Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"

Автор книги: Ли Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Глава девятнадцатая
ЛИЛИ

Я отъезжаю на три квартала от Сидар-стрит, прежде чем мое зрение затуманивается настолько, что я не вижу дороги. Моя нога нажимает на тормоз, и машина резко останавливается перед закусочной Джерри, пересекая два парковочных места. Я заглушаю двигатель трясущимися руками.

Тогда я разбиваюсь вдребезги.

Первый всхлип вырывается из моего горла. Мой лоб ударяется о руль. Один раз. Дважды. Боль не помогает.

Ты увидела то, что хотела видеть. Проект. Благотворительный фонд.

Его слова прокручиваются у меня в голове, каждое повторение врезается глубже. Мои легкие не расширяются должным образом. Я не могу отдышаться. Воздух в машине слишком разреженный.

Я нащупываю дверную ручку. Промахиваюсь. И пытаюсь снова. Холодный ночной воздух ударяет мне в лицо, когда я, наконец, выхожу, но это тоже не помогает.

Каждая жестокая вещь, которую он сказал, крутится у меня в голове. Каждое обвинение. Каждая ложь, которую он сказал мне, чтобы оттолкнуть меня.

За исключением … что, если это не ложь?

Через окна закусочной я вижу нашу старую кабинку. Та, что в дальнем углу, куда я иногда водила его после школы, притворяясь, что голодна, хотя на самом деле просто хотела убедиться, что он что-нибудь съел.

Он заказывал черный кофе и самое дешевое, что было в меню. Я заказывала дополнительную картошку фри, молочный коктейль и бургер, который никогда не могла доесть. Я разрезала бургер пополам и пододвигала его к нему, заявив, что я слишком наелась, у меня болит живот и я не так голодна, как думала.

Он всегда знал, что я делаю. Я видела это в его глазах – стыд, смешанный с голодом, и гордость, борющаяся с потребностью. Но он все равно съедал его, потому что выживание каждый раз побеждало достоинство.

Он это имел в виду? Что я превратила его голод в свой героизм?

У меня сводит живот.

Ты все еще не можешь исправить то, что сломано внутри меня.

Звонит мой телефон. Имя Кэссиди вспыхивает сквозь пелену слез, и я тянусь к нему руками, которые не перестают дрожать. Он выскальзывает у меня из пальцев и падает на тротуар, разбивая экран.

– Блядь. – Слово выходит прерывистым, за ним следует еще один всхлип.

Я приседаю, пытаясь дотянуться до телефона. Мои колени ударяются о мокрый асфальт, и холод проникает сквозь джинсы. На четвертом гудке мне удается провести пальцем по экрану.

– Лили? Где ты? Я думала, ты придешь.

– Я не могу… – Слова не складываются должным образом. – Я … Я совершила глупость, Кэсс.

– Что ты сделала?

– Я ходила к нему. – Произнесенное вслух делает это реальным… хуже. – Я поехала на Сидар-стрит и я… Боже, я такая гребаная дура!

– Где ты?

– Припарковалась возле «Джерри».

– Оставайся там. Я вызову тебе такси.

– Тебе не нужно этого делать.

– Даже не пытайся спорить со мной. Я закажу пиццу у Антонио.

Она слишком хорошо меня знает. Я шмыгаю носом, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

– Хорошо.

– Такси будет там через пять минут.

Оно прибывает раньше. Я оставляю свою машину там, где она есть, припаркованной под углом. Я смогу забрать ее завтра, когда у меня перестанут дрожать руки и мир не развалится на части. Водитель бросает один взгляд на мое лицо и, к счастью, не пытается завязать разговор.

К тому времени, как я добираюсь до квартиры Кэссиди, я едва держусь на ногах. Она ждет, открыв дверь, и в ту секунду, когда я вижу ее лицо, всякая защита, которая у меня осталась, рушится.

Я даже не переступаю порога.

