Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"
Автор книги: Ли Энн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)
Глава сорок шестая
ЛИЛИ
«Я умирал, Лили».
Эти слова преследуют меня, пока я отъезжаю от парковки продуктового магазина. Я пытаюсь не обращать на них внимания. Мне нужно вернуться домой и решить, что я собираюсь делать с завтрашним заседанием школьного совета. Я должна сосредоточиться на спасении своей карьеры, вместо того чтобы погружаться в воспоминания о человеке, который продолжает разбивать то, что осталось от моего сердца.
Но его слова не отпускают меня.
«Я умирал, Лили».
В моем сознании возникает образ того момента, когда я видела его в последний раз, прежде чем все рухнуло. Та ночь на фабрике, когда я сказала ему, что уезжаю из города на неделю. То, как он стоял там, с холодным и жестоким голосом.
Я жму на тормоза, моя машина с визгом останавливается посреди улицы. Машина позади меня сигналит, разворачиваясь, водитель выкрикивает непристойности в окно. Я игнорирую его.
Потому что я смотрю на ту ночь под совершенно новым углом.
Дрожь в руках он скрывал, засовывая их в карманы. Пот выступивший у него на лбу, несмотря на декабрьский холод. То, как он слегка покачивался. Как он держался на расстоянии.
Я думала, что он устал, что он отталкивает меня, потому что напуган. Но было что-то еще. В его глазах было выражение, которое я тогда не могла истолковать. И теперь, оглядываясь на то воспоминание взрослыми глазами, я вижу это ясно. Он не просто расставался со мной, он прощался.
Правда накатывает на меня волнами, каждая затягивает меня глубже. На парковке он говорил не метафорически. Он говорил не об эмоциональной боли или чувстве потерянности. Он говорил мне правду.
Он буквально умирал.
Машины продолжают объезжать меня, сигналя клаксонами. Мои руки на руле дрожат. Мое зрение затуманивается по краям, и мне приходится усиленно моргать, чтобы сфокусироваться.
Делая глубокий вдох, я снова давлю на газ и съезжаю на обочину, пока не спровоцировала аварию, одновременно пытаясь не дать откровениям разорвать меня на части.
Я сижу там, двигатель работает на холостом ходу, дыхание вырывается короткими, неглубокими вздохами. Лобовое стекло запотевает с каждым выдохом.
Умирал.
Это слово продолжает повторяться в моей голове, и каждый раз, когда это происходит, еще одна деталь встает на место. Еще одно воспоминание меняет мою точку зрения. То, как он не позволил мне прикоснуться к нему на той неделе. Оправдания, почему я не могла навестить его. Как он перестал появляться в библиотеке, где мы обычно встречались.
Я думала, что я ему надоела, но теперь я совсем не думаю, что дело было в этом.
Он прятался.
Все эти годы… Я училась в колледже. Я стала учителем. Я пыталась помогать детям, которые напоминали мне о нем. И теперь…
Теперь я не уверена, что вообще что-то понимала о том времени.
Что, если жестокость, которую он проявил ко мне той ночью, была вовсе не жестокостью, а отчаянием? Что, если он отталкивал меня не для того, чтобы причинить боль, а чтобы защитить от наблюдения за ним…
У меня перехватывает горло. Я не могу закончить мысль. Я не хочу думать о том, какой, должно быть, была та неделя. Что бы произошло, если бы я осталась и разгадала его ложь?
Изменило бы это что-нибудь?
Насколько все было плохо? Насколько близко он был на грани? И почему… почему он решил, что оттолкнуть меня лучше, чем позволить мне помочь?
Гнев застает меня врасплох. Если он думал, что защищает меня, то лишил меня выбора. Он решил за нас обоих, с чем я могу справиться, а с чем нет. Сейчас он делает то же самое. По-прежнему хранит секреты и решает, какую правду мне позволено знать.
