть прелесть в том, чтобы наблюдать, как кто-то соединяется с тем, что он любит. То, как его плечи слегка расслабляются, а дыхание, кажется, выравнивается. На эти несколько минут любой груз, который он несет, кажется легче.
– Ты опять это делаешь, – говорит Кэссиди за обедом.
– Что?
– То, когда ты находишь кого-то, кого нужно спасать.
– Я не пытаюсь никого спасать. – Я сосредотачиваюсь на своем сэндвиче, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Это была просто записка о книге.
– Угу. – Она крадет у меня яблоко. – Просто книга… правильно.
– Так и было! В библиотеке действительно есть копия получше. Я просто хотела помочь.
– Ты всегда помогаешь. – В ее голосе нет осуждения, только привязанность. Она толкается своим плечом о мое.
– Это твоя сверхспособность. Или твой фатальный недостаток. Я еще не решила, какой именно.
– Может быть и то, и другое.
– Определенно и то, и другое. – Теперь она крадет одну из моих картошек фри. – Какой план насчет него? Ты собираешься на самом деле поговорить с ним в какой-то момент?
– У меня нет плана.
– Лгунья.
– Я не лгу!
Она бросает на меня взгляд, который говорит, что она на это не купилась, но не настаивает. Вместо этого она пускается в рассказ о своей катастрофе во время химического эксперимента, и я позволяю себе вернуться к обычной рутине нашего дня.
Но позже, во время английского, я снова ловлю на себе его взгляд, наблюдая, как он читает. Его экземпляр «Гроздьев гнева» уже заполнен заметками, поля испещрены словами – некоторые подчеркнуты дважды, другие обведены кружком. Как будто он ведет беседу с самим Стейнбеком.
Интересно, каково было бы заглянуть в его сознание. Понять, что он видит, когда читает эти страницы. Узнать, какие связи он устанавливает, которые остальные из нас упускают.
Миссис Престон задает вопрос о семье Джоудов, и на мгновение мне кажется, что он мог бы ответить. Его рука тянется к блокноту. Рот слегка приоткрывается. Но потом он ловит себя на мысли, и момент проходит. Что бы он ни собирался сказать, оно проглатывается обратно, запирается за теми стенами, которые он построил.
Это происходит так быстро, что я бы не заметила, если бы уже не смотрела на него. Я становлюсь свидетелем войны, которая происходит в эту долю секунды – желание вступить в бой против необходимости оставаться незамеченной. И потребность побеждает.
У него это всегда выигрывает.
После урока я смотрю, как он собирает свои вещи. Снова первый направляется к двери. Коридор быстро поглощает его, и он исчезает прежде, чем я успеваю выйти из класса.
Я говорю себе, что мне просто любопытно. Та записка ничего не значила. Это была просто маленькая любезность, которую я бы оказала кому угодно.
Но я уже подумываю о том, чтобы написать еще одну.