У меня подкашиваются ноги. Я ударяюсь коленями о коврик у ее двери, одной рукой хватаясь за дверной косяк, чтобы не упасть вперед. Рыдание, которое вырывается из меня, звучит нечеловечески.

– О, милая. – Кэссиди опускается рядом со мной, обнимая меня за плечи. – Я держу тебя. Я с тобой.

Но она не знает. Никто не знает. Потому что единственный человек, который когда-либо видел меня по-настоящему, только что сказал мне, что все это ложь. Он обвинил меня в том, что я разыгрываю из себя спасителя, в то время как сам соглашался с этим.

Я не могу дышать, не могу думать, не могу делать ничего, кроме как распадаться на части, пока Кэссиди собирает кусочки воедино. Она не пытается сразу отодвинуть меня, просто садится рядом со мной на пол, одной рукой водя круговыми движениями по моей спине, в то время как другой гладит меня по волосам. В конце концов, рыдания затихают настолько, что я могу сделать полный вдох.

– Пойдем. – Она помогает мне подняться и подводит к дивану. – Садись. Я принесу вино и салфетки.

Она исчезает на кухне. Я откидываюсь на подушки, прижимая ладони к глазам, пока за ними не вспыхивают звезды. Когда она возвращается, у нее в руках два стакана и коробка салфеток.

– Расскажи мне все. – Она садится рядом и протягивает мне бокал. – С самого начала.

Я так и делаю.

– Он другой. – Вино обжигает, когда оно остывает. – Я ожидала этого. Я знала, что он будет другим. Но его глаза… – Я тянусь за салфетками. – В его глазах все еще та же боль.

– Конечно. – Она берет меня за руку. – Тюрьма не исправит того, что сломило его в первую очередь.

– Я знаю это. Я знаю. Но он… – Я прижимаю пальцы к губам. Они все еще покалывают, все еще чувствительны. – Он поцеловал меня.

Кэссиди замирает.

– И Кэсс, это не было похоже ни на что. Не было ощущения, что он играет роль или притворяется. Было ощущение… – Мой голос срывается. – На секунду мне показалось, что все было как раньше. Когда нам снова было по восемнадцать, и весь мир принадлежал нам двоим на этой фабрике, и ничто другое не имело значения.

– Что произошло потом?

– Он оттолкнул меня и сказал, чтобы я нашла кого-нибудь другого для спасения. – Это воспоминание причиняет боль моему сердцу. – Но перед этим, всего на секунду, он посмотрел на меня как…

Как будто я была единственной реальной вещью в его мире.

Как будто я что-то значила.

Как будто каждое жестокое слово, которое он произносил, было ложью.

– Он был нежным, – шепчу я. – После всего, после того, как он был таким грубым и ужасным, он прикасался ко мне так, словно не хотел причинить мне боль… а потом все равно сломал меня.

– О, Лили. – Она притягивает меня ближе.

– Он сказал… – Мой голос дрожит. – Он сказал, что все это ненастоящее.

Рука Кэссиди все еще лежит у меня на спине.

– Он сказал, что я никогда по-настоящему не заботилась о нем, и что я просто хотела спасти его, чтобы доказать, что я лучше всех остальных. Он сказал, что использовал меня. – Слова застревают у меня в горле. – Он сказал, что я влюбилась в то, что заставляла меня чувствовать, помогая ему, а не в него.

– Лили.

– Что, если он прав? Что, если я действительно убедила себя, что люблю его, потому что мне было приятно чувствовать себя нужной? Что, если мне просто понравилось быть единственной, кто мог бы до него достучаться?

– Это не…

Но я ее не слушаю.

– Каждый раз, когда я приносила ему еду, каждую записку, которую я оставляла, каждый раз, когда я появлялась, когда он меня об этом не просил… Что, если я просто что-то доказывала самой себе? Что, если я превращу его страдания в свою историю о герое?

– Ты была всего лишь ребенком, – твердо говорит Кэссиди. – Ты увидела, что кому-то больно, и попыталась помочь. Это не делает тебя эгоистом. Это делает тебя человеком.