Я заставляю себя сделать вдох. Потом еще один. Мои руки все еще дрожат, когда я включаю передачу и снова трогаюсь с места, вливаясь в послеполуденный поток машин. Вместо того чтобы ехать по Мейн-стрит, я выбираю проселочные дороги. Таким образом, мне не придется проезжать школу, где, возможно, заканчивается моя карьера, и мне не придется видеть лица людей, которые, вероятно, уже распространяют по городу слухи о моем отстранении.
И тут я понимаю, где нахожусь. Впереди появляется старая фабрика, ее окна темнеют на фоне послеполуденного неба. И там, в тени, где я обычно оставляла свою машину, припаркована…«Хонда» Ронана.
Мое сердце замирает на мгновение, затем мчится наверстывать упущенное.
Почему он здесь? В том месте, где все между нами началось. Где это закончилось. Где…
Меньше двадцати минут назад я сказала ему держаться от меня подальше. Я ушла от него. Мне нужно восстановить стены вокруг своего сердца, чтобы я могла продолжать жить своей жизнью.
Но в тот момент все это не имело значения, и это не помешало мне поставить свою машину рядом с его машиной и заглушить двигатель. Если я сейчас уеду, то всю оставшуюся жизнь буду гадать, пытаясь понять, что же на самом деле произошло тогда. Я никогда не получу ответов на вопросы, которые у меня никогда не было возможности задать.
Мои пальцы крепче сжимают руль, и я делаю глубокий вдох, затем заставляю себя открыть дверцу и выйти на холодный воздух.
Идти туда – значит рисковать услышать то, что причинит мне еще большую боль, но не идти туда – значит жить без ответов вечно.
Когда я направляюсь ко входу, до меня доходит, что последние семь лет я изо всех сил старалась не проезжать мимо фабрики. Теперь я понимаю почему. Какая-то часть меня знала, что я не смогу встретиться с этим местом без того, чтобы оно не разбередило старые раны, которые я залатала и сказала себе, что они исцелены.
Сорняки пробиваются сквозь трещины в земле, и я осторожно ступаю, направляясь в комнату, которую он считал своей. Я стараюсь не думать. Я не хочу позволять чему-либо взять верх, кроме необходимости понять.
Дойдя до двери в его комнату, я останавливаюсь.
Ронан лежит на полу у стены, где он обычно сидел. Его руки прижаты к земле, пальцы широко растопырены. Его плечи сгорблены так сильно, что позвоночник изгибается. Голова опущена, лицо скрыто.
Но именно от его рук у меня перехватывает дыхание. Они кровоточат. Ободранные, кончики пальцев темные от крови и грязи.
На мгновение время скачет, и мужчина, которым он является сейчас, накладывается на мальчика, которым он был раньше.
Восемнадцатилетний и отчаявшийся. Двадцать пять лет уже, и он все еще в бегах.
Мое сердце колотится о ребра. Каждый удар причиняет боль. В горле стоит комок, который я не могу проглотить.
Он выглядит… сломленным. То, как он замкнулся в себе, дрожь, которую я вижу в его плечах.
Вот что сделало с ним возвращение сюда. Что бы он ни искал, что бы ни надеялся найти, ясно, что он этого не нашел. И теперь я здесь, собираясь потребовать ответов, которые он не хочет мне давать.
Но они мне нужны. После семи лет непонимания, построения своей жизни на предположениях, которые, возможно, были совершенно неверными, мне нужно знать правду.
– Что значит – ты умирал?
Вопрос отражается от стен. Он не двигается, но я вижу, как по нему пробегает волна напряжения. Его плечи сжимаются. Его пальцы сильнее прижимаются к земле, и вокруг ободранных ногтей проступает свежая кровь.
Я делаю еще один шаг вперед.
Комната кажется меньше, чем я помню, или, может быть, я просто теперь лучше все осознаю. Разбитые окна. Холод. Пространство между нами.