– Я построила свою жизнь. – Слова звучат отчаянно. Конечно, если я произнесу их достаточно часто, они будут правдой. – Я ходила к психотерапевту. Я встречалась с другими людьми. Я двигалась дальше, Кэсс. Я, блядь, двигалась дальше!

– Точно двигалась?

Этот вопрос подобен пощечине.

– Я пыталась. – Моя рука прижимается к груди, пытаясь унять боль, которая так и не ушла. – Боже, я так старалась. Я ходила на свидания с хорошими парнями, у которых была стабильная работа и здоровые семьи. Я улыбалась, хохотала и притворялась нормальной. Но я сравнивала каждого из них с ним.

Она вздыхает.

– У них не было ни единого шанса. Никто из них никогда не соответствовал. – Мой смех прерывается. – Насколько это глупо? С чем тут можно было сравняться? Я сказала себе, что все в порядке, это потому, что я была молода, когда полюбила его, а первая любовь всегда кажется больше, чем она есть на самом деле. Но увидеть его снова… – Мой голос снова срывается. – Все то же самое. То, как замирает мое сердце, когда он смотрит на меня. Все остальное исчезает. Семь лет, Кэсс. Семь лет терапии, двигалась дальше, строила новую жизнь, а он появляется на Мейн-стрит и разрушает все это за тридцать секунд. – Я вытираю глаза. – Почему все еще так больно?

– Потому что ты так и не разобралась. Не было ни ссоры при расставании, ни даже разговора типа «это не из-за тебя, а из-за меня». В один день он был рядом, а на следующий его уже не было. У тебя даже не было возможности попрощаться.

– Мне до сих пор кажется, что все произошло на прошлой неделе. И это напомнило мне, что я не просто потеряла его, мне пришлось пережить то, что произошло потом.

– Что ты имеешь в виду?

Шепот. Жалостливые взгляды. «Бедняжка Лили, влюбилась не в того парня». Со мной обращались как с глупой девчонкой, которая не знала ничего лучшего. Я не могла разглядеть в нем ничего, достойного любви, так что он, должно быть, сделал что-то, чтобы обмануть меня.

Разве не это утверждал Ронан?

Кэссиди на мгновение замолкает, держа меня за руку, пока я пытаюсь взять себя в руки.

– Что ты собираешься теперь делать?

– Я не знаю. – И это горькая правда. – Я не могу притворяться, что его здесь нет, или что при виде него не открываются все раны, которые, как я думала, я исцелила. Но я также не могу… – Я тяжело сглатываю. – Я не могу снова стать той девушкой. Той, которая думала, что любовь может все исправить.

– Тебе не обязательно быть такой. Тебе нужно быть той, кто ты есть сейчас.

– Я больше не знаю, кто я.

– Да, это так. Ты из тех, кто понимает, что любить кого-то и спасать его – не одно и то же.

– Иногда я вижу его в своем классе. – Признание выходит тихо. – Очевидно, не его, а переводных детей, которые приходят в середине года в слишком маленькой одежде и с пустыми коробками для ланча. Дети, которые вздрагивают от громких звуков, садятся сзади и пытаются исчезнуть.

Большой палец Кэссиди рисует круги на моей руке.

– А вот и этот мальчик, Маркус. Новенький в этом году. Тот же затравленный вид, что был у Ронана раньше. Каждый раз, когда я беру дополнительные закуски или проверяю, съедает ли он ланч… – У меня перехватывает горло. – Я вижу Ронана. Семнадцатилетнего, умирающего с голоду, и я снова пытаюсь спасти его через каждого ребенка, который заходит в мой класс.

– Это не так уж плохо.

– Разве? Это не значит, что он прав, и я спасаю людей, чтобы чувствовать себя хорошо? Может быть, вся моя карьера – всего лишь одна долгая попытка исправить то, что я не смогла исправить тогда.