– На парковке. – Мой голос звучит ровно, удивляя меня своей твердостью. – Ты сказал, что умираешь. Скажи мне, что ты имел в виду.
Его голова поворачивается ко мне. С полминуты он просто смотрит на меня, и я вижу, что он решает, отвечать или нет. Его глаза темные. В них есть дикость, которую я узнал по той прошлой ночи. Это взгляд животного, загнанного в угол, которому некуда бежать.
Он облизывает губы языком. Когда он наконец заговаривает, его голос звучит грубо.
– Это больше не важно.
Конечно, это важно! Зачем он вообще это сказал?
– Семь лет, Ронан. – Мой голос повышается, несмотря на мои усилия контролировать его. – Семь лет непонимания, почему ты стал таким жестоким. И теперь ты говоришь мне, что умирал?
Все признаки, которые я, должно быть, пропустила. Если бы я присмотрелась внимательнее, я бы увидела это… не так ли? Может быть, я не должна была это видеть. Может быть, в этом и был смысл.
– Тебе не стоит этого знать, Лили. – Его голос становится еще тише, почти мольбой. – Некоторые истории лучше похоронить и забыть. Развернись. Уходи. Притворись, что никогда меня не встречала.
– Это не твой выбор. – Я прохожу глубже в комнату. – Больше нет. Если я тебе когда-нибудь была небезразлична, ты мне скажешь. Что произошло на самом деле, Ронан?
Даже если правда разрушит все, что, как я думала, я знала о нас. Мне нужно знать.
Глава сорок седьмая
РОНАН
– Нет. – Слово прозвучало отрывисто, окончательно. – Мы этого делать не будем.
Все во мне говорит мне уйти, убраться подальше, пока она не сняла защиту, на создание которой я потратил большую часть своей жизни.
– Ронан.
– Чего ты хочешь от меня, Лили? – Я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь, мне нужно избежать того, как она на меня смотрит. – Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что все в порядке? Как сложилась моя жизнь, когда я вышел? Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что тюрьма все исправила?
– Я хочу, чтобы ты сказал мне правду.
Смех, который вырывается наружу, нестройный и резкий.
– Правду? Когда, черт возьми, правда хоть что-нибудь исправляла?
– Когда есть ложь?
Она метает слова, как стрелы, и каждое попадает в цель. Я смотрю в окно, куда угодно, только не на нее.
– Иди домой, Лили. – Я говорю так, словно все контролирую.
– Нет. – Одно слово. Острое, как лезвие. – Ты не сможешь снова меня прогнать. Не в этот раз.
– Как ты думаешь, что знание изменит? – Я поворачиваюсь к ней лицом и выпускаю гнев, бурлящий во мне, потому что это легче, чем все остальное, бурлящее внутри. – Ты действительно думаешь, что от понимания станет лучше? Чтобы было меньше больно? Или чтобы хоть что-то из этого было в порядке вещей?
– Думаю, я заслуживаю знать настоящую причину, по которой ты меня оттолкнул. – Ее голос дрогнул, прежде чем она взяла себя в руки. – Почему ты заставил меня думать, что все это ненастоящее, и почему ты даже не взглянул на меня в зале суда.
– Потому что от одного взгляда на тебя я бы, блядь, умер! – Мой крик эхом отражается от стен.
Между нами воцаряется тишина. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я зажмуриваюсь, но уже слишком поздно брать свои слова обратно.
– Что случилось? – Звук ее шагов предупреждает меня о ее приближении. – Тогда, перед моим отъездом, кое-что изменилось. Ты был другим последнюю неделю занятий в школе перед рождественскими каникулами. Пожалуйста, Ронан. Расскажи мне, что произошло.
– Не надо. – Но слишком поздно, потому что стены уже рушатся.
– Расскажи мне.
Мои глаза распахиваются.
– Ты хочешь знать? Ты действительно хочешь знать, Лили? – Ярость нарастает. – Ладно. Когда я закончу, не говори, что я, блядь, не давал тебе шанса уйти. – Я выдерживаю ее взгляд, заставляя себя не отводить глаза. – Ты помнишь тот день, когда я должен был встретиться с тобой в библиотеке? Я остался в конце прохода и сказал тебе, что у меня есть дела. Ты помнишь это? Причина, по которой я не остался, заключается в том, что Дэн Хартман и его товарищи по команде поймали меня до того, как я туда добрался. Они затащили меня в раздевалку, а потом вшестером удерживали на месте, пока Дэн доказывал, как сильно этот город ненавидит, когда в их школе учатся такие отбросы, как я.
Я вижу, как ее грудь замирает на вдохе.
Я поклялся, что никогда не позволю ей узнать об этом.
– Они точно знали, куда бить. – Я прижимаю руку к боку, где были самые серьезные повреждения. – Футболисты довольно хорошо понимают механику тела. Ребра. Почки. Печень. Дэн знал, как пользоваться кулаками. Он бил меня, пока я не почувствовал, как что-то хрустнуло. Они сломали мне ребра и проткнули что-то внутри. – Мой голос понижается, когда я вспоминаю. – Это было плохо. Так плохо, что я нуждался в медицинской помощи.
– Почему ты не…
– Что? Позвал на помощь? – Мой голос холодный, острее лезвия ножа. – Ты думаешь, я должен был пойти в отделение неотложной помощи и объяснить, как звездный квотербек их школы решил избить меня? Позволить им начать задавать вопросы о том, кто я такой? Откуда я взялся? Кому они должны позвонить?
В ее глазах появляется понимание. За ним следует ужас.
– Ты хочешь больше правды, или этого достаточно? – Я не жду ее ответа. – Все, что касается меня, было подделано. Каждый листок бумаги. Каждый документ. Все мое гребаное существование здесь было построено на лжи. Единственное, что было настоящим, – это мое имя.
Она делает шаг назад, прижимая руку к горлу.
– Что?
– Мои школьные записи, контактная информация. Все это. – Кажется, я не могу унять дрожь в руках, поэтому сжимаю пальцы в кулаки. – Один визит в больницу, и они бы узнали. Один телефонный звонок, и весь карточный домик, который я построил, развалился бы.
– Но … как ты…
– Откуда я узнал, как подделывать документы? – Снова раздается смех. – Точно так же я научился подделывать рецепты, когда не мог дышать от боли. Точно так же я научилась делать все, наблюдая, как парень моей матери уничтожал ее кусочек за кусочком, пока не осталось ничего, кроме нужды.
Я смотрю, как эти слова падают на землю, и вижу, как на ее лице в тот момент появляется понимание. Ее рука все еще прижата к горлу, пальцы прижаты там, как будто ей не хватает воздуха.
– Твоя мама…
– Была наркоманкой, да. – Правда ожигает. – А Рик? Ну, он убедился, что она такой и останется. Он держал ее зависимой и напуганной. Убедился, что она по-прежнему предпочитает таблетки еде, квартплате и мне.
Я обхватываю себя руками.
– Я научился рано. – Кажется, что каждое слово вырывается из меня. – Как подделывать рецепты. Как придерживать ее волосы, когда ее рвало. Как очистить кровь, когда Рик решил, что она не уделяет ему достаточно внимания. Как воровать в аптеках, когда ей нужно больше, чем разрешено рецептами.
Ее рука перемещается от горла ко рту, но я не могу перестать говорить. Я больше не могу держать это в себе.
– Я сбежал, когда мне было четырнадцать, после того, как Рик сломал ей руку и у нее случился передоз. Она снова предпочла его мне …. – Мой смех прерывается. – Но я взял с собой навыки, которым научился. Я подделывал документы, создавал новые истории и убедился, что я невидим. Я остался в школе и пытался учиться, чтобы однажды сбежать от всего. Когда люди присматривались слишком пристально, я двигался дальше и начинал снова. Пока Дэн и его ребята не напомнили мне, что происходит с такими людьми, как я, которые пытаются найти свое место там, где им не место.