– Или, может быть, – тихо говорит Кэссиди, – он научил тебя видеть детей, на которых все остальные не обращают внимания. Дело не в том, что у тебя комплекс героя, Лил, дело в том, что ты берешь свой опыт и используешь его, чтобы помешать кому-либо другому быть невидимым.

Раздается звонок в дверь, пиццу доставляют точно по расписанию. Кэссиди встает, чтобы ответить, а я сморкаюсь, пока она разговаривает с разносчиком. Когда она возвращается с коробкой, я в основном держу себя в руках. Комнату наполняет знакомый запах фирменного соуса Антонио.

Она не заставляет меня есть сразу. За окном идет дождь, капли бьют по стеклу в ровном, почти успокаивающем ритме. Я кладу голову ей на плечо, позволяя звуку омыть меня.

– Первая любовь всегда причиняет боль, Лили. Я понимаю это. Ты видела, в каком беспорядке я была, когда мы с Майком расстались. Но то, что было у вас двоих… это другое. Это был не просто школьный роман.

– Это преследует тебя.

– Да, это так. – Она сжимает мою руку. – И, может быть, это нормально. Может быть, некоторые вещи должны оставлять следы. Это не значит, что ты не двигаешься дальше. Это значит, что это имело значение.

Глава двадцатая
ЛИЛИ – 17 ЛЕТ

Старая текстильная фабрика поглощает свет. Даже на закате, когда угол наклона солнца означает, что его свет проникает через окна, тени не исчезают. Это почти так же, как если бы они просочились в камень и запятнали все, к чему прикасаются.

Я останавливаюсь у входа, сердце колотится, когда я поправляю рюкзак на плечах. Сегодня День Благодарения. Улицы пустынны, все попрятались по теплым домам, смотрят футбол и едят тыквенный пирог. Холод пробирается сквозь куртку, но я дрожу не из-за этого. Мама думает, что я поехала кататься после ужина. Если бы она знала, где я на самом деле, она бы посадила меня под домашний арест на месяц.

Ложь моим родителям беспокоит меня, но не так сильно, как осознание того, что он здесь… один.

Его заметки преследуют меня. То, как он пишет о Стейнбеке, и наблюдение за проносящимся мимо миром, когда ты прижат к стеклу. Я столько раз перечитывала то, что он оставил мне вчера, что эти слова врезались мне в память.

Том Джоуд знал, что в карманах нельзя носить ничего, кроме надежды. Каково это – наблюдать, как еда исчезает с витрин магазинов, в то время как твой желудок съедает сам себя. Он знал, каково это, когда люди смотрят прямо сквозь тебя, как будто бедность может заразить, если они будут смотреть слишком долго.

Еда в моем рюкзаке обжигает позвоночник. Индейка и картофель, завернутые в фольгу, суп в термосе и сохранившие тепло булочки. Я сунула их в свой рюкзак, пока мама отвлеклась.

Он, вероятно, откажется от них. Он всегда так делает поначалу.

Когда я впервые поняла, где он живет, я не спала несколько дней. Образ того, как он исчезает в этом скелете из кирпича и стали, преследовал меня. Потом он не пришел в школу, и я нашла его здесь, больного лихорадкой. Это напугало меня. Я была уверена, что если оставлю его, он умрет в одночасье, поэтому я убедила Кэссиди сказать, что переночую у нее, и провела с ним всю ночь.

Я следила за его температурой и постоянно давала ему пить, заставляя принимать Тайленол и беспокоясь о том, не дойдет ли дело до того, что мне придется вызывать скорую помощь. Я даже разработала план того, что скажу. Почему он прятался здесь и почему его родителей не было поблизости. К счастью, рано утром у него спала температура. Когда он вернулся в школу пару дней спустя, ни один из нас не упомянул об этом.

Мои шаги эхом отражаются от стен, пока я иду по заваленным мусором коридорам, пока не нахожу его на обычном месте. Офис на втором этаже, с наименьшим количеством разбитых окон. Он читает. Он всегда читает. Библиотечный экземпляр «Гроздьев гнева» прислонен к его коленям так, чтобы на него падали остатки света.