Я прижимаю руку к боку, где был самый сильный перелом, фантомная боль снова пронзает меня. – Ты не выживешь при таких внутренних повреждениях без посторонней помощи. С каждым вдохом мне казалось, что я тону, как будто в моих легких было стекло. Я чувствовала, как что-то разрывается внутри, кровоточит там, где не должно. Я знал … Я знал, что у меня ничего не получится.
– Должно быть, это было…
– Что? Варианты? – Я качаю головой. – Я не мог дышать правильно, не мог сделать полный вдох без пронзающей меня боли. Я не мог спать лежа. Мне приходилось сидеть, прислонившись к стене. Каждый день был хуже предыдущего. Из-за кашля пошла кровь. Темная кровь, такая, которая означает внутреннее кровотечение.
Я задерживаю дыхание, выдавливая слова.
– И таблетки. … Я начал с того, что принял ровно столько, чтобы снять напряжение. Но я слишком быстро привыкал к ним. Одна превратилась в две. Две превратились в четыре. Вскоре я уже принимал их просто так. И я начал видеть в своем отражении тот же голод, который раньше видел в ее глазах.
Глаза Лили наполняются слезами. Теперь она дрожит, обхватив себя руками, бессознательно повторяя мою позу.
– Но к тому времени это уже не имело никакого значения, потому что я уже умирал. Инфекция распространялась по моему телу. Температура с каждым днем становилась все выше. К концу я едва мог ходить.
– Ронан…
Я не даю ей заговорить.
– Итак, я оттолкнул тебя. Я заставил тебя поверить, что ты ничего не значишь, потому что не мог позволить тебе наблюдать за тем, что надвигалось. Я не хотел, чтобы ты видела, как я угасаю, как это сделала она. И я чертовски уверен, что не хотел, чтобы ты видела, как я становлюсь тем, кем поклялся никогда не быть.
Она издает тихий, обиженный звук, протягивает ко мне руку, прежде чем опустить.
– А потом ты ушла, и я сказал себе, что это к лучшему. – Мой голос смягчается. – Но чем ближе я подходил к концу, к смерти … Я был один и не мог…
– У Фельдмана. – Она произносит это так тихо, что между нами едва заметно расстояние.
– Да. Хотя и не по тем причинам, о которых они говорили. Я не был очередным наркоманом, который хотел украсть, чтобы продать это и получить дозу. Я не мог … Я не мог позволить тебе найти меня здесь, Phare. Я не мог допустить, чтобы здесь закончилась моя история.
– Что ты имеешь в виду?
– Я тонул в собственной крови. Откашливался каждые несколько часов. Из-за инфекции у меня была такая высокая температура, что у меня начались галлюцинации. – Я делаю глубокий вдох, который ощущается как глотание стекла. – Все, о чем я мог думать, это о том, что именно ты найдешь меня, когда вернешься. Если бы запах не привел кого-нибудь другого первым. Ты бы пошла искать меня и обнаружила … Я не мог так поступить с тобой.
Она делает шаг вперед. Я заставляю себя не отступать.
– Итак, я выбрал другую концовку. Я потащился к Фельдману и включил все гребаные сигнализации, которые там были, чтобы быть уверенным, что они меня найдут. Я позволял им писать любую историю, которая имела смысл. Наркоман? Конечно. Вор? Абсолютно. Преступник? Если они хотели меня так называть. Все, что угодно, только не оставить тебя искать здесь то, что от меня осталось.
– Ты не имел права! – Она повышает голос. – Не имел права делать этот выбор за меня.