Он напрягается, когда я подхожу к двери, но не поднимает глаз. Заходящий солнечный свет освещает его профиль, углубляя впадины под скулами. На плече его толстовки новая прореха. Под глазами темные круги. Когда ветер завывает в окнах, он дрожит. Движение легкое, едва заметное, и от этого у меня болит сердце.

– Ты снова здесь. – Слова звучат тихо и грубо, не совсем враждебно, но близко.

Я сглатываю и облизываю губы.

– Ты тоже.

На его челюсти дергается мышца, но он не говорит мне уйти, просто опускает глаза обратно в свою книгу. Может быть, он думает, что если останется неподвижным достаточно долго, я убежу себя, что он всего лишь еще одна тень, и уйду.

Я делаю шаг вперед, рюкзак становится тяжелее с каждым моим движением. Я не подхожу к нему слишком близко. Я поняла, что ему нужно пространство вокруг, видимые выходы и знать, что он не в ловушке. Но достаточно близко, чтобы, когда я присаживаюсь на корточки и начинаю распаковывать вещи, аромат еды наполняет воздух между нами.

Его пальцы сжимают корешок книги. Он не смотрит на то, что я делаю, но его горло работает. Из термоса поднимается пар, принося ему аромат шалфея и розмарина. Это напоминает мне о доме, и тепле, и обо всем, чем это место не является. Интересно, хранит ли оно какие-нибудь воспоминания для него.

– Ничего особенного. – Это ложь. Мы оба это знаем. Это что-то особенное. Это ужин на День благодарения. Это доказательство того, что кто-то знает о его существовании. – Просто объедки, которые были бы потрачены впустую и выброшены.

Он не говорит ни слова, но глаза выдают его. Они тянутся к еде, а затем снова отворачиваются. От его упрямства мне хочется скрипеть зубами. Я заставляю себя набраться терпения и снова опускаю руку в сумку, чтобы вытащить книгу.

Это подержанный экземпляр «Гроздьев гнева». Уголки загнуты, но все страницы целы. Я нашла ее в Книгах Карсона на прошлой неделе и хранила, не зная, как он отреагирует на подарок.

– Библиотека в конце концов захочет вернуть свой экземпляр. – Я положила ее рядом с едой. – Я подумала, что ты захочешь свой собственный экземпляр. Для твоих мыслей. – Я видела, как он читает. Он не видит слов, он впитывает их всем своим телом, как будто пытается заползти в них и жить там.

Выражение его лица меняется, показывая тонкую трещинку в непроницаемой стене. Его взгляд перемещается на книгу, затем на меня, а затем снова отводится. Эта доля секунды раскрывает все. Там, конечно, есть чувство голода, но это не из-за еды.

– Почему?

Я могла бы солгать и излить банальности о праздниках или благотворительности, но я знаю, что и то, и другое заставит его отвергнуть меня и эту хрупкую… вещь, которая возникает между нами. Итак, я говорю ему правду.

– Потому что твои заметки о Томе Джоуде посвящены не только персонажу. Ты пишешь о голоде, потому что знаешь его. – Я делаю паузу, проверяя выражение его лица. Он остается неподвижным. – Ты не должен отдавать его обратно, когда не закончил говорить все, что хотел. И это твоя книга навсегда.

Краска заливает его щеки, пальцы на коленях сжимаются в комочки, и я готовлюсь к резким словам, приказывающим мне уйти, забрать мою еду, книгу и ненужное беспокойство. Он смотрит мне в глаза, и я почти вижу, как на его губах появляется выражение отказа, затем его взгляд снова переключается на книгу. Медленно, так медленно, что я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание и считаю секунды, он тянется к книге. Его движения медленные, нерешительные, возможно, он ждет, когда я выхвачу ее. Когда его пальцы касаются обложки, они дрожат. Он сгибает их и смотрит на меня.

– Поля чистые. – Я обхватываю колени руками, пытаясь стать меньше. – Ни с чьими мыслями не стоит спорить. Просто место для твоих.