– Правда? – Мой голос становится жестче. – Я не имел права ожидать, что ты будешь смотреть, как я умираю. Я не имел права позволять тебе растрачивать свой свет, пытаясь спасти того, кто уже был мертв. – Я отворачиваюсь от боли в ее глазах. – Однажды я уже пережил эту историю. Я видел, как ее пережила моя мать. Я жил со шрамами от этого. Я не собирался позволять тебе носить их еще и на себе.
– Значит, вместо этого ты выбросил все, что у нас было.
– Это был единственный способ уберечь тебя от поисков и обнаружения моего тела после…
– Это был не твой выбор!
– Это было лучше, чем наблюдать, как ты понимаешь, что у всего этого есть срок годности.
Глава сорок восьмая
ЛИЛИ – 18 ЛЕТ
Стук в дверь моей спальни начинается еще до того, как я заканчиваю распаковывать вещи.
– Лили? – Голос мамы доносится из леса. – Только что звонила Беверли Уолш. Нам нужно поговорить.
Тон ее голоса заставляет меня остановиться, в одной руке я все еще держу свитер, который только что достала из чемодана. Если звонит Беверли Уолш, значит, произошло что-то, по поводу чего у нее есть свое мнение. Она никогда не тратит время на распространение того, что считает скандальными новостями. Хотя я не уверена, зачем мне нужно об этом слышать.
– Что случилось? – Я открываю дверь и вижу, что там стоят оба моих родителя. Мамины губы сжаты в тонкую линию. Папа выглядит… разочарованным.
– Ты тайком выбиралась из дома, чтобы провести время с парнем? – Мамин голос напряжен.
Мое сердце замирает. Они знают. Но как и что именно они знают?
– Прежде чем ты даже подумаешь о том, чтобы солгать нам, ты должна знать, что Беверли утверждает, что Эми Уилсон видела тебя с ним. – Глаза мамы сужаются. – На одной из закрытых фабрик … Несколько раз. Сейчас об этом говорит весь город.
Свитер выскальзывает из моих пальцев. Я ловлю его, прежде чем он падает на землю.
– Это не имеет значения. Я с ним больше не встречаюсь.
– Конечно, это имеет значение! Ты лгала нам каждый раз, когда выходила куда-нибудь? – В голосе отца нет обычной теплоты. – Все те разы, когда ты говорила, что занимаешься с Кэссиди? Она прикрывала тебя?
Я ничего не говорю. Мне нужно знать, что им известно, прежде чем я открою рот и совру.
– Ответь мне, Лили!
– Да, но больше нет. Он не хочет видеть…
Мама издает звук, как будто я ее ударила.
– Ты хоть представляешь, насколько это было опасно? Этот мальчик…
– Ты ничего о нем не знаешь! – воскликнула я.
– Мы знаем, что он был арестован.
Воздух покидает комнату.
– Что?
– Он вломился в магазин Фельдмана в пятницу вечером, – говорит папа. – Ему удалось включить все сигнализации в заведении. Когда полиция нашла его…
– Нет! Ни за что! Ронан не такой. Это не… он бы не…
– Он был очень болен. Им пришлось отвезти его в больницу. – Слова мамы отрывистые и сердитые. – Потом они отвезли его в участок. Обвинения серьезные. Взлом с проникновением. Кража. Наркотики.
– Наркотики? – Я цепляюсь за дверной косяк.
– Как долго ты нам лжешь? – Мама требует ответа.
Я не отвечаю ей. Мой разум пытается осмыслить то, что они мне говорят.
Больница. Арест. Наркотики.
– Мне нужно его увидеть.
– Ни в коем случае! – Мама повышает голос. – Ты и близко не подойдешь к этому мальчику. Ты хоть представляешь, что люди говорят о тебе?
– Мне все равно, что они говорят!
– Ну, тебе следовало бы. – Мама подходит ближе. – Мне сказали, что от этого мальчика одни неприятности с тех пор, как он появился в городе. Вероятно, он использовал тебя все это время. Ты давала ему деньги?