Он открывает книгу так, словно держит в руках что-то священное. Его пальцы пробегают по пустым местам между абзацами, следуя словам, которые, я знаю, он уже выучил наизусть из библиотечного экземпляра. Света как раз хватает, чтобы увидеть, как движется его горло, и уловить, как его глаза скользят по страницам.

– Тебе следует уйти. – Его голос мягкий, в нем нет обычной защитной интонации. – Твоя семья…

– Они думают, что я у Кэссиди. – Я достаю свою собственную книгу – «Франкенштейн» Мэри Шелли. – Я могу остаться… если хочешь? Нам не обязательно разговаривать.

Он не отвечает мне, но откладывает библиотечную книгу и кладет на ее место новую, открытую на колени, его пальцы перелистывают страницы. Он шепчет, когда поворачивает их, и каждый звук эхом отдается в пустом пространстве между нами.

Я открываю свою книгу. Вместо того, чтобы читать, я наблюдаю за ним краем глаза, ожидая момента, когда он наконец потянется за едой. Это занимает больше времени, чем мне хотелось бы. Почти пятнадцать минут молчаливого чтения, прежде чем его рука вытягивается, мучительно медленно, и пальцы сжимают флягу с супом.

Он пьет его быстрыми, тихими глотками, чередуя с кусочками индейки. За все время он не произносит ни слова и не смотрит мне в глаза. Его бдительность никогда не ослабевает полностью, но напряжение в его плечах, кажется, немного спадает. И когда он, наконец, берет ручку и начинает писать, мое сердце замирает, и я опускаю глаза на открытую страницу передо мной.

Наблюдать, как он изливает слова на страницу, кажется слишком интимным, поэтому я тихо сижу здесь, уставившись в свою книгу, и говорю себе, что нахождение здесь – доказательство того, что кто-то знает о его существовании.

Глава двадцать первая
РОНАН

Я расхаживал по дому с тех пор, как ушла Лили, пытаясь отогнать воспоминания о ней, прижатой к стене, о вкусе ее губ и о том, как ее изгибы прижимаются к моим.

Прошло три часа. Из кухни в гостиную, в коридор и обратно. Мои ботинки оставили дорожку в пыли, которую я еще не убирал. Каждый раз, когда я прохожу мимо входной двери, моя рука тянется к замку, чтобы проверить его. … всегда проверяю.

От старых привычек трудно избавиться.

Затем я открываю окна. Все они закрыты… что я и так знал. Я проверил их уже дважды, но мои пальцы все равно проверяют защелки. Дом вокруг меня прочный, но я не чувствую себя в безопасности. Ничто не чувствует себя в безопасности, когда ее слова эхом отдаются в моей голове.

Ты просто напуган. Все еще чертовски боишься позволить кому-либо⁠…

Я прервал ее поцелуем. Заставил ее замолчать своим ртом, потому что услышать правду вслух было хуже, чем любую ложь, которую я мог сказать себе.

Мое отражение бросается в глаза в затемненном окне. Татуированный. Широкоплечий. Ничего похожего на мальчика, который привык плохо спать… Если не считать затравленного выражения моего лица. Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и закрываю глаза, чтобы не видеть этого.

Ее пульс под моей ладонью бился как у кролика. Ее сердце билось рядом с моим, когда я прижал ее к стене. На одну идеальную секунду она посмотрела на меня так, словно я все еще стоил того, чтобы меня спасли.

Это то, что пугает меня больше всего.

Я качаю головой и отталкиваюсь, направляясь на кухню. Электроприборы лежат там, где я оставил их вчера, тщательно разложенные, потому что контроль – это все, что у меня есть. Провода отсортированы по толщине, распределительные коробки сложены по размеру, инструменты разложены рядами. Все на своих местах…. Кроме хаоса в моей голове.

Около трех я перестаю убеждать себя, что мне следует лечь спать. Лестница в подвал скрипит, когда я несу вниз первую партию инструментов. Старая панель косится на меня со стены – крысиное гнездо из древней проводки, только и ждущее, чтобы сжечь это место дотла.