– Он бездомный! – Слова вырываются у меня сами собой. – Он спал на той фабрике, потому что ему больше некуда было пойти, а не для того, чтобы накуриться! Он умирал от голода и холода, и никому не было дела!
Наступает тишина, и они оба пристально смотрят на меня.
– Я приносила ему еду и одеяла, и мне пришлось бороться, чтобы заставить его принять даже это. – Мои губы дрожат, и я прикусываю нижнюю.
– Как долго? – Гнев покинул папин голос, и вопрос звучит мягко.
– С тех пор, как он приехал сюда. Где-то в сентябре. – Мой голос дрожит. – Ему… ему нужна была помощь, но он не просил об этом. Мне потребовались недели, чтобы заставить его поговорить со мной. Доверие ко мне заняло еще больше времени. Он заставил меня пообещать никому не рассказывать. Я знала, что если нарушу это обещание, он никогда больше не заговорит со мной. И мне нужно было убедиться, что с ним все в порядке. … Я не могла… Я… – Я быстро моргаю, сдерживая слезы.
– О, Лили. – Мама протягивает руку и касается моей щеки. – Ты должна была сказать нам.
– Ты бы не поняла, и он бы снова сбежал. Он… он просто хотел ходить в школу, и учиться, и читать, и… – Я смахиваю слезы. – Ты бы просто увидела то, что видят все остальные.
– И что ты видела? – В голосе отца есть что-то, чего я не могу понять.
– Того, кто пишет стихи и читает все, что попадается под руку. Кто… – Снова слезы. Снова сердитое фырканье. – Кто-то, кто смотрел на меня так, словно я была самым красивым существом, которое он когда-либо видел.
Мамина рука находит мою.
– Судебное заседание завтра утром.
– Завтра? Но это…
– Они быстро продвигают это дело. Мэр хочет сделать его примером для всех, кто думает, что им могут сойти с рук кражи и наркотики.
Сделать его примером?
– Мне нужно быть там. – Я вздергиваю подбородок, вызывая их на спор. – Вы можете отстранить меня после. Заберите мою машину, не дайте мне видеться с Кэссиди. Мне все равно. Я приму любое наказание, какое вы захотите. Но я собираюсь быть там. Он должен знать, что я не бросила его.
Они обмениваются взглядами, затем папа кивает.
– Мы все пойдем.
Я не сплю этой ночью.
На следующее утро здание суда переполнено. Весь город здесь, наблюдает, ждет и перешептывается, прикрыв рот руками. Эми сидит рядом с матерью, их одинаковые жемчужные ожерелья поблескивают, когда они наклоняются поближе, чтобы поговорить. Дэн Хартман и его семья стоят впереди, рука отца лежит у него на плече, как будто он гордится тем, что его сын является свидетелем правосудия.
Двери открываются, и мой желудок переворачивается.
Он выглядит неправильно. Бледный и худой, под глазами темные круги. Его руки скованы перед собой наручниками, и оранжевый комбинезон свисает с него. Почему-то он выглядит моложе своих восемнадцати лет.
Он не поднимает глаз и не проверяет обстановку, следуя за офицером, который ведет его через комнату. Его голова все время опущена.
Мои пальцы впиваются в бедра, пока обвинение рассказывает о его употреблении наркотиков.
Наркотики.
Неужели я была слепа все это время? Я пропустила знаки? Или я видела только то, что хотела видеть?
Голос прокурора разносится по залу суда, когда он рассказывает о том, как подавать примеры, посылать послания молодому поколению и что происходит с людьми, которые думают, что могут забрать то, что им не принадлежит. Он не упоминает, что Ронан бездомный или что он болен. Он не ссылается ни на что, что могло бы заставить его казаться чем-то иным, кроме угрозы для города.