Я открываю крышку панели. Кто бы ни делал эту работу, его не волновало, что будет потом. Они просто хотели довести дело до конца и двигаться дальше, предоставив разбираться с последствиями кому-то другому.

Мои пальцы нащупывают приспособления для снятия проводов, и мышечная память берет верх. Тюрьма научила меня терпению. Строительные площадки научили меня точности. Оба научили меня тому, что если ты достаточно сосредоточен на предстоящей тебе работе, тебе не нужно думать ни о чем другом.

Режь. Очищай. Скручивай. Соединяй.

Ритм успокаивает. С каждым освобожденным проводом на одну опасность пожара меньше, и на одну вещь, которая может взорваться, меньше. Если бы только я мог так же легко удалить поврежденные части себя и заменить то, что сломано, чем-то, что работает.

Но люди не приходят с инструкциями по эксплуатации, а некоторые повреждения слишком глубоки, чтобы их можно было когда-либо достичь.

К тому времени, как рассвет проникает в окна подвала, разгоняя тени, я добиваюсь приличного прогресса. Половина проводки была удалена. У меня есть новые схемы, нанесенные и готовые.

Но я все еще чувствую, как ее пальцы запутались в моих волосах. Я все еще чувствую ее вкус на своем языке. И я до сих пор вижу ее лицо, когда сказал ей убираться.

– Рановато поднимать столько шума.

Я оборачиваюсь на голос. Том стоит наверху лестницы с двумя кружками кофе в руках.

– Увидел, что у тебя горит свет, а входная дверь не заперта. – Я вздыхаю. Я знал, что не должен был оставлять ее незапертой, когда выходил за инструментами, которые оставил в машине. Он спускается, осторожно ступая по истертым ступенькам. – Подумал, что тебе это может пригодиться.

Кофе, который он протягивает, черный и дымящийся на утренней прохладе. Я беру его, потому что отказ требует больше усилий, чем того стоит.

– Ты всегда проверяешь своих соседей на рассвете, или я особенный?

Он устраивается на старом деревянном ящике. Очевидно, он не планирует уходить в ближайшее время.

– Только тех, у кого такой голос, будто они пытаются разнести свой дом на части еще до восхода солнца.

Я возвращаюсь к зачистке провода, но чувствую на себе его взгляд. Это не то же самое, что когда Дэн наблюдал за мной на днях. Он искал слабость, доказательство того, что я все еще тот придурок, которого все помнят. Взгляд Тома другой. Он скорее оценивает, чем осуждает.

– Харрис тоже работал с раннего утра, – говорит он наконец. – Говорил, что утром все кажется выполнимым.

Приспособления для снятия проводов соскальзывают, едва не порезав мне руку.

– Ты хорошо его знал?

– Достаточно хорошо. – Он потягивает кофе, наблюдая за моей работой. – Достаточно, чтобы понять, что он был не из тех, кто легко принимает решения. Особенно такие, как это.

Я не прошу его объяснить, что он имеет в виду. Он все равно говорит мне.

– Мы иногда говорили о тебе. Он сказал, что в твоем мизинце больше порядочности, чем у большинства людей набирается за всю жизнь.

Мои руки неподвижны. Провод, который я держу, слегка дрожит.

– Он был неправ.

– Разве? – Том наклоняется вперед, упираясь локтями в колени. – Ты мог бы уйти из этого места. Никто бы не узнал. И все же ты здесь, делаешь свою работу, и не только это, ты делаешь ее правильно.

– Потому что я должен. Условия его завещания…

– Условия требуют, чтобы ты остался и сделал дом пригодным для жизни. Они не требуют, чтобы ты самостоятельно переделывал всю электрическую схему. На рассвете. Потому что ты не можешь заснуть.

Наблюдение происходит слишком близко. Я возвращаюсь к зачистке провода.

– Он что-то увидел в тебе. Что-то, во что стоит вложить. Во что стоит верить. Может быть, пришло время и тебе это увидеть.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не сорваться и не сказать ему, чтобы он убирался. Я сосредотачиваюсь на предстоящей работе.

– У тебя это неплохо получается. Где ты этому научился?

– В тюрьме. – Я вырываю это слово и жду, пока он придумает причину, чтобы уйти.

Он не уходит.

– Харрис упомянул, что ты учился. Он сказал, что у тебя есть инженерные способности и понимание того, как все сочетается.

Я бросаю ножницы на землю.

– Прекрати! Просто… прекрати.

– Прекратить что?

– Вести себя так, будто знаешь меня.

Он долго молчит, вертя в руках чашку с кофе.

– Ты прав. Я не тебя знаю. – Его голос не теряет своего спокойного, терпеливого тона. – Но я действительно знал Харриса, и я знал, как сильно его гложет то, что он не помог тебе, когда ты был в школе. Он сказал, что видел признаки, но не сводил их воедино, пока не стало слишком поздно, а к тому времени…

Мое горло сжимается от слов, которые я не могу произнести, воспоминаний, с которыми я не могу столкнуться, и осознания того, что Эдвардс оставил мне то, чего я не заслуживаю.

– У сообщества соседей будет свое мнение обо всей этой работе. – Теперь в его голосе слышатся юмористические нотки, когда он меняет тему. – Беверли уже крутится вокруг да около. Она будет следить за тобой.

– Пусть они посмотрят. Все будет в соответствии с разрешением.

– Я в этом не сомневаюсь. – Он встает, отряхивая невидимую пыль со штанов. – Я просто подумал, что должен предупредить тебя. Беверли все нравится определенным образом, и ты не совсем такой, какого она ожидала увидеть на этой улице.

– Я редко бываю тем, чего от меня ожидают.

Он смеется.

– Нет. – Что-то похожее на одобрение просачивается в его голос. – Ты определенно не такой.

Он направляется к лестнице, затем останавливается на полпути.

– Предложение выпить в пятницу все еще в силе.

Я не отвечаю, и через секунду он оставляет меня в покое.

Солнце поднимается все выше. Мой кофе остывает. Груда старых проводов растет. И теперь, когда Том ушел, вернулся голос Лили.

«Когда-нибудь тебе придется перестать наказывать себя за то, что ты выжил».

Эти слова напоминают мне слова Тома.

«Может быть, тебе тоже пора это увидеть».

Они оба неправы. Решения Эдвардса были приняты из чувства вины за то, что он не вмешался.

И Лили…

Как я и сказал ей, она увидела то, что хотела увидеть. Проект. Благотворительное дело, которое она могла бы уладить.

За исключением…

За исключением того, что то, как она поцеловала меня в ответ, не было похоже на жалость. То, как ее руки вцепились в мои волосы, звук, который она издала у моего рта, то, как она посмотрела на меня, когда я отстранился.

Ты лжешь. Мне. Себе.

– Пиздец. – Слово эхом отражается от стен.

Я соскальзываю вниз и сажусь на холодный пол, прислонившись спиной к стене, окруженный внутренностями дома, который я должен чинить. Мой телефон лежит на ящике с инструментами, экран темный. Сохранился только один контакт, и он принадлежит мужчине, который оставил мне этот дом. Но держу пари, я мог бы найти ее номер, если бы попытался.

Я мог бы позвонить ей. Сказать ей, что я сожалею о том, что был ублюдком, что так целовал ее и довел до слез. Я мог бы сказать ей правду.

Я в ужасе от того, что семь лет не изменили моих чувств к ней. В ту секунду, когда я увидел ее на Мейн-стрит, рухнули все стены, которые я построил. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать тем, кого она заслуживает.

Моя рука тянется к телефону, затем останавливается и падает обратно на колени.

Нет. Не сегодня. Сегодня я просто продолжу работать, продолжу дышать и продолжу пытаться забыть то, как она смотрела на меня.