Следующим выступает адвокат Ронана. Он рассказывает об обстоятельствах, в которых оказался Ронан, о его бездомности и о том, что он мальчик, который нуждался в помощи и не нашел ее. Но лицо судьи остается бесстрастным. Ясно, что он уже принял свое решение.
Пять лет.
Мамина рука находит мою, крепко сжимает. Комната кружится. Кровь шумит у меня в ушах, заглушая все, кроме этих двух слов.
Где-то позади меня кто-то шепчет:
– Хорошо. Так ему и надо.
Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. Вероятно, это Беверли Уолш, или мама Эми, или кто-то другой, кто предпочел бы запереть его, чем признать, что они подвели его.
Я вскакиваю на ноги.
– Ронан!
Он не реагирует на мой окрик, встает, когда ему говорят, не оборачиваясь, и выходит между охранниками.
Я добегаю до туалета за несколько секунд до того, как меня тошнит. Мои колени ударяются о плитку с такой силой, что остаются синяки, и я радуюсь боли, потому что она отвлекает меня от ощущения, что мое сердце словно вырывают из груди. Рыдания вырываются наружу уродливыми, надломленными звуками, которые наполняют комнату.
Дверь за моей спиной открывается, и появляется Кэссиди. Ее руки обвиваются вокруг меня, и я разбиваюсь вдребезги.
– Он не смотрел на меня. – Слова вырываются между всхлипываниями. – Он даже не… … Как он мог…
Она ничего не говорит, обнимая меня, пока я разваливаюсь на части, и мир рассыпается в прах вокруг меня.
– Я люблю его. Я любила его. Я любила его, а он даже не взглянул на меня.
Я не помню, как вышла из здания суда или как ехала домой. Я не помню ничего, кроме того, как он выглядел в этом комбинезоне, и каким он был одиноким, и как он вел себя так, словно меня не было рядом, в пределах досягаемости, готовой поддержать его.
В тот вечер я говорю своим родителям, что мне нужно кое-что сделать. Они, должно быть, видят что-то в моих глазах или слышат это в моем голосе, потому что они говорят мне не задерживаться и отпускают меня.
Я еду на фабрику.
Без него пространство кажется неправильным. Одеяла все еще там, сложенные так, как он их всегда оставлял. Он проявил к ним больше заботы, чем кто-либо когда-либо проявлял к нему. Все в точности так, как было, когда я видела его в последний раз.
Я пересекаю комнату, луч моего фонарика падает на битое стекло, и останавливаюсь рядом с тем местом, где он сидел, прислонившись к стене, с книгой на коленях. Присев, я нащупываю пальцами незакрепленный кирпич и вытаскиваю его. В щели за ним застрял пластиковый пакет.
У меня дрожат руки, когда я достаю его.
Внутри пластикового пакета маленькая коробочка, а внутри – его сокровища. Каждая записка, которую я когда-либо писала ему. Записная книжка, которую я купила ему на день рождения, исписана его красивым почерком – стихи, мысли, частички его души, которые он никогда никому больше не показывал. И экземпляр «Гроздьев гнева», который я ему дала.
Я опускаюсь на землю, прижимая его к груди, и даю волю слезам. Я плачу до тех пор, пока у меня не горят глаза и не начинает пульсировать в голове, затем аккуратно складываю все обратно в коробку и несу ее к своей машине.
Вернувшись домой, я сажусь за стол, держу коробку у локтя и пишу слова, которые, я знаю, никогда не отправлю. Я изливаю все, что не смогла сказать ему в зале суда. Все, что я хотела бы, чтобы он позволил мне сказать.
Но правда в том, что он ушел, и я не знаю, был ли он когда-нибудь на самом деле здесь с самого начала.
Слезы падают на бумагу, размазывая чернила, а за моими окнами сияют звезды, как будто они не знают, что моему миру только что пришел конец.
Последние слова, сказанные о нем, вертятся у меня в голове.
«У некоторых историй не бывает счастливого конца».
Я просто никогда не думала, что наша будет одной из них.